Везде

Солнце стояло в зените, нещадно припекая пыльную дорогу, которая петляла между покосившимися заборами деревни Верхние Овраги. Городской «паркетник», сверкая лакированными боками, медленно полз по ухабам, пока не остановился у покосившегося плетня.

За плетнем, на перевернутом ящике из-под снарядов, сидел мужик в выцветшей тельняшке и кепке-аэродроме. Он неспешно скручивал самокрутку, глядя на приезжего с тем философским спокойствием, которое бывает только у людей, знающих цену времени.

Водитель, молодой человек в брендовых очках и с легким налетом столичной суеты, притормозил, опустил стекло и, помявшись, спросил:

— Слушай, отец, не подскажешь? Тут у вас в селе... ну, понимаешь, где самогон можно раздобыть? А то вечер намечается, а в магазине только «лимонад» какой-то.

Мужик медленно поднял голову. Его глаза, выцветшие, как старая джинса, внимательно изучили машину, потом водителя, потом снова вернулись к горизонту. Он не спеша прикурил, выпустил густое облако сизого дыма и, не меняя выражения лица, поднял узловатый палец в сторону центра села.

Там, на пригорке, над крышами изб возвышалась старая церковь. Её купол, когда-то золоченый, теперь тускло поблескивал на солнце, а колокольня гордо смотрела в небо.

— Видишь, мил человек, церковь вон ту? — пробасил мужик, кивнув на храм.

Городской прищурился, присмотрелся и кивнул:
— Вижу. Красивая.

Мужик сплюнул в пыль, поправил кепку и с легкой усмешкой добавил:
— Ну вот... а кроме неё, везде!

Он снова уткнулся в свою самокрутку, давая понять, что аудиенция окончена. Городской на секунду завис, переваривая ответ, потом хмыкнул, нажал на газ и покатил дальше, вглубь деревни, где из-за каждого второго забора уже тянуло едва уловимым, но таким родным и крепким душком первача.

Мужик проводил машину взглядом, пока та не скрылась за поворотом, и тихо пробормотал себе под нос:
— Ишь, «где купить»... Везде, где люди живут, там и жизнь кипит. А в церкви — там душа, там не до того.