Город-сад и тушенка

ГОРОД-САД И ТУШЕНКА

Свинцовоночие... Небо нависает над обугленными коробками цехов... Труб нет.
— Смотри, труб нет! — воскликнула Елена.
Она сидит на вытащенном из разрушенной квартиры диване напротив сгоревшей искорёженной детской площадки. Над ней, словно сломанные перепончатые крылья, два раскрытых зонта: чёрный и светлый, когда-то белый. Лицо бледное, припудренное известковой пылью. Вокруг глаз — круги слепой усталости. Она сидит неподвижно, с какой-то отчаянной грацией балерины. Рядом на подлокотнике — выброшенная взрывом кукла с выбитым стеклянным глазом.
— Слышишь? — ору я сквозь мартовский ветер. — Сюда ведь подвезут! Ты слышишь? Обязательно подвезут! Миллион вагонов стройматериалов! Здесь встанет гигант металлургии. Стоугольный гигант. Мы в сотню мартеновских солнц воспламеним эту промозглую степь!
Елена даже не оборачивается. Её тонкие, озябшие пальцы в саже опускают чёрный зонт. И вот она — в руке у неё найденная под бетонной плитой жестяная банка.
— Она вздулась, инженер, — роняет она тихо, повернувшись к полубезумному человеку в рваном бушлате, маячившему у бетонной сваи. — Крышка ходит ходуном. Нас убьёт не артиллерия, а ботулизм.
Инженер, переживший канонаду, хрипит, выхватывая банку:
— Враньё! Неважный мокр уют, но подмокший хлеб жуют! Если её вывалить на раскалённый чугун, если прокаливать на огне до белого каления — сдохнет любая микроскопическая дрянь! Сковороду ищите! Там в завалах. Видите? Видите?
— Ничего не вижу, — говорит Елена, даже не шевельнувшись под зонтом.
— Ну вот же ж, правее! — кипятится инженер, тыча пальцем в темноту. — Там была кухня чья-то. А если была кухня, значит, должна быть и сковородка.
— Слушай, инженер, ну сам сходи, — обрывает его Елена с ледяной надменностью. — Не женское это дело — рыться в развалинах. Это вы, мальчики, с детства любили по заброшкам бегать. Вот пойди и найди.
Инженер, что-то  бурча под нос про гиганты и пятилетки, уползает на четвереньках в груду сырого бетона.
Мартовский дождь!  Он, словно лобзик, режет вязкий городской смог, превращает цементную пыль и кирпичную крошку в серую, чавкающую жижу.
Я подхожу к Елене, присаживаюсь рядом на промокший подлокотник, тянусь к ней, пытаясь укрыть и хоть немного согреть. Обветренными пальцами касаюсь её промокшего плеча, прижимаюсь губами к холодной, пахнущей сажей шее.
Елена чуть отстраняется, не выпуская рукояток зонтов, и роняет глухо, устало:
— Дождь идёт. Я не хочу сейчас. Холодно.
Я замираю. Мы просто сидим рядом под этим двойным куполом.
— Как ты думаешь, дождь смоет всё вот это? — тихо спрашивает Елена.
 — Что "это"?
— Ну хотя бы мой страх.
— Ты поэтому здесь сидишь и не хочешь идти в дом?
Елена смотрит на меня и роняет:
— У нас нет больше дома.
И вот ; чудо ; из пропитанной гарью темноты выныривает инженер. В руках у него — тяжёлая чугунная сковородка с отбитой ручкой.
Он тут же разводит костёр из паркетной щепки прямо у ног Елены. Два шлакоблока. Арматура. Вздутая банка вскрывается с хищным шипением. Жир брызгает на раскалённую сковородку, закипает, и над промёрзшим пустырём плывёт оглушительный запах мяса. В нём проступает что-то сладковато-кислое, ржавое, металлическое, но сейчас это не имеет значения.
— Мясо! — восклицает Елена. — Мясо, мясо!
Она снова садится под свои два купола, чуть сдвинув тонкие колени. Её сливеющие, подрагивающие губы шепчут в лад каплям:
— Я знаю — город будет… Я знаю — саду цвесть…
 — Что? Ты что , поёшь? — спрашиваю я, пытаясь разглядеть её глаза.
— Она вспомнила Маяковского, — улыбается инженер.
Взрывы за руинами Азовстали заставили меня пригнуться.
Озябший мартовский рассвет мучительно вползал в город, стирая угольное безмолвие растрёпанного неба.