Shalfey северный роман. Глава 35

    Глава 35


  — Ты опять себя плохо чувствовал? — вдруг обеспокоилась она следующим днем. — Март, как-то часто! Только в штыки не надо сразу сейчас. Может обследование пройти? Сходи, я серьезно, пожалуйста! — осыпали Марта виртуально-материнской заботой ближе к обеду.

  «Наверное что-то про меня рассказал Дзен, — понял он, — больше некому».

  Пятница. По возвращении из Москвы Март лежал уже пятый день.

  Обследование и сам когда-то хотел пройти, да так и не дошел до врачей за все долгие восемь лет, что продолжалась эта его, как он считал, «немедицинская история».

  — Почти привык, — привычно улыбнулся.

  И рассказал, что когда-то надеялся на сыроедение, что оно, быть может, как-то поможет и в этом деле тоже…

  — Но, нет, пока не помогает, — признал очевидное, озвучив затем очередную теорию собственного самооздоровления: — Надо бы спать ложиться вовремя да заниматься таким делом, которое не будет опустошать.

  — Сходи, я серьезно, пожалуйста… — почти умоляя, повторила Ирсен.

  — Надо будет, — пообещал.

  Однако сильно в этом сомневался.

  И, чувствуя, что вроде бы потихоньку становится ему лучше, что может он наконец уже и полусидеть — и, чтобы нагляднее изобразить, быть может, когда-нибудь позже, как это обычно у него бывает и что он при этом чувствует, Март решил попробовать описать, каково это, когда живешь-живешь, занимаешься каким-то делом, строишь планы, думаешь о будущем, мечтаешь о чем-то. Но вдруг…

  Вдруг что-то в тебе начинает происходить, меняться постепенно, надламываться — и вот.

  И вот наступает бессилие.

  …Наступает, медленно накатывая на тебя слабостью, изнеможением и тоской. Ты чувствуешь это, еще на что-то надеешься, всей душой, всем сердцем своим желаешь предотвратить, избавить себя, но уже точно знаешь, знаешь давно и наверняка: все бесполезно; бесполезно и бессмысленно.

  Энергия покидает тебя постепенно, с энергией уходит и желание жить. Сперва перестаешь выполнять упражнения на силу, затем на выносливость, на гибкость, после — и вовсе уже ничего не делаешь. А с наступлением нового дня даже не встаешь с постели, потому что нет ни сил, ни энергии, ни желания, ни причин… Ничего.

  Вспомните, лежали ли вы когда-нибудь с сильного похмелья или, быть может, во время тяжелой болезни, когда с трудом вставали с постели, чтобы заставить себя сходить в туалет. Теперь представьте, что случается это с вами регулярно, скажем, раз в месяц, может, и чаще, и продолжается по несколько, выпавших из жизни, дней.

  Ты встаешь или садишься, но испытываете лишь одно желание: лечь. Гравитация тянет тебя с непреодолимой силой, бороться с ней ты больше не в состоянии. Голова болит от одной мысли о движении и начинает кружиться от принятия вертикального положения; напряжение мышц мучительно; сил нет — и тебя опять прибивает к постели, словно приколачивая огромными железными костылями, надежно прижав к земле, точно рельсу к шпалам. Каждый шаг — маленькое сотрясение мозга, каждое слово отдается в черепе, словно громкое эхо в треснувшем колоколе. И если днем раньше тебе хватало пяти часов, чтобы выспаться, теперь ты спишь всю ночь, все утро, весь день, вечер, периодически приходя в себя, чтобы вновь погрузиться в забытье на долгую, беспросветную ночь. И если даже глаза твои открыты, ты все равно спишь, спишь наяву. Все остальное время ты ешь, смотришь в стену, в потолок или в экран монитора, что, зачастую, почти одно и то же, конечно, если ты вообще способен на что-то смотреть, бывает, сил нет даже на это, ибо веки твои вновь превратились в свинцовые шторы, которые невозможно открыть.

  В эти дни у тебя нулевая стрессоустойчивость: любой вопрос, любая, пусть даже самая простая жизненная задача, мелочь, кажется тебе непреодолимой преградой, ямой, из которой самостоятельно невозможно выбраться. Тебе хочется спрятаться от всего и от всех, потому что ты больше не способен принимать решения, а все, что требует хоть малейшего напряжения сил — истощает тебя и загоняет в еще большую депрессию. Ты живешь, словно на последнем издыхании, борясь с охватившим тебя бессилием, точно зная при этом: когда-нибудь ты проиграешь.

  Мысли о финансах опустошают; необходимость зарабатывать себе на жизнь или контролировать уже заработанное — приводит в отчаянье. Ты понимаешь, что больше ни на что не способен и поэтому у тебя больше нет будущего. Отвращение к финансам сохраняется и впоследствии, ты стараешься не думать о них, потому что теперь избегаешь всего, что стало для тебя когда-то стрессом и может снова на тебя повлиять, вогнав в тот же мрак.

  Особенно напрягает телефон: оцифрованные разговоры превращаются в настоящую каторгу. Впрочем, как все остальные тоже. Телефон словно выпивает из тебя последние силы, капли жизни, которых у тебя и так почти не осталось. Тебе кажется, что жизнь вытекает из тебя секунда-за-секундой, слово-за-словом, байт-за-байтом. Ты физически не способен слушать все эти оцифрованные голоса, вскрывающие твой мозг и разрывающие барабанные перепонки, — безжизненные, но энергичные, звучащие так далеко, но так громко и настойчиво! Со временем, отвращение к телефону возникает и в нормальном состоянии; ты начинаешь бояться звонков. А потому, чаще всего не отвечаешь.

  И по тебе не скажешь, что с тобой что-то не так. Когда ты лежишь — тебя никто не видит. А если видят — ты бодр, активен и дружелюбно приветлив. Ты не афишируешь. Не рассказываешь никому. Всего этого для других «как бы не существует». Поскольку объяснить это кому-либо попросту невозможно. Да и бессмысленно: тебя не поймут — не поймут, как такое может быть, ведь не понимают тебя даже родные.

  И ты лежишь день за днем, день за днем, день за днем. Бывает, неделю. Лежишь, ешь, набираешь вес. Можешь набрать до десятка килограмм за неделю такой лежки, поскольку почти ничего не расходуешь. Тело становится тяжелым и негнущимся. Его подламывает, подкручивает и ломит. Оно ноет и болит. Кости чувствуют все неровности матрасика, ставшего теперь невыносимо жестким, дыхание учащается, становится поверхностным, воздуха не хватает, надышаться невозможно в принципе, любой запах душит тебя, громкие звуки мучают и выматывают, вызывая приступы головной боли, шея затекает и немеет, руки не слушаются и слабеют, ноги потеют и мерзнут, начинает болеть слева. И если ты все же встал, в глазах разбегаются круги, летят искры, мелькают мушки, которые стремительно разлетаются по сторонам, словно призрачные осколки света, закольцованные в детском калейдоскопе из прошлого. Ты набираешь вес, теряешь форму. А приходя в себя, начинаешь все заново, тренируя, растягивая и приводя в порядок свое, одеревеневшее за эти несколько дней и опять непослушное тело.

  И ты не мылся уже несколько дней, но сил нет. Ты устаешь от одной мысли о том, что необходимо выстоять под струями воды хотя бы непродолжительное время, и ты уже ничего не хочешь, устав, лишь вообразив. И зубы твои не чищены несколько суток, сил нет даже на это. Но тебе плевать, потому что все равно невозможно выстоять у раковины хотя бы минуту, ведь даже малую нужду теперь ты справляешь сидя. И ты «забиваешь» на все, по опыту зная, бороться бесполезно, бесполезно и бессмысленно. И можешь ты только одно: ждать. Ждать, когда все это само закончится. И помочь тебе может лишь время. Но оно такое медленное.

  А вокруг всегда что-то происходит. Люди приезжают, уезжают; люди женятся, выходят замуж, рожают детей; соседи сменяют друг друга в конвейере лет, у подъезда меняются машины, у владельцев машин статус, со статусом вырастают дети, с детьми — животы, с животами — амбиции. Но тебе не важно, что именно и у кого выросло или сменилось, главное — выросло хоть что-то, что-то произошло, случилось со знаком плюс — и, может быть, кто-то даже доволен этим; в дни бессилия тебе хотелось бы жить хотя бы так.

  Но годы проходят, и все сроки твои минуют. А в жизни твоей ничего не изменилось: ты по-прежнему лежишь и смотришь в потолок, все так же проклиная свои «бесконечные дни». И это твоя жизнь.

  Годы… По прошествии, они сливаются в одно смутное воспоминание, тягучее, беспросветное, однообразное. И называется оно — одиночество. И чем слабее ты, тем сильнее тебя прижимает опять к земле. Главное, не сдаться, главное, не вжаться ниже уровня, главное — пережить.

  Обычно людей пугает смерть, когда лежишь — тебя ужасает жизнь. Многие, очень многие хотят жить вечно, даже если серьезно больны. Тебя эта мысль приводит в отчаянье. И что бы ни делал ты, чем бы ни занимался в своей жизни, всегда над тобой тяготеет подспудное чувство, что совершаешь ты некий великий подвиг, необходимый и трудный, но — бесполезный. Ибо так тяжело тебе все дается, через насилие над собой.

  Когда тебе плохо, ты с трудом переносишь людей, их внимание и вопросы, поневоле становясь социофобом. Тебе тяжело даже просто видеть их, невольных свидетелей твоего бессилия. Кажется, будто всем от тебя что-нибудь нужно.

  Бессилие — это полное неверие в себя, в свои способности, возможности, в силы, которых у тебя опять почти не осталось. Опять, опять и опять… И снова. И тебе жизненно необходимо, чтобы в тебя верил хоть кто-то, помимо твоей собственной воли, твоих обстоятельств, верил, даже помимо твоего желания, ведь только это может помочь тебе, только это поддерживает тебя, давая хоть призрачную, но все же надежду, надежду на то, что и это когда-нибудь тоже закончится, как кончалось уже не раз, просто… Ты опять в это не веришь.

  Сколько раз тебе хотелось прекратить все это… «Достаточно, чтобы научиться бороться с подобными мыслями, — повторял ты себе. — Ведь черные полосы всегда сменяются белыми». И ты знаешь об этом. Надо лишь помнить. Надо просто дождаться. И не стоит спешить туда, куда все мы, так или иначе, в свое время успеем. «Мы успеем — в гости к Богу не бывает опозданий», — повторяешь ты слова известной песни. И это тебе помогает. Ибо ты не хочешь уходить, у тебя просто нет сил оставаться.

  Но эти мысли сами лезут к тебе в голову. Ты не в состоянии контролировать их, не в силах поставить заслон. И ты создаешь новую, альтернативную реальность, другую идею, или даже сверхидею, или другую эмоцию, которая способна перевесить то, что сейчас с тобой происходит, которая станет по силе больше той, что заставляет тебя думать о неизбежном, станет сильнее твоего уныния.

  Такой эмоцией для тебя часто становится злость. И когда силы вновь покидают тебя, когда терпение твое заканчивается, надежда гаснет, и появляются известные мысли, призывая тебя покончить со всем одним махом… «Не дождетесь!» — зло цедишь ты сквозь зубы, обращаясь к темному миру. И эта злость помогает пережить трудные времена. Злость помогает тебе выжить.

  И каждое новое утро ты встречаешь с проклятием, с трудом отрывая голову от подушки. Чтобы узнать, который сейчас час. И сколько еще осталось этих бесконечных, гребаных часов в этих бесконечно-гребаных сутках. И ты опускаешь голову обратно, понимая: это все, на что ты сегодня способен — и все, что нужно тебе сейчас, это покой и тишина.

  И ты проклинаешь каждый новый день, даже если этот день радуется солнцу. Без тебя. Ты проклинаешь вечера и все восхитительные закаты, которые — тоже без тебя. Ты проклинаешь себя за все эти проклятия, проклинаешь бога за все страдания этого мира, проклинаешь женщину, что привела тебя в этот мир и дала тебе жизнь… Ты проклинаешь все на свете — и даже сам свет, который беспощадно режет тебе глаза, слепит тебя, переполняя голову назойливыми цветными бликами, вдавливая в разбухший мозг, точно бильярдные шары, невидящие, пустые глазницы, и мучает тебя, словно средневековый палач, искусный в темном своем ремесле и жаждущий бесконечных твоих страданий. Ты проклинаешь день за днем, задыхаясь в бессловесном своем проклятии.

  И твои проклятия звучат и звучат. Но их никто не слышит. Дни проносятся мимолетными снами, бесконечными, тягучими, такими однообразными, что от безнадежности хочется выть. Ты убиваешь годы, но не веришь, что это возможно — вытерпеть столько! Безысходность в каждом дне твоем, в каждом вдохе и в каждом мгновении твоего, привычного тебе и уже такого родного бессилия.

  Проблемы, неудачи; встречи, расставания; болезни, смерть… Ты так остро ощущаешь бессмысленность всего и всего обреченность, что жить не хочется уже сейчас. Это выматывает. И у тебя слишком много времени, чтобы осознать, насколько ничтожны твои усилия. Но сделать ты все равно ничего не можешь — и понимаешь, что убитое время все равно придется когда-нибудь наверстывать, ибо всему свой час: время разбрасывать камни, время собирать. Но свои камни ты не разбрасываешь, они разлетаются сами.

  И даже пережив это состояние многократно, ты сам, порой, не всегда способен понимать себя, не всегда можешь осознать и в полной мере прочувствовать всю тяжесть своего бессилия, своего «небытия в бытии», в те дни, когда нормально себя чувствуешь. Пока вновь не погрузишься в эту тьму и снова не потеряешь все, что удерживало тебя наплаву, что направляло тебя, что давало тебе силы — силы жить.

  И ты наблюдаешь, как на твоих глазах рушится все, к чему ты приложил когда-то руку, душу и сердце. Ты смотришь, как умирает твой бизнес, кончаются деньги; завершаются отношения, уходят люди; жизнь просачивается сквозь твои пальцы, а с ней уходят мечты, желания, рушатся планы. Но ты смотришь на все это как бы со стороны, потому что все равно ничего не можешь с этим поделать, снова и снова пытаясь убедить себя, что все «тлен и суета сует».

  Ты жалеешь, страдаешь, мучаешься, унываешь. Но изменить ты все равно ничего не можешь: энергии нет, пальцы не слушаются тебя, в руках не осталось силы, в голове пустота, тягость и боль. И невыносимая тяжесть бытия давит на тебя со всех сторон невидимой своей мощью, и непонятно, как жить с этим, как вынести его — бремя твоей жизни. И хочется, чтобы было как можно меньше свидетелей твоей слабости, твоего отчаянья, уныния и твоей тоски. И ты прячешься от всего и от всех в свой маленький медвежий угол, в свою скорлупу, в комнату, которая с годами превращается в келью.

  Так приходит смирение.