Сталинизм-реальность и внебиблейская сокральность

СТАЛИНИЗМ-РЕАЛЬНОСТЬ  И  ВНЕБИБЛЕЙСКАЯ  СОКРАЛЬНОСТЬ .
Введение: феномен, который не укладывается в политику
Сталинизм — одна из самых противоречивых и трудноописуемых формаций в истории XX века. Он не сводится ни к политическому режиму, ни к экономической модели, ни к идеологической доктрине. При попытке исчерпывающего определения мысль неизбежно упирается в то, что у сталинизма есть некое иррациональное, сакральное измерение, которое невозможно объяснить исключительно рациональными средствами. Именно это измерение — не сводимое к библейской традиции, но парадоксально воспроизводящее её структуры — можно назвать внебиблейской сакральностью сталинизма.
Оптика, которую предлагает тульский мыслитель Евгений Павлович Варфоломеев (род. 1937), оказывается здесь особенно продуктивной. Варфоломеев — не академический исследователь сталинизма, но философ-афорист, создатель оригинального жанра «прозаизмов» и автор концепции сакральности слова, изложенной в многотомном собрании «Созерцание выше знания». Его мысль движется на пересечении теологии, философии языка и этики, и именно этот междисциплинарный взгляд позволяет увидеть в сталинизме то, что ускользает от узкоисторического анализа.
I. Реальность сталинизма: что подлежит осмыслению
Историческая реальность сталинизма достаточно хорошо изучена. Это — политическая система, сложившаяся в СССР после окончания внутрипартийной борьбы в конце 1920-х — начале 1930-х годов, характеризующаяся диктатурой Сталина, тоталитарным режимом, массовыми репрессиями, сращиванием государственных органов и правящей партии, цензурой и пропагандой, выстроенной вокруг культа личности. Это — форсированная индустриализация, коллективизация, «большой террор», война и послевоенное восстановление. Это, наконец, — конкретные миллионы человеческих судеб, сломанных или уничтоженных.
Но за этой эмпирической реальностью стоит другая — реальность сознания. Сталинизм не мог бы функционировать столько десятилетий, опираясь только на страх и принуждение. Он нуждался в каком-то ином основании — в том, что заставляло людей не просто подчиняться, но верить. И вот тут начинается территория, которую можно описать в терминах сакрального.
Варфоломеев в одном из своих прозаизмов формулирует это так: «Сталина власть — Чин Гиз Хана ипостась». Эта сжатая, на первый очередь загадочная фраза содержит в себе ключевой тезис: власть Сталина осмысляется как ипостась — то есть как конкретное, личное воплощение некоего трансисторического принципа власти, восходящего к архетипу Чингисхана. Само слово «ипостась» — из богословского лексикона, где оно означает конкретное личное бытие единой божественной сущности. Варфоломеев сознательно использует теологический термин для описания политической власти — и в этом жесте уже заложена постановка проблемы: сталинская власть сакрализуется, но сакрализуется не в библейском, а в внебиблейском ключе.
II. Сакральность: библейская и внебиблейская
Прежде чем говорить о внебиблейской сакральности, необходимо хотя бы схематически обозначить, что такое сакральность вообще.
В самом широком смысле сакральное — это «всё, что создаёт, восстанавливает или подчёркивает связь человека с потусторонним». Сакральное противостоит профанному, обыденному; оно характеризуется отделённостью, запретностью, способностью вызывать трепет и благоговение. В развитом религиозном сознании сакральное — это предикат тех сущностей, которые являются объектами поклонения; стяжание святости выступает условием и целью спасения. ru.wikipedia.org* +1
Библейская сакральность, в христианской традиции, имеет ряд фундаментальных признаков. Она:
• ТЕОЦЕНТРИЧНА: ИСТОЧНИК САКРАЛЬНОГО — ЛИЧНЫЙ БОГ, ТВОРЕЦ, ТРАНСЦЕНДЕНТНЫЙ МИРУ;
• ЭТИЧНА: САКРАЛЬНОЕ НЕОТДЕЛИМО ОТ НРАВСТВЕННОГО ТРЕБОВАНИЯ, ОТ ЗАПОВЕДЕЙ;
• ПРОТИВОСТОИТ ОБОЖЕСТВЛЕНИЮ ТВАРИ: БИБЛЕЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ КАТЕГОРИЧЕСКИ ОТВЕРГАЕТ САКРАЛИЗАЦИЮ ЧЕЛОВЕКА, ВЛАСТИ, ГОСУДАРСТВА — «БОГУ — БОГОВО, КЕСАРЮ — КЕСАРЕВО»;
• СВЯЗАНА СО СЛОВОМ: В ХРИСТИАНСТВЕ, ОСОБЕННО В ВОСТОЧНОХРИСТИАНСКОЙ И ИМЯСЛАВСКОЙ ТРАДИЦИИ, СЛОВО — НЕ ПРОСТО ЗНАК, А НОСИТЕЛЬ ДУХОВНОЙ ЭНЕРГИИ, «УЗЕЛ ЗНАЧЕНИЯ», В КОТОРОМ СОЕДИНЯЮТСЯ ЛИЧНЫЙ ОПЫТ, КУЛЬТУРНАЯ ПАМЯТЬ И МЕТАФИЗИЧЕСКАЯ ПЕРСПЕКТИВА.
Внебиблейская сакральность — это сакральность, которая воспроизводит структуры религиозного сознания, но вне библейской системы координат. Она может сохранять форму (культ, ритуал, догмат, иерархия, жречество), но меняет содержание: на место Бога встаёт вождь, партия, государство, класс, нация. Она паразитирует на религиозном инстинкте человека — потребности в абсолютном, в последнем основании бытия, в смысле, превышающем индивидуальное существование.
Именно в этом смысле сталинизм можно назвать системой внебиблейской сакральности. Он не просто подавил религию — он занял её место, подменив библейскую сакральность собственной, сконструированной.
III. Сталинизм как квазирелигия: структуры и механизмы
Тезис о сталинизме как квазирелигии или «политической религии» не нов. Его развивали Эмилио Джентиле, применявший концепт «политической религии» к большевизму и сталинизму; Л. Андреева, описывавшая «коммунистическую квазирелигию» с её культом вождя, сакральными центрами (Мавзолей) и ритуалами (октябрины вместо крестин); А. Редлих, называвший культовые элементы в сталинизме «псевдорелигиозными», поскольку они «направлены на предметы недостойные религиозного поклонения, так как они суть предметы не небесные, а земные». topwar.ru +2
Основные механизмы внебиблейской сакрализации в сталинизме можно свести к нескольким.
3.1. САКРАЛИЗАЦИЯ ВОЖДЯ
Культ Сталина — центральный элемент системы. Как отмечает Джентиле, «обожествление Сталина лишало партию возможности контролировать его действия и заранее оправдывало всё, что исходило от него… Подобно тому, как вера во всемогущего и всеблагого Бога не исчезает у верующих, когда они видят вокруг себя страдания и несчастья, так и при культе Сталина на его счёт относили всё хорошее, что происходило в стране, а всё плохое связывали с какими-то злыми силами».
Формула «Сталин — Ленин сегодня» воспроизводила христианскую модель наместнической власти: царь — наместник Христа на земле, Сталин — наместник Ленина, «нового Христа». При этом Сталин «по должности» унаследовал «божественную» природу Ленина — подобно тому, как древнеегипетские фараоны наследовали божественность своих предшественников.
Варфоломеевовское определение «Сталина власть — Чин Гиз Хана ипостась» здесь работает как точный диагноз: сакральность вождя в сталинизме носит архетипический, дохристианский характер. Чингисхан — не библейская фигура; это символ власти, основанной на силе и покорности, на вертикальной иерархии, где доминантная особь обожествляется не за святость, а за мощь. Варфоломеев различает три принципа, которые он связывает с политическими течениями: точка (троцкисты), вертикаль (сталинисты: «старший — младший, начальник — подчинённый») и горизонталь (коммунисты-ленинцы). Сталинизм — это победа вертикали, то есть чисто иерархического, сакрально-доминантного принципа. stihi.ru +1
3.2. РИТУАЛИЗАЦИЯ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЖИЗНИ
Сталинизм создал собственную обрядность: партийные съезды как псевдособоры, первомайские и ноябрьские демонстрации как процессии, показательные процессы как сакральные ритуалы — «человеческие жертвоприношения, где прокурор исполнял роль жреца», а обвиняемый «шёл на заклание как бы добровольно, во всеуслышание признаваясь в своих преступлениях». Мавзолей Ленина функционировал как «коммунистический храм, сакральный центр коммунистической цивилизации, посещение которого есть в то же время причащение к ленинской идеологии». cyberleninka.ru +1
Это — классический паттерн внебиблейской сакральности: сохранение ритуальной формы при подмене содержания. Дюркгейм, которого Варфоломеев, судя по всему, не цитирует напрямую, но чья логика созвучна его интуициям, показал, что сакральное в своей основе социально: общество сакрализует свои собственные представления, придавая им облик священных символов. Сталинизм довёл этот механизм до предела — общество стало объектом поклонения самому себе через посредство вождя и партии.
3.3. ДОГМАТИЗАЦИЯ ИДЕОЛОГИИ
«Краткий курс истории ВКП(б)», опубликованный в 1938 году, стал своеобразным священным писанием сталинизма — «памятником коммунистического религиозного дуализма». Диалектический материализм, обработанный и сведённый Сталиным к набору незыблемых догм, превратился в «квазирелигию для фанатиков атеизма». Эта квазирелигия имела своих пророков (Маркс, Энгельс, Ленин), своего мессию (Сталин), своего дьявола (враги народа, троцкисты, империалисты), свою эсхатологию (коммунистическое будущее) и свою инквизицию (НКВД). sociosphera.com +1
Варфоломеев, не анализируя сталинский диамат прямо, даёт, тем не менее, важный методологический ключ: «Слово — не банальность, а суть, программирующая реальность». В сталинизме слово было действительно программирующим: номенклатурный язык не просто описывал реальность — он её создавал, подменяя факты идеологическими конструктами. «Узурпация временно;го пространства ставила своей целью вытеснение подлинной исторической памяти ради создания иллюзорной картины светлого коммунистического будущего, разрыв исторической преемственности». Это — извращение сакральной функции слова: вместо того, чтобы, как в библейской традиции, открывать истину, слово в сталинизме её подменяло. proza.ru +1
IV. Варфоломеев: этика против идеологии
Один из самых значимых векторов мысли Варфоломеева, прямо релевантных теме, — это его настойчивое противопоставление этики и идеологии. В прозаизмах он формулирует это так: «От вероучений и идеологий придём в этику» и «Придёт как встарь этики сталь». Последняя фраза — игра смыслов, где «сталь» отсылает одновременно к стали (металлу), к Сталину (через корень «стал-») и к твёрдости этического принципа. proza.ru +1
Это не простая игра слов. Варфоломеев, по сути, ставит диагноз: сталинизм — это кризис этики, точнее, подмена этики идеологией. В христианской антропологии, на которую опирается Варфоломеев, зло — «не онтологическая реальность, а искажение добра, возникающее в результате разрыва связи с Божественным». Сталинизм и есть такой разрыв в масштабах целого общества: добро не уничтожено, но искажено — революционная справедливость превратилась в террор, коллективизм — в подавление личности, вера в будущее — в культ вождя.
Варфоломеев пишет: «Совести вязь — обратная с Богом связь». В сталинизме эта связь была перерезана: совесть была заменена классовой бдительностью, а связь с Божественным — связью с партией и вождём. Это и есть суть внебиблейской сакральности: она сохраняет форму сакральной связи (верность, преданность, готовность к самопожертвованию), но меняет адресата — на место Бога встаёт земной идол.
При этом Варфоломеев — не либеральный критик сталинизма; его позиция сложнее и парадоксальнее. Он различает «сталинистов» (вертикаль), «коммунистов-ленинцев» (горизонталь) и «троцкистов» (точку), и не сводит всё к простому осуждению. Его цель — не разоблачение, а духовное распознавание: увидеть, где в политической реальности проступают сакральные структуры, и различить в них подлинное и искажённое.
V. Жертва и жертвоприношение: сакральная логика террора
Один из самых тревожных аспектов внебиблейской сакральности сталинизма — это логика жертвы. Как отмечает С. Жижек, «возможность ремифологизации и сакрализации сталинской эпохи в наши дни обусловлена тем, что жертвы сталинизма рассматривались во многом именно как жертвы уже внутри самой сталинской культуры». Показательные процессы с признаниями обвиняемых воспроизводили архаическую схему жертвоприношения: общество через ритуальное уничтожение «врагов» как бы очищало себя и подтверждало свою сакральную природу.
В библейской традиции жертва имеет принципиально иной смысл: библейский Бог запрещает человеческие жертвоприношения (жертвоприношение Авраама останавливается; это — поворотный момент в истории сакрального). Христианство доводит эту логику до конца: единственная подлинная жертва — жертва Христа, и она — раз и навсегда, после чего никакие новые человеческие жертвоприношения не могут быть оправданы.
Сталинизм, напротив, реактивировал логику человеческого жертвоприношения, но во внебиблейском ключе: жертва приносилась не Богу, а идолу — партии, вождю, будущему. И, в отличие от библейской традиции, поток жертв был бесконечен: террор не мог завершиться, потому что сакральность системы держалась на постоянном воспроизводовании «врага».
Варфоломеев формулирует принцип, позволяющий это увидеть: «Подавлено-то, что только Александру Свирскому одному изо всех Святая Троица явлена». За этой лапидарной фразой стоит мысль о том, что подлинная сакральность — редка, избирательна, неотмирна. Она не может быть массовыми паломничествами к Мавзолею. Внебиблейская сакральность, напротив, претендует на тотальность: она хочет быть везде, охватить всех, не оставить ни одного профанного пространства. В этом — её насильственный, неорганичный характер.
VI. Сакральность слова и сакрализация лжи
Особое значение в оптике Варфоломеева имеет тема слова. Его концепция «периодической таблицы корнесловов» основана на идее, что корень слова — «духовный ориентир, через который можно выйти на смысловые поля, где звучат вопросы о добре и зле, о предназначении человека, о связи с высшим началом». Слово сакрально по своей природе — оно не нейтральный инструмент, а носитель духовных смыслов.
Сталинизм исказил сакральность слова. Пропаганда, новостной язык, канцелярит — всё это было направлено на то, чтобы лишить слово его подлинной сакральной функции: связи с истиной. Варфоломеев пишет: «В начале, Вова, было слово (а в конце цифра — антихрист!!!)». Это — отсылка к прологу Евангелия от Иоанна («В начале было Слово»), но с пугающим дополнением: если в начале сакрального стоит Слово, то в конце его разрушения стоит цифра — то есть безличное, механическое, расчётное начало, лишённое духа. Сталинизм в этом смысле — переход от слова к цифре: от живого смысла к мёртвой статистике (количество «врагов народа», нормы выработки, планы, quotas).
Исследователи отмечают, что «сталинизм выступает как выражение социального конструктивизма», основанного «на механистической концепции мира и представлении о возможности его изменения с позиций разума». Это — проект, в котором человек и общество мыслятся как материал, а слово — как инструмент. Против этого и направлена вся философия Варфоломеева: слово — не инструмент, а «суть, программирующая реальность», и обращаться с ним нужно с бережностью и ответственностью. publications.hse.ru +1
VII. Постсталинизм: внебиблейская сакральность после смерти вождя
Феномен, который делает анализ внебиблейской сакральности сталинизма особенно актуальным, — это постсталинская и постсоветская рецепция сталинского образа. После XX съезда и разоблачения культа личности разрушена была «сакральная формула наместнической власти: "Сталин — Ленин сегодня". Хрущёв уже не мог стать "Лениным сегодня", как и последующие коммунистические вожди». Это разрушение сакральной связки, по мнению исследователей, стало одной из главных причин деградации коммунистической системы легитимизации.
Однако внебиблейская сакральность оказалась живучее самой системы. В постсоветской России возникают явления, которые исследователи называют «православным сталинизмом», «гражданской религией», «религией справедливости» (по А. Проханову). Появляются «лже-иконы» с изображением Сталина в нимбе, апокрифические истории о встречах Сталина с блаженной Матроной, мифы о тайном монашестве вождя. Это — типичное проявление внебиблейской сакральности: сакральные формы (икона, житие, чудо, покровительство) наполняются чужим содержанием. elib.bsu.by +2
Варфоломеев предвидел эту опасность. Его формула: «Не на вероучениях, а на Этике будет построена третья Орда» — это, по сути, программа постсталинского духовного выздоровления: не строить новое сакральное на идеологических догматах (что неизбежно воспроизведёт логику сталинизма в новых формах), а опереться на этику — то есть на живую, внутреннюю, совестную связь человека с добром, которая не нуждается во внешней сакрализации вождя.
VIII. Реальность и сакральность: неразрешимое напряжение
Фундаментальная проблема, которую ставит тема «сталинизм — реальность и внебиблейская сакральность», состоит в следующем. Сталинизм был реальностью — конкретным политическим режимом с конкретными жертвами и последствиями. Но он также был сакральным конструктом — системой верований, ритуалов и символов, которая придавала этой реальности смысл для её участников. Эти два слоя не отделены друг от друга: сакральное измерение не было «надстройкой» над «базисом» — оно было самой тканью сталинской реальности, тем, что делало возможным то, что без него было бы невозможно.
Именно поэтому сталинизм не удалось «демифологизировать» до конца. Как отмечают исследователи, «Сталин стал современным эквивалентом древнеегипетского бога Осириса, которого постигает насилие, а он неизменно воскресает и остаётся вечно живым». Внебиблейская сакральность обладает собственной устойчивостью: она не рассеивается от разоблачений, потому что её адресат — не разум, а глубинный слой сознания, где обитают страх, трепет, потребность в абсолютном.
Здесь мысль Варфоломеева даёт, возможно, самый важный ориентир. Его credo: «Велики можешь ты не быть, но богословом иль теологом быть обязан» — это не требование учёной степени, а нравственный императив: тот, кто работает со словом, обязан осознавать нравственные ориентиры и нести ответственность за сказанное. Внебиблейская сакральность сталинизма была возможна потому, что общество утратило эту ответственность: слово стало инструментом, а не духовным ориентиром. Восстановление ответственности за слово — это, по Варфоломееву, путь выхода из-под власти внебиблейских сакральностей. vk.ru +1
Заключение
Сталинизм — это не только историческая реальность, но и тип внебиблейской сакральности, то есть сакральности, воспроизводящей религиозные структуры (культ вождя, ритуал, догмат, жертвоприношение, эсхатология), но вне библейской системы координат. Власть в сталинизме сакрализуется не через Бога, а через идола — вождя, партию, государство, — что представляет собой искажение сакрального, описываемое в христианской традиции как «человекобожие».
Оптика Е. П. Варфоломеева позволяет увидеть три ключевых аспекта этого феномена. Во-первых, архетипическую природу сталинской власти, которая восходит не к библейским, а к дохристианским, доминантно-иерархическим моделям («Чин Гиз Хана ипостась»). Во-вторых, искажение сакральности слова, когда слово-орудие пропаганды подменяет слово-носитель истины. В-третьих, этическое измерение как единственную альтернативу идеологической сакрализации: не новые вероучения и не возвращение к культу вождя, а живая этика, основанная на совести как «обратной связи с Богом».
Парадокс сталинизма в том, что, будучи материалистической и антирелигиозной системой по декларации, он оказался одной из самых сакрализованных политических формаций в истории — но сакрализованных вне библейской традиции, на основе подмен, симулякров и искажений. Этот парадокс не рассасывается с течением времени — он продолжает работать в современном сознании, порождая новые формы «православного сталинизма», «гражданской религии» и идеологических синкретизмов. И именно поэтому осмысление внебиблейской сакральности сталинизма — не историческая задачка, а живой, актуальный вопрос о том, куда направлена сакральная энергия общества — к Богу или к идолу.


========================