Аглая

Она всегда подписывала свои стихи одним и тем же псевдонимом — «Аглая».
В сети её знали как молодую, дерзкую, немного порочную женщину, которая пишет так, будто только что встала с чужой постели и ещё не успела остыть. Читатели оставляли под стихами комментарии: «Боже, сколько в тебе огня», «Ты пишешь так, будто тебе двадцать пять и весь мир у твоих ног».
Ей было шестьдесят семь. Днём она была Софьей Павловной — уважаемым главным редактором небольшого, но очень приличного издательства, женой доктора наук, матерью двоих взрослых детей и бабушкой трёх совершенно очаровательных сорванцов. Она умела вкусно готовить, красиво стареть и никогда не повышала голоса. Даже когда в доме случался хаос, Софья Павловна оставалась спокойной, ироничной и немного отстранённой.
А ночью, когда муж засыпал, она открывала свой ноутбук, который лежал в нижнем ящике письменного стола, и становилась Аглаей. Аглая была влюблена. Не в мужа. Мужа она любила — спокойно, благодарно, по-домашнему. А вот Аглая… Аглая сходила с ума.
Он появился в её жизни двадцать девять лет назад. Ему тогда было двадцать пять. Ей — тридцать восемь. Он пришёл в издательство молодым автором с рукописью, от которой у неё перехватило дыхание. Не потому, что текст был идеальным — как раз наоборот. Он был сырой, нервный, почти неприличный. Но в нём было то, чего она сама уже давно не чувствовала: страсть. Живая, неприкрытая, почти животная.
Они говорили о литературе три часа. Потом ещё три. Потом он принёс ей цветы — глупые, дешёвые, совершенно не в её вкусе. Она засмеялась. Он поцеловал её в смеющийся рот. Это должно было закончиться в тот же вечер. Должно было остаться красивой, стыдной, но короткой историей.
Не закончилось. Двадцать девять лет они любили друг друга тайно, осторожно, с перерывами, ссорами, разрывами и возвращениями. Он женился. Развёлся. Женился снова. Опять развелся. Она оставалась. Всегда. Сейчас ему было пятьдесят четыре. Ей — шестьдесят семь. И она всё ещё писала о нём так, будто ей двадцать пять. В её стихах она была гибкой, дерзкой, с гладкой кожей и дерзким взглядом. Она кусала его за плечо, смеялась ему в губы, требовала, умоляла, убегала и возвращалась. Она была той, кем никогда уже не станет в жизни.
Иногда она перечитывала свои старые стихи и тихо смеялась сквозь слёзы. Она знала, что когда-нибудь всё закончится. Либо он устанет от её возраста, либо она устанет прятаться. Либо просто жизнь, как всегда, решит за них. Но пока она писала. Писала так, будто время не имеет над ней власти. Писала так, будто её тело всё ещё помнит его руки. Писала так, будто ей всё ещё больно, стыдно и невыносимо сладко.
Однажды вечером муж зашёл в кабинет, когда она не успела закрыть файл. Он увидел только название нового стихотворения: «Ты всё ещё входишь в меня без стука». Муж ничего не сказал. Просто подошёл, поцеловал её в макушку и тихо вышел. Он никогда не спрашивал. А она никогда не объясняла. Потому что как объяснить, что в шестьдесят семь лет ты всё ещё можешь сгорать заживо от одного взгляда человека, которого любишь больше четверти века?
Как объяснить, что самая страстная, самая живая часть тебя — это не ты. Это она, Аглая. Молодая, бесстыжая и вечно влюблённая. А ты — всего лишь женщина, которая ей это позволяет.
Потому что иначе — как жить?