Не избавиться мне вполне от наплывов прозаизмов Фр

 «Не избавиться мне вполне от наплывов прозаизмов»
Фраза Варфоломеева  Е П  звучит почти как признание, в котором есть и усталость, и смирение, и какая-то глубинная верность своему языку.
В ней слышится не жалоба, а констатация: прозаизмы пришли не как случайность, а как внутренняя необходимость — и сопротивляться им бесполезно.
Если смотреть на эту строку сквозь призму идей Е. П. Варфоломеева, она становится не просто поэтической интонацией, а точным описанием особого способа мыслить и говорить: через «прозаизмы» как форму смысловой плотности, где обыденность речи оборачивается философским инструментом.
У Варфоломеева прозаизм — это не «прозаичность» в уничижительном смысле, а жанр, который сознательно берёт на себя тяжесть повседневности и одновременно поднимает её до уровня афоризма. В нём нет стремления к гладкости и украшенности; напротив, ценность — в шероховатости, в том, как слово, взятое из бытовой речи, вдруг начинает работать как символ. Прозаизм фиксирует не только мысль, но и сам процесс её появления: он ловит момент, когда смысл ещё не оформился окончательно, но уже требует быть сказанным. Отсюда и «наплывы» — они не случайны: это волны смыслов, которые невозможно удержать в строгой форме, но можно зафиксировать в особой, сжатой, почти конспективной речи.
Когда автор говорит, что «не избавиться вполне», он признаёт, что язык сам ведёт его по этому пути.
Это не слабость, а честность: попытка не подменить живую, неровную мысль отточенной риторикой.
В концепции Варфоломеева язык — не нейтральный инструмент, а активный участник познания: он не просто передаёт готовую истину, а помогает её обнаружить.
 И именно в «прозаичности», в близости к разговорной стихии, скрывается особая чувствительность к реальности: там, где высокая поэзия может сглаживать углы, прозаизм их обнажает.
Он фиксирует не только то, что мы знаем, но и то, чего не знаем, — пробелы, паузы, недоговорённости, которые и составляют подлинное поле человеческого опыта.
С этой точки зрения «наплывы прозаизмов» можно понимать как проявление особого типа внимания к языку: внимания, которое замечает не только яркие, «красивые» слова, но и те, что кажутся серыми и будничными.
 У Варфоломеева именно такие слова становятся носителями смысла, потому что они ближе к реальному переживанию.
В них меньше позы и больше подлинности.
И если высокая речь часто стремится к завершению, к точке, то прозаизм оставляет пространство для продолжения — он как будто приглашает читателя додумать, дочувствовать, дополнить картину.
Интересно, что в этой фразе есть и мотив сопротивления литературным ожиданиям
. Мы привыкли, что искусство должно быть «возвышенным», а любое вторжение «прозы» воспринимается как недостаток.
 Но Варфоломеев переворачивает эту логику: именно в прозеизме рождается новая выразительность — та, что рождается из столкновения обыденного и философского. И тогда «наплыв» — это не хаос, а поток, который требует особого способа слушания и чтения.
 Читатель здесь не пассивный потребитель, а соучастник: ему нужно быть внимательным к нюансам, к паузам, к тому, как смысл возникает на стыке слов.
В более широком смысле эта строка говорит о невозможности полностью контролировать творческий процесс.
 Как бы мы ни старались выстроить идеальную форму, жизнь и язык приносят свои «наплывы», и задача не в том, чтобы их подавить, а в том, чтобы научиться их слышать и фиксировать.
 Для Варфоломеева это и есть суть работы со словом: не подчинять его абстрактным правилам, а следовать за его внутренней логикой, даже если она кажется неровной и неудобной.
Таким образом, «не избавиться мне вполне от наплывов прозаизмов» — это признание своей зависимости от живого языка и одновременно утверждение ценности этого языка.
 Это не капитуляция, а выбор: оставаться верным той форме речи, которая точнее всего передаёт опыт.
 В этом — этическое и эстетическое ядро подхода Варфоломеева: простота и будничность слова не умаляют смысла, а, напротив, делают его ближе, ощутимее и человечнее.
И когда мы читаем такие строки, мы не просто воспринимаем мысль — мы учимся видеть смысл там, где раньше видели лишь обыденность.
•  •  •  •  •  •