Ад
Я не помню, как именно это произошло.
Нет, вру. Помню. Помню всё, до последней секунды, до последнего вздоха, до последнего удара — того, который уже не удар, а просто… остановка. Как часовой механизм, в котором лопнула последняя пружина, и стрелки замерли, и тишина встала, и больше ничего не случилось. Никогда.
Но сначала — до этого — была жизнь. Обычная, тёплая, грязная, с запахом хлеба на кухне и с дождём за окном, с мокрыми кроссовками в коридоре и с котом, который спал рядом с батареей, свернувшись в круг, будто ему было тесно в целом мире. Была жизнь, и я в ней жил, и мне казалось, что это будет всегда. Не в смысле «я не умру» — нет, я знал, что умру, все знают, это даже не мысль, это так, фон, шум в ушах, который привыкаешь не слышать. Мне казалось, что это будет всегда — в другом смысле. Что жизнь будет всегда *жизнью*. Что после неё будет что-то… продолжение. Переход. Дверь. Что-то.
А получилось — ничего.
Первое, что я ощутил, — отсутствие пола.
Не в том смысле, что я падал. Нет. Я не падал, не летел, не парил. Я просто… был. Стоял? Сидел? Лежал? Я не знал, потому что не было тела, которое могло бы стоять, сидеть или лежать. Было что-то, что я по привычке называл «я», но у этого «я» не было ни рук, ни ног, ни глаз, ни ушей. Было только сознание — голое, без оболочки, как улитка, которую вытащили из раковины и оставили на стекле. Мягкая, влажная, беззащитная.
Я попытался посмотреть по сторонам. Не получилось — не было глаз. Попытался услышать. Не получилось — не было ушей. Попытался крикнуть — и вот тут случилось самое страшное.
Я крикнул. Я точно крикнул — я почувствовал, как что-то внутри меня напряглось, как будто диафрагма, которой у меня больше не было, всё-таки сократилась, и звук пошёл, пошёл… и исчез. Не ушёл в тишину, не растворился в пространстве — исчез, будто его никогда не было. Будто я сделал вдох, а выдохнуть забыл. Забыл, как выдыхать. И теперь этот выдох сидит во мне, как камень в горле, и не может ни выйти, ни провалиться глубже.
Звука нет. Совсем. Я пробовал ещё и ещё — кричал, шептал, мычал, стучал (чем? не знаю, но стучал), и каждый раз — одно и то же. Ничего. Пустота не отражает, пустота не поглощает. Пустота просто есть, и в ней нет места для звука, потому что звуку нужно пространство, а здесь нет пространства. Здесь нет ничего.
Второе, что я ощутил, — отсутствие температуры.
Это странно. Страннее, чем отсутствие тела. Вы помните, каково это — чувствовать температуру? Нет, вы не помните. Вы её не замечаете, как не замечаете воздух, пока им не перестаёте дышать. Холодный кафель под ногами зимой. Горячий чай, от которого дышишь через губы. Ледяная ручка двери в декабре, к которой кожа прилипает на мгновение, прежде чем вы дёргаете руку. Тёплый лоб ребёнка, когда вы проверяете, не жарко ли ему. Тёплый. Тёплый.
Здесь нет тёплого. Здесь нет холодного. Здесь нет никакого. Как будто меня поместили в субстанцию, у которой нет свойства температуры — не ноль градусов, не бесконечность, а просто отсутствие самого понятия. Как если бы вы спросили у камня: «Какой ты на вкус?» — и камень бы не ответил, не потому что не может, а потому что вопрос не имеет смысла. Так и здесь: «Какая здесь температура?» — вопрос, который повисает в пустоте и не находит, за что зацепиться.
Я помню тепло. Я тоскую по теплу. Не по огню, не по солнцу — по простому, бытовому, глупому теплу: по ладони, которую кладёшь на батарею, и она медленно нагревается, и ты чувствуешь, как кровь приливает ближе к коже, и тебе хорошо, просто хорошо, без причины, просто потому что тепло. Здесь нет этого. И я знаю теперь — я буду знать всегда — что тепло было не просто ощущением. Оно было присутствием. Чьим-то. Чего-то. Тепло было доказательством того, что мир меня касается. Что я не один.
Здесь я один.
Третье, что я ощутил, — время. Вернее, его отсутствие.
Сначала я пытался считать. Раз, два, три… На «семь» я понял, что считаю не секунды, а что-то другое — может быть, мысли, может быть, вздохи (которых нет), может быть, просто удары того, что раньше было сердцем. Но это не помогало, потому что каждый счёт был одинаковым, и между «раз» и «два» не было промежутка, и между «два» и «три» тоже, и всё это было не время, а просто… ряд. Ряд чисел, который я складывал в пустоте, как камешки на берегу, которого нет.
А потом я перестал считать. И тогда началось настоящее.
Без времени воспоминания перестали быть прошлым. Они пришли сюда, как приходят гости, которые не стучат — просто вдруг стоят в комнате и смотрят на тебя. Не влетают, не проносятся перед глазами, как в кино, нет — они оказываются рядом, как будто всегда здесь были, просто я их раньше не замечал. И они не картинки, не звуки, не запахи — здесь нет ни глаз, ни ушей, ни носа. Они ощущения. Чистые, голые, без оболочки. Как я сам.
Первое воспоминание: мать.
Не лицо, не голос, не руки. Мать. Та, которая была до всего. До первого вдоха, до первого крика, до первого страха. Она была стеной, за которой ничего не могло случиться. Я не помню, как это чувствовалось, — нет, вру, помню, и именно поэтому так больно. Это было ощущение, что ты не можешь упасть, потому что кто-то стоит рядом и не даст. Не потому что он сильный — а потому что он есть. Его присутствие — это и есть пол, и стены, и потолок, и воздух. Когда мать рядом, мир не может обвалиться.
А потом мир обвалился. Не сразу, не в один день — медленно, как дом, у которого гниёт фундамент: сначала трещина на стене, потом перекосившаяся дверь, потом скрип половиц, и ты живёшь в этом доме и не замечаешь, потому что привык. А потом — обвал.
Мать умерла. Я был рядом. Я держал её за руку — помню, рука была тонкая, почти прозрачная, и под кожей бились вены, как нити, в которых ещё осталось немного жизни, совсем немного, как последняя вода в пересыхающем ручье. Я держал, и она сжала мои пальцы — слабо, так слабо, что я не сразу понял, было ли это вообще движение или просто судорога. И потом — отпустила.
И вот что я понял здесь, в пустоте: я не тогда потерял её. Я потерял её раньше. Гораздо раньше. Я потерял её в каждый день, когда не позвонил. В каждый вечер, когда подумал «завтра» и не сделал «сегодня». В каждый праздник, когда послал открытку вместо того, чтобы приехать. Я думал, что она будет всегда — не в смысле «бессмертная», а в смысле «есть время». Есть время позвонить. Есть время приехать. Есть время сказать.
Времени не было. Оно закончилось, и я этого не заметил, потому что был занят. Занят чем? Не помню. Здесь, в пустоте, все мои «важные дела» растворились, как соль в воде, и от них не осталось ничего — ни вкуса, ни запаха, ни осадка. Они были ничем. Они всегда были ничем. А мать была всем, и я это понял, когда стало поздно. Когда стало навсегда поздно.
Воспоминания идут не по порядку. Они не стоят в очереди, как вежливые люди, — они наваливаются, как волны, и каждая накрывает меня с головой, и я тону в них, и нет дна, и нет поверхности, и я не знаю, где «я» и где воспоминание, потому что граница стёрлась, и я есть это воспоминание, и оно есть я, и мы не разделимы.
Вот — отец.
Он учил меня ездить на велосипеде. Помните это чувство? Когда колёса ещё шатаются, и руль дрожит, и ты ещё не умеешь, но уже едешь, и мир несётся мимо, и ветер в лицо, и страх — сладкий, щекочущий страх, — и позади кто-то бежит и держит за седло, и ты знаешь: если что — поймает. Он поймает. Он не даст упасть.
А потом он отпустил. Не тогда, на велосипеде — тогда он отпустил седло и побежал рядом, и ты ехал сам, и это было счастье. Он отпустил позже. Отпустил, когда я перестал приходить. Когда я перестал звонить. Когда я сказал: «Пап, я занят», — и это была правда, я был занят, но теперь, здесь, я понимаю: я был занят ничем. Был занят тем, что не имело значения. Не имело никакого значения. И отец сидел один в пустой квартире, и чай остывал на столе, и телевизор бормотал что-то про погоду, и он ждал. Он ждал, что я приду. Или хотя бы позвоню. А я не пришёл. И не позвонил.
И вот он умер, и я стоял над гробом, и мне было стыдно — но стыдно не так, как должно быть. Стыдно поверхностно, стыдно «как надо», как стыдно на похоронах, когда все смотрят и ждут, что ты заплачешь. А сейчас — сейчас мне стыдно по-настоящему. Так стыдно, что если бы у меня было тело, я бы сжался в точку. Потому что я знаю: он ждал. Он ждал меня. А я был занят.
Занят.
Занят.
Это слово здесь звучит как приговор.
А потом пришло воспоминание, которого я не ждал. Не хотел. Не призывал.
Она.
Нет, не так. Не «она» — а они. Люди. Те, кого я мог любить и не любил. Их было много. Не романтика, не драма — просто люди. Люди, которые проходили через мою жизнь, как ветер через открытую форточку: на секунду, на вздох, на полслова. И каждый из них — каждый! — нёс в себе что-то, что я мог взять и не взял.
Был мальчик в школе, которого дразнили. Я не дразнил — но и не заступился. Я стоял и смотрел, и мне было неловко, и я думал: «Не моё дело». И он уходил домой, и я не знал, что он думал по дороге. А он, может быть, думал обо мне. Может быть, думал: «Вот, он стоит и молчит. Он молчит. Значит, он тоже…» Нет, не «тоже». Он думал: «Он молчит. Значит, я один. Значит, я правда один». И шёл домой, и что-то в нём закрывалось, как дверь, которую захлопывают, и потом уже не откроешь, потому что ручка отвалилась.
Я мог открыть дверь. Я мог сказать: «Хватит». Одно слово. Одно слово — и дверь осталась бы открытой. А я промолчал, и молчание моё было не нейтральным, не безразличным — оно было согласием. Молчание — это всегда согласие. С тем, что происходит. С тем, что кого-то обижают. С тем, что мир устроен так, и я не буду его менять.
Здесь, в пустоте, я вижу его лицо. Не глаза, не рот — лицо. Лицо как ощущение: тихое, закрытое, как дом, в котором выключили все окна. И я понимаю, что мог. Мог. И не сделал. И это — не грех в том смысле, в каком я привык о грехах думать: не «нарушение правила», не «проступок». Это — упущение. Пропуск. Дыра, которую я мог заполнить и не заполнил. И теперь эта дыра — во мне, и она больше, чем я, и она всегда будет во мне.
Я долго — а что такое «долго», когда нет времени? — я долго висел в этих воспоминаниях. Они шли ко мне, и я не мог их остановить, потому что здесь нет «остановить». Нет переключателя, нет кнопки, нет возможности сказать «хватит, я не хочу». Хочешь, не хочешь — это не имеет значения. Воспоминания приходят, потому что им некуда больше идти. Они заперты здесь, как я, и они — это я, и я — это они, и мы не можем друг от друга отвернуться, потому что отворачиваться не от чего. Некуда.
И вот, когда последнее воспоминание прошло сквозь меня — а может, не последнее, может, их не «последнее», может, они идут по кругу и будут идти всегда, как вода в пересыхающей реке, которая уже не течёт, но ещё не высохла, — когда волна схлынула, я остался один.
Совсем один.
Не «один в комнате». Не «один в городе». Не «один на планете». Один — в смысле единственный. Единственный, кто есть. Единственный, кто вообще есть. И вокруг — пустота. Не темнота, не свет, не тишина, не шум. Пустота. Отсутствие всего, что могло бы быть. Отсутствие всего, что могло бы подтвердить, что я существую.
Вы знаете, что самое страшное в одиночестве? Не то, что рядом никого нет. А то, что ты не уверен, есть ли ты. Когда рядом кто-то — ты знаешь, что ты есть, потому что он тебя видит. Он кивает тебе. Он говорит «привет». Он касается твоего плеча. И от этого прикосновения ты знаешь — я здесь. Я существую. Меня видят.
Здесь меня никто не видит. Некому. И я не знаю — есть ли я.
И вот тут — именно тут, на самом дне, когда уже нечего бояться, потому что страх — это ожидание, а ждать нечего, — именно тут я понял, что такое Бог.
Не так — не «понял», как понимают теорию, формулу, правило. Не умом. Не даже сердцем — сердца нет. Я понял это так, как понимает человек, который всю жизнь жил в комнате с окном, но никогда не смотрел в него, потому что был занят, а теперь окно закрылось. Навсегда. И он вдруг понимает, что там было. За окном. Всегда было. Свет, и ветер, и деревья, и дождь, и кто-то, кто стоял за стеклом и ждал, пока он поднимет голову.
Бог был. Не «существовал» — был. Был в тепле чая, который я пил, не задумываясь. Был в запахе земли после дождя, в который я не вдохнул, потому что бежал мимо. Был в лице матери, когда она смотрела на меня, а я смотрел в телефон. Был в тишине ночи, когда я лежал и не молился, потому что мне было «не до этого». Был в каждом человеке, которого я мог обнять и не обнял. Был в каждом слове, которое я мог сказать и не сказал. Был, был, был — везде, всегда, в каждом мгновении, как воздух, который я вдыхал и не замечал, потому что он был везде, и оттого — невидим.
И вот теперь — воздуха нет. И я знаю, что это был Он. Это был Он всё это время. И я упустил. Упустил не один момент, не один день — упустил всё. Каждый вздох, который мне был дан, каждое утро, которое я встречал с закрытыми глазами, каждую руку, которую мог взять и не взял. Всё это было Его. Это была Его любовь — не в громовых словах, не в откровениях, не в хоралах и свечах. В простом. В тёплом. В том, что всегда рядом и потому незаметно.
И теперь — поздно.
Поздно не в смысле «нельзя исправить». Поздно в смысле другом. Я не исправлю не потому, что есть правило, которое запрещает. Я не исправлю, потому что исправлять не из чего. Меня — нет. Тела нет, дел нет, слов нет. Есть только сознание, и в нём — знание. Знание того, что было. Знание того, что я упустил. Знание того, что любовь была — была! — и я не взял.
Вы думаете, ад — это огонь? Нет. Огонь — это жизнь. Огонь — это когда есть что жечь, что греть, что освещать. Огонь — это присутствие. Ад — это не огонь. Ад — это отсутствие огня. Отсутствие тепла. Отсутствие света. Отсутствие присутствия.
Вы думаете, ад — это черти с вилами? Нет. Черти — это собеседники. Черти — это кто-то. Даже если они мучают — они есть. Они подтверждают, что ты не один. Они трогают, они говорят, они реагируют. Даже боль — это контакт. Даже крик — это диалог.
Здесь нет чертей. Здесь нет никого. Здесь нет боли, потому что бить некого и некому. Здесь нет страха, потому что бояться нечего — всё уже случилось. Здесь нет даже тоски, потому что тоска — это чувство, а чувство требует тела, а тела нет. Есть только знание. Голое, холодное (хотя холод — это тоже ощущение, а ощущений нет) — знание.
Знание того, что я упустил.
Знание того, что любовь Бога была — была! — вот, рядом, за стеклом, за воздухом, за тёплой ладонью матери, за запахом дождя, за голосом отца, за лицом того мальчика в школе, за каждым «доброе утро» и каждым «спокойной ночи», которые я не сказал и которые были даны мне, и я их не взял.
И теперь это знание — оно не уходит. Не затухает. Не тускнеет. Оно всегда здесь. Не потому, что кто-то меня наказывает — некому. Не потому, что есть правило, по которому я должен страдать — нет правил. А потому, что это — правда. Правда моего существования, которая была скрыта от меня шумом жизни, и которая теперь, когда шума нет, стоит передо мной, как стоит обнажённое дерево зимой — без листвы, без украшений, без прикрас. Только ствол. Только ветви. Только корни. Только то, что есть на самом деле.
А на самом деле есть — пустота. И в ней — я. И больше — никого.
Я не знаю, сколько я здесь. Вечность? Мгновение? Здесь это не имеет смысла. Вечность и мгновение — это про время, а времени нет. Есть только сейчас, и оно не двигается, и оно не заканчивается, и оно не начинается. Оно просто есть. Как я. Как пустота. Как знание.
Я иногда — нет, не «иногда», это тоже про время. Я постоянно пытаюсь представить, что было бы, если бы я тогда — тогда, в жизни — поднял голову. Посмотрел в окно. Увидел. Не «увидел Бога» в каком-то мистическом смысле — просто увидел. Увидел мать, которая ждёт звонка. Увидел отца, который остывает на кухне. Увидел мальчика, которого обижают, и сказал — одно слово, всего одно. Увидел дождь и вдохнул. Увидел чай и поблагодарил. Увидел утро и заметил.
Если бы я заметил — хотя бы раз, хотя бы один раз за всю жизнь, — может быть, всё было бы иначе. Может быть, я бы не здесь. Может быть, я бы… там. Там, где тепло. Где есть кто-то. Где не нужно спрашивать «есть ли я», потому что кто-то смотрит на тебя и говорит: «Ты есть. Я тебя вижу».
Но я не заметил. И теперь — вот. Теперь я здесь. И я — один. И я знаю, что был не один — был Он, были люди, было тепло, было всё, — но я это запоздало понимаю, и запоздалость — это и есть ад. Не наказание за грех. Запоздалое понимание того, что грех — это не «сделал плохое». Грех — это не заметил хорошее. Не взял. Не поблагодарил. Не посмотрел. Не пришёл. Не позвонил. Не обнял. Не сказал.
И вот я стою — нет, не стою, существую — в пустоте, и во мне нет ничего, кроме знания. И знание это — не боль, не тоска, не страх. Оно тяжелее. Оно тише. Тише всего, что я когда-либо чувствовал. Тише тишины, потому что тишина — это отсутствие звука, а это — отсутствие всего. Всего, что могло бы заглушить правду.
Правду о том, что я упустил любовь.
Не человеческую — хотя и человеческую тоже. Любовь. Ту любовь. Которая была в каждом вздохе, в каждом утре, в каждой капле дождя, в каждой ладони, которую я мог держать и не держал. Ту, которую я искал — где-то, когда-то, в чём-то — и не находил, потому что искал далеко, а она была близко. Так близко, что я дышал ею и не замечал.
И вот я здесь. И я знаю.
И это — навсегда.
Иногда — нет, не «иногда». Постоянно. Постоянно, без начала и конца, без перерыва и передышки, я пытаюсь сделать одно: я пытаюсь сказать «прости». Не кому-то — некому. Не Богу — Он не слышит меня, и не потому что не хочет, а потому что между нами — пустота, и пустота не проводит звук. Я пытаюсь сказать «прости» самому себе — но и себя нет, есть только знание. И знание не умеет прощать. Оно умеет только быть.
И вот я есть. И знание есть. И пустота есть. И больше нет ничего, и не будет, и не может быть. И я — один. И Бог — там, за гранью, которую я не могу перейти, потому что грань — это тоже про пространство, а пространства нет. И любовь — там, за той же гранью, и я её чувствую — нет, не чувствую, знаю, — знаю, что она есть, что она была, что она всегда была, что она всегда была, — но между ней и мной — ничего. Пустота. И я в ней. И она вокруг меня. И мы — не вместе. И никогда — не вместе.
И это — ад.
Не огонь. Не черти. Не крики. Не боль.
Пустота. Одиночество. Знание.
И — тишина.
Тишина, в которой я кричу и не слышу своего крика.
Тишина, которая не кончится.
Никогда.
Свидетельство о публикации №226092902059