Троичность и бинарность

Как известно, такая часть речи как глагол в немецком языке зовется словом Zeitwort. В хайдеггеровском смысле дифференции бытия (Sein) и времени (Zeit), вдоль которой время – это «трансцендентальный горизонт вопроса о бытии», и с учетом введенного Аристотелем различения имени и глагола по отсутствию или присутствию «признака времени» (Поэт 1457a 10-15) имя может быть услышано как Seinwort.
Структурно обоснованный Аристотелем логический принцип родо-видовой дистинкции мировых явлений стартует с выделения сравнительного признака-единицы, относительно которой вещи или отождествляются вокруг родового признака в его подлежаще-субъектной в-писанности, или различаются видовым признаком в его сказуемо-предикатной о-писательности (Кат 1a – 1b).
Имя и глагол своим различением обязаны наличию местоимения и, прежде всего, как Я (и в этой обязанности имя и глагол, по Канту, равно «должны» «самоценному» местоимению Я («Основы метафизики нравственности»)). Будучи при-знаком при-знака, местоимение выводится в значении субстанциального центра языка. В этом качестве три такие части речи как имя, глагол, местоимение имеют значение ипостасей бытия, образующих теоним Моисея «Я есмь Сущий» (Исх 3:14).
Именно в опоре на эту онтологическую триипостасность речи о. Сергий Булгаков в финальной книге «Философия имени» выстраивает целостную лингвоонтологическую теорию, в которой данные части речи возводятся к трем Лицам Святой Троицы. Так, Отец задает небесную меру для имени, Сын – земную меру для глагола, Святой Дух – сингулярную меру для местоимения.
«В Божественном Имени Святой Троицы проявляется этот же оттенок в именах трех ипостасей: Первой ипостаси, Отеческой, надлежит Имя Божие как «собственное» в точном смысле. Отец есть Открывающееся, ипостась по преимуществу, подлежащее во всем тройственном самооткровении и самоопределении Божием. Поэтому и логическое ударение ставится на ипостасное значение имени. Напротив, Сын, Слово Отчее, открывающее, показующее, творящее волю Отца, есть ипостазированное сказуемое, постольку Он и именуется Слово Божие, Божия Премудрость. Подобно и Дух Святый именует Божественное Бытие, Жизнь и Силу, также ипостасированно, но в преимущественном значении связи между Отцом и Сыном» (С.Н. Булгаков, «Философия имени»).
Лингвоонтология предлагает особое прочтение экономической реальности. Последняя, существуя внутри драмы столкновения небесных слов и земных вещей, нацелена на баланс сферы всеобщих стоимостей и сферы  единичных вещей (и трудовых услуг).
Другими и аутентичными словами, экономика – это война умозрительного, «небесного» спроса и наличного, «земного» предложения с кратким перерывом на их перемирие. Как будто исходя из христианского посыла «В начале было Слово» (Ин 1:1), западный капитализм категорично подчиняет означаемую (и этим оцениваемую) вещь предложения означающей (и оценивающей) стоимостью спроса, что отчеканено в формуле «спрос рождает предложение».
В лингвоонтологическом измерении спрос, будучи субъективен, коренясь в человеческой воле/духе, задается местоимением Я. Напротив, вся сфера предложения, являясь объективной, описывается глаголом «есть» в смысле того, что всё, что предложено, так или иначе есть, наличествует.
И тогда капиталистическое причинение субъектным спросом объектного  предложения прочитывается как подвешивание глагольной реальности на рычаге умозрительного местоимения в логически дихотомической конструкции Я/есть. Это и есть принцип всего западного эгоцентризма, одним из феноменов которого является новоевропейский капитализм.
Воспользовавшись посылами марксизма, советский социализм революционно опрокинул порядок превалирования субстанциального спроса (капитала) над материальным предложением (вещью и трудом) как предикатом спрашивающего субъекта. Как пишет Ж Батай, «коммунисты отдают предпочтение вещи перед всем тем, что осмеливается не признавать свою вещественную подчиненность». Как итог, «основной целью советского государства, как это записано в Конституции 1918 года, является «уничтожение всякой эксплоатации человека человеком, полное устранение деления общества на классы и победа социализма во всех странах»» («Проклятая часть»).
Замещение дихотомичности логики подвешивания вещи базисного предложения стоимостью надстроечного спроса во исполнение принципа «предложение (производство) определяет спрос (стоимость)», для которого, как пишет экономист-теоретик Сталин, «закон стоимости не имеет регулирующего значения» («Экономические проблемы социализма в СССР»), потребовало трихотомического строения народного хозяйства с включением такого элемента как государство.
В советском социализме (вопреки посулам марксизма) государство обрело значение экономического суперсубъекта, который во имя прекращения базовой для капитализма эксплуатации человеком человека взвалил на себя бремя собственника стратегических средств производства.
Будучи богатейшим собственником, буквально «богом», советское экономическое государство выступило Великим распределителем (не путать с Великим уравнителем) по отношению к извечно соперничающим сферам потребления и производства, посредством таких институтов как Госплан, Госкомцен и т.д. регулируя и ту, и другую.
Так, вся сфера советской торговли с её назначаемыми государством, твердыми ценами была лишь частью всеохватного функционала системы  государственного распределения коллективного блага ввиду учета и контроля  его целостности.
В целом, советская государственность была неявной реминисценцией учения Платона о государстве во главе с тезисом, что «мы еще вначале, когда основывали государство, установили, что делать это надо непременно во имя целого. Так вот это целое и есть справедливость или какая-то ее разновидность» (Государство 433a).
К этому относится и автократический характер советского социализма во главе с народным самодержцем. Советский царь Сталин непосредственно олицетворил еще один тезис Платона: «Однако прекраснее всего, когда сила не у законов, а в руках царственного мужа, обладающего разумом… [поскольку] закон никак не может со всей точностью и справедливостью охватить то, что является наилучшим для каждого, и это ему предписать» (Политик 294а).
Сердцевинность царственной личности, посредничающей между краями общественного потребления и народного хозяйства, своей благодатно ответственной содержательностью перекрывает бездушную формальность закона и его мертвящей, по апостолу Павлу, буквы (2 Кор 3:6).
Вполне видимая рука царственного мужа в режиме буквально ручной и потому тонкой настройки выравнивает крайности недостаточного и избыточного потребления в горизонте совокупного спроса общества и осуществляет стратегическое руководство горизонтом национальной промышленности, купируя кризисы недопроизводства в обеспечении автаркии – еще одного идеала в политической теории Платона.
Царственные полномочия, собственноручно уравновешивая сферу спроса, которая закономерно задается потребительским эгоцентризмом, то есть, центрируется местоимением Я, и сферу предложения как того, что описывается глаголом «есть», соответствуют имени Бога Отца, начальство которого удерживает в своем круге рождаемый им глагол Бога Сына и исходящее от него местоимение Бога Святого Духа.
То есть в советском мире космосе воплотилась лингвоонтологическая троичность в смысле «Философии имени» С.Н. Булгакова (промыслительно  появившуюся на свет тогда же, когда Красная Армия под Сталинградом ломала хребет германскому Вермахту). Трихотомическое строение советского  космоса паче марксистско-идеологического чаяния осуществило триипостасность христианского Бога.
В нем восходящая к Второй ипостаси глагольная материальная реальность в составе природных стихий, земных ресурсов, «заводов, газет, пароходов», образующих сферу предложения, и восходящая к Третей ипостаси местоименность человеческих экзистенций, совокупность которых составляет пронизанное идеократическим единодушием общество как сферу спроса, объемлются горизонтом царственной личности, всецело внимающей Первой ипостаси, имени Бога.
Иллюстрацией отношения трихотомии советского мира к  триипостасности Бога является участие Сталина как лингвиста-теоретика в глубокой дискуссии, является ли язык «надстройкой». Лингвист-марксист Н.Я. Марр в опоре на марксистский принцип безостаточного деления мира на базис (предложение) и надстройку (спрос) (методологически вторящего аристотелевской дихотомии мира на объектное «хюле» и субъектное «морфе») вывел, что язык – это «надстройка».
В опровержение позитивистской редукции языка к спекулятивной символичности в работе «Марксизм и вопросы языкознания» (1952) Сталин в духе работы М.М. Бахтина-В.Н. Волошинова «Марксизм и теория языкознания» (1929) высказывает довольно непритязательные доводы в том смысле, что «язык живет несравненно дольше, чем любой базис и любая надстройка», что с одной стороны язык менее всего связан с надстройкой, поскольку она отражает изменения «через преломление изменений в производстве и изменения в базисе», а  с другой стороны, будучи связан с хозяйственной деятельностью человека, «язык отражает изменения в производстве сразу и непосредственно, не дожидаясь изменений в базисе».
Тем самым Сталин мыслит язык в качестве исходного и необъятного горизонта, который объемлет собой и сферу культурной надстройки, субстанциально центрируемой местоимением Я, и сферу материального базиса, описываемого глаголом «есть». Теоретик практически исходит из начальства имени Отца, которое в лингвоонтологическом описании С.Н. Булгакова включает в себя и глагол Сына как начало сферы базиса-предложения и местоимение Святого Духа как начало сферы надстройки-спроса.
По сути пребывая в парадигме, для которой «В начале было Слово» (Ин 1:1), Сталин собственноручно положил начало деконструкции советского мира в его избыточной ангажированности идеологией марксизма, в принципе чуждой русскому духу.
Интересно, что и современная Россия в глобальном горизонте международных отношений в своей сердцевинности в подобии имени Отца приводит к эквивалентности  крайности спроса, который представлен тотальной претензией США на то, чтобы эгоцентрично определять долларом мировую экономику, и предложения, представленного громадностью китайского валового продукта в его глагольном «есть».               
P.S. Острота Чубайса, что «социализм нужно строить, а рынок достаточно просто разрешить», ничтожна. Подъем на гору, как всякое восхождение, возвышение, воспарение, требует духовных и физических усилий, а для того, чтобы упасть, скатиться кубарем, пойти на дно, достаточно предоставить себя силе тяготения. Таким же проявлением гравитации является рынок, активизирующий негативную энергию жадности, зависти, хитрости. Хотя да, по Канту, именно эти страсти стали драйвером прогресса Запада. И на том основании, что «все таланты… в условиях полного единодушия, умеренности и взаимной любви, навсегда остались бы скрытыми в зародыше», Кант глорифицирует такие мотивы как «неуживчивость, завистливо соперничающее тщеславие, ненасытная жажда обладать и господствовать» («Идея всеобщей истории во всемирно-гражданском плане»), запрограммировав этим все кошмары XX-го и уже теперь XXI-го веков.