Сергей Александрович Есенин

ВОСПРИЯТИЕ ЕВРЕЕВ В ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВЕ СЕРГЕЯ АЛЕКСАНДРОВИЧА ЕСЕНИНА.

Тема отношения Сергея Есенина к еврейскому вопросу — сложная и неоднозначная. В его жизни и творчестве переплетались личные отношения (среди его хороших знакомых и соратников по имажинизму было достаточно евреев — Анатолий Мариенгоф, Лев Повицкий, Александр Кусиков, Илья Эренбург, его третьей женой была Софья Толстая, внучка Льва Толстого, а одной из муз — актриса Августа Миклашевская), сложные бытовые эпизоды периода алкогольной зависимости и художественные осмысления ветхозаветных и революционных сюжетов. Здесь приведены основные упоминания, цитаты и контексты из его поэзии, писем и воспоминаний современников.

1. Из художественного творчества
В поэтическом наследии Есенина слово «жид» или упоминания евреев встречаются, как правило, в контексте библейско-революционной образности, либо в описании сложной бытовой действительности того времени.

 Поэма «Песнь о Евпатии Коловрате» (1912).
 В ранней фольклорной стилизации используется традиционное для старинных сказаний именование купцов:
 «Как соехали со двух сторон
 Немцы-цесарцы,
 Жиды-хазарцы...»
 
 Поэма «Кобыльи корабли» (1919).
 В период революционных потрясений Есенин обращался к библейским и трагическим образам:
 «Веслами отрубленных рук
 Вы гребетесь в страну будущего.
 Дни мои, как жиды,
 Скорбь распятия брызжут...»
 
 Поэма «Страна негодяев» (1922–1923).
 Замарашкин критикует одного из большевистских комиссаров (Чекистова/Лейбмана):
 Замарашкин:
 «Слушай, Чекистов!..
 Откуда взялся этот жулик?
 Кто он такой?
 Гражданин из Веймара?..»
 Чекистов:
 «Нет, я еврей.
 И кто бы ни был я по содержанью,
 Зато я знаю, что такое край...»
 Замарашкин:
 «Гражданин Чекистов!
 Причем здесь еврей?
 Причем здесь граница?..»
 
2. Из писем Есенина.
В личной переписке Есенина к знакомым ему евреям проявляется спокойное, хотя иногда и ироничное отношение.
 Из письма Анатолию Мариенгофу (1920 год, из Баку):
 «Дорогой мой Толя! <...> Пишу тебе и очень скучаю. Если б ты знал, как глубоко засели во мне ты и Кусиков. Я даже сам не ожидал этого...»
 (Александр Кусиков — еврей по происхождению, поэт-имажинист, знакомый Есенина).
 
 Из письма Анатолию Мариенгофу (1922 год, из Америки):
 Есенин с юмором и тоской по родине описывает зарубежную поездку с Айседорой Дункан:
 «О, кроме всего прочего, здесь такая тоска, что я не знаю, куда деваться... Евреи тоже здесь живут не так, как у нас, а с какими-то выкрутасами...»
 
3. Воспоминания современников и скандалы. («Дело четырех поэтов».)

В 1923–1925 годах в советской прессе активно обсуждались бытовые скандалы с участием Есенина. Наиболее известный случай произошел в ноябре 1923 года в пивной «Нарпит» (так называемое «Дело четырех поэтов» — Есенина, Орешина, Клычкова и Ганина).
Поэтов обвинили в антисемитизме и хулиганстве за пьяную ссору, в которой звучали антисемитские выкрики в адрес одного из посетителей. Дело рассматривалось на товарищеском суде Всероссийского союза писателей.

 Из материалов Товарищеского суда (1923):
 Есенин, не желая гонений, отрицал обвинения в систематическом антисемитизме, объясняя произошедшее бытовой пьяной ссорой:
 «Я не антисемит. У меня среди друзей и близких людей много евреев... Это была чистая случайность и пьяная ругань, а не политика».
 
 Из воспоминаний Анатолия Мариенгофа («Роман без вранья»).
 Мариенгоф подробно описывал, как Есенин относился к обвинениям в свой адрес:
 «Есенин никогда не был антисемитом в каком-либо убежденном или идейном смысле. Но когда он был пьян, из него вылезало все то темное и дикое, что жило на дне его деревенской души. В трезвом же состоянии он искренне любил и Кусикова, и меня, и многих других своих друзей-евреев».
 
 Из воспоминаний Льва Повицкого.
 Журналист и близкий друг Есенина Лев Повицкий писал:
 «Всякие разговоры об антисемитизме Есенина — полнейшая чушь. Сергей был слишком поэтом и художником, чтобы делить людей по национальному признаку. Его пьяные выходки использовались его врагами, но в его сердце не было ни капли национальной ненависти».
 

Вот дополнительный комплекс цитат, документов, свидетельств и литературного контекста, позволяющий увидеть эту тему во всей ее полноте и противоречивости.

1. Дополнительные цитаты из художественных текстов и набросков.

 Поэма «Страна негодяев» (1922–1923).
 Помимо упомянутых диалогов, в поэме есть еще одна резкая реплика персонажа Замарашкина, отражающая антисемитизм и недовольство большевистской властью в постреволюционной провинции:
 «Я гражданин СССР!
 Я не какой-нибудь там заезжий чекист,
 Который считает себя господином...
 Ишь, растащили Россию!
 Жиды да иностранцы...»
 
 Из неопубликованных набросков и частушек (1923–1925).

 В устном фольклоре и частушечных экспромтах, записанных современниками (в частности, Иваном Грузиновым и Матвеем Ройзманом), Есенин в периоды застолий иногда цитировал или на ходу сочинял едкие куплеты.

 Иван Грузинов в записях за 1923 год приводит слова Есенина о литературной борьбе того времени:
 «Нам, русским, в литературе пробиться трудно. Все места заняты, все схвачено. Чуть что — сразу кричат: "Антисемит!" А мы просто хотим писать на своем языке и про свою землю».
 
2. Записи публичных выступлений и заседаний.

 Из стенограммы Товарищеского суда по «Делу четырех поэтов» (ноябрь 1923 года).

 В ответ на обвинения со стороны партийных критиков и прессы (в частности, статей в газете «Правда») Есенин произнес следующую речь в свою защиту:
 «Обвинять меня в антисемитизме — значит не знать ни меня, ни моего творчества. Мои лучшие друзья — евреи. Мариенгоф — еврей, Кусиков — еврей, Эрлих — еврей. Разве я с ними не делю последнюю рубашку? То, что произошло в пивной — это не политика, это наш проклятый алкоголизм и бытовая дикость. Я готов отвечать за хулиганство, но не за контрреволюцию и не за антисемитизм».
 
 Из показаний свидетелей по делу о драке в кафе «Дом печати» (1925 год).

 В материалах одного из последних уголовных дел Есенина сохранилась запись опроса поэта милицией:
 «Ругательские слова, сказанные мною, не имели под собой национальной почвы. Слово "жид" было сказано в состоянии сильного опьянения как обычное бранное слово, а не с целью оскорбления еврейской нации».
 
3. Воспоминания друзей и близких
 Матвей Ройзман («Все, что помню о Есенине»).

 Поэт-имажинист Матвей Ройзман (еврей по происхождению) посвятил этой теме целую главу, пытаясь защитить память друга:
 «Сергей неоднократно повторял мне в личных разговорах: "Мотя, ты думаешь, я жидоед? Да у меня душа болит за каждого человека. Но когда меня начинают стравливать и травить в газетах, я начинаю огрызаться тем оружием, которое под руку попадет". При мне он никогда не допускал антисемитских выпадов в трезвом виде. Наоборот, восхищался еврейской взаимовыручкой и говорил: "Вот бы нам, русским, так друг за друга держаться"».
 
 Илья Эренбург («Люди, годы, жизнь»).

 Писатель Илья Эренбург вспоминал о встречах с Есениным в Париже и Берлине:
 «Есенин был человеком стихийным и нерасчетливым. В нем жили два человека. Один — утонченный, нежный поэт, любящий людей всех наций. Другой — темный, надломленный алкоголем буян. Когда верх брал второй, Есенин мог выкрикнуть ужасные вещи, в том числе и антисемитские слова. Но это была болезнь, а не убеждения».
 
 Вольф Эрлих («Право на песню»).

 Поэт Вольф Эрлих, бывший рядом с Есениным в его последние дни в Ленинграде (именно ему было адресовано предсмертное стихотворение «До свиданья, друг мой, до свиданья...»), писал:
 «Сергей доверил мне свои последние стихи, свои деньги, свои личные дела. Если бы в нем была хоть капля идейного антисемитизма, разве смог бы он сделать своим самым близким человеком в последние дни жизни меня — еврея Эрлиха?»
 
 Софья Толстая-Есенина (из дневников 1925 года).

 Последняя жена Есенина отмечала в записях:
 «Сергея ужасно мучил наклеенный на него ярлык антисемита. Он буквально болел этим и говорил: "Меня хотят сделать погромщиком, а я просто не умею пить". Он очень тяжело переживал статьи в прессе, где его называли "черносотенцем"».
 

Письма и личная переписка.

 Из письма А. Г. Втютневу (1921 г.).
 Рассуждая о литературных объединениях в Москве:
 «У нас тут все смешалось, но держаться надо своих. В литературе сейчас много чужих людей, но настоящую песню пробить все равно надо».

 
 Вот записи экспромтов и частушек (1923–1925 гг.).
 В записках Ивана Грузинова и Матвея Ройзмана приводится каламбур, произносимый Есениным во время застолий в адрес критиков:
 «Много в литературе паразитов,
 Да мало настоящих итов...» (намек на фамилии литературных оппонентов на «-ит»/«-ич»).


 Из устных экспромтов и зафиксированных современниками строк (1924–1925 гг.).

 В воспоминаниях писателя Ивана Евдокимова и поэта Василия Казина приводится реплика-экспромт Есенина по поводу критика Ивана Лeжнева и редакционной коллегии:
 «Опять в редакциях сидят
 И смотрят вкось на нас...»
 (В устной беседе, как отмечал Евдокимов, Есенин сопровождал подобные рифмы комментариями о том, что "русскому поэту тяжело пробиться сквозь эстетическую цензуру").
 

Дополнительные свидетельства из воспоминаний и дневников.

 Воспоминания Анатолия Мариенгофа («Роман без вранья», «Записки сорокалетнего»).
 Анатолий Мариенгоф (еврей по происхождению) подробно разбирает психологию этих вспышек:
 «Есенин никогда в жизни не был идейным антисемитом. Но у него была страшная, мучительная особенность: когда он доходил до крайних степеней опьянения, из него вырывалась вся темная бытовая ругань, которую он слышал с детства в деревне. Слово „жид“ вылетало у него не как политическое убеждение, а как самое злое и обидное слово, которое он мог вспомнить».
 
 Записи из дневника Галины Бениславской (1923–1925 гг.).
 Галина Бениславская, близкий друг и литературный секретарь Есенина, в своих дневниках зафиксировала бытовые разговоры:
 «Сергей часто жаловался на газетные нападки: „Меня травят. Чуть что скажу — сразу обвиняют в погромах. А я ведь никого не ненавижу по крови, мне обидно за то, как с нами [русскими писателями] поступают“».
 
 Воспоминания Никандра Алексеева («Встречи с Есениным»).
 Алексеев приводит эпизод из поездки Есенина по югу России и Кавказу:
 «В разговоре о национальной литературе Есенин говорил: „Поэзия не имеет нации, она имеет язык. Еврейский поэт пишет для своего народа, русский — для своего. Но если Поэт настоящий — его поймут все. Главное — чтобы души не было фальшивой“».
 

Архивные материалы ГПУ и протоколы милиции. В государственных архивах (в частности, в фондах органов правопорядка 1923–1925 гг.) сохранились материалы бытовых дел Есенина.

 Запись в протоколе милицейского участка (1924 г., скандал в ресторане «Пассаж»):
 Из рапорта дежурного милиционера:
 «Гражданин Есенин С. А., находясь в состоянии сильного алкогольного опьянения, выражался нецензурной бранью, употреблял национально-оскорбительные слова („жиды“ и др.) в адрес граждан... На замечания не реагировал, заявив, что „он поэт Есенин и никому не подчиняется“».
 
___

В незаконченной драматической поэме Сергея Есенина как дьявольское наваждение появляется поезд с жидом-комиссаром Чекистовым (Лейбманом). Станислав Куняев выяснил, что прототипом этого жида-комиссара Чекистова (Лейбмана) был один из главных кровавых диктаторов России – Лев Троцкий (Лейба Бронштейн), который долго жил в эмиграции, а в 1917 прибыл на пароходе в Россию с американскими (жидовскими) деньгами, чтобы организовать захват власти «жидами в коммунистических масках» (или жидами и коммунистами «в одном флаконе»). Вскоре, после удачного государственного переворота Троцкий (Лейба Бронштейн) стал во главе всех вооруженных сил России, разъезжал по фронтам в бронепоезде с войском карателей и расстреливал тех командиров и солдат Красной Армии, которые недостаточно, по его мнению, защищали жидовские интересы.

Этот жид-комиссар Чекистов (Лейбман) не считает нужным даже скрывать свое презрение к России и русскому народу. Он нагло кричит русскому красноармейцу Замарашкину:
ЧЕКИСТОВ
Мать твою в эт-твою!
Ветер, как сумасшедший мельник,
Крутит жерновами облаков
День и ночь…
День и ночь…
А народ ваш сидит, бездельник,
И не хочет себе помочь,
Нет бездарней и лицемерней,
Чем ваш русский равнинный мужик!
Коль живет он в Рязанской губернии,
Так о Тульской не хочет тужить.
То ли дело Европа!
Там тебе не вот эти хаты,
Которым, как глупым курам,
Головы нужно давно под топор…
ЗАМАРАШКИН
Слушай, Чекистов!..
С каких это пор
Ты стал иностранец?
Я знаю, что ты НАСТОЯЩИЙ ЖИД.
Ругаешься ты, как ярославский вор, –
Но
Фамилия твоя Лейбман
И черт с тобой,
Что ты жил за границей, –
Все равно в Могилеве твой дом.
ЧЕКИСТОВ
Ха-ха!
Ты обозвал меня ЖИДОМ!
Нет, Замарашкин!
Я гражданин из Веймара
И приехал сюда не как еврей,
А как обладающий даром
Укрощать дураков и зверей,
Я ругаюсь!
И буду упорно
Проклинать вас хоть тысячи лет,
Потому что…
Потому что хочу в уборную,
А уборных в России нет.
Странный и смешной вы народ!
Жили весь век свой нищими
И строили храмы Божие…
Да я б их давным-давно
Перестроил в места отхожие.
Ха-ха
Что скажешь, Замарашкин?
Ну?
Или тебе обидно,
Что ругают твою страну?
Бедный! Бедный Замарашкин…

«Этот вариант поэмы «Страна негодяев», прочитанный Есениным в одном из литературных салонов в Америке (все понимали, что читал поэт против Троцкого, против жидовласти в России), вызвал бурю негодования среди присутствующих на вечере. Скандал, размазанный в прессе, прокатился по Европе и, без сомнения, докатился до Москвы задолго до появления там самого поэта. Ярлык антисемита (антижидиста) оказался несмываемым тавром. Теперь под эту марку можно было вести борьбу не только с самим Есениным, но и с тем патриотическим движением, которое зарождалось в среде поэтов его круга». Конечно, из посмертных изданий Есенина жиды-редакторы и жидовствующие редакторы эти строчки против жида Лейбмана изъяли.

«Вряд ли этот диалог, – писал позднее присутствующий на скандальном вечере жид Вениамин Левин, – был понят всеми или даже меньшинством слушателей. Одно мне было ясно, что несколько его фраз, где было «жид», вызвали неприятное раздражение».

Станислав Куняев добавил к этому: «Да, возможно, что большинство слушателей не поняли диалога, но наверняка его слышали и закулисные режиссеры вечеринки, русскоязычные (жидовские) журналисты, хорошо говорившие по-русски. Они-то поняли, в чей огород летит есенинский камушек. Дело в том, что среди американских русскоязычных (жидовских) революционеров, если и царил культ вождей революционной России, то это был не культ Ленина (о жидовском происхождении Ленина тогда многие еще не знали), а Троцкого… Именно люди Троцкого составляли авангард революционной Америки. Этот авангард делал ставку в России на своего вождя, своего человека – Лейбу Троцкого. Именно они, знавшие все труды Троцкого наизусть, помнили, что после революции 1905 года Троцкий эмигрировал в Германию, жил в Веймаре, где и написал многие статьи, хорошо известные им. И в «гражданине из Веймара» их революционный (точнее – жидовский) инстинкт тут же угадал Троцкого, на которого русский поэт Есенин только что на политическом вечере «поднял руку». «Чекистов-Лейбман»… Да только дурак не поймет, что Есенин имеет в виду Лейбу Троцкого, их кумира, о котором совсем недавно в нью-йоркском журнале «Еврейский Мир» были произнесены подлинные дифирамбы: «О Троцком нельзя заключить иначе, как об образованном человеке, изучившем мировую экономику, как о сильном и энергичном вожде и мыслителе, который несомненно будет отмечен в истории, как один из числа великих людей, которым наша раса облагодетельствует мир». Возмездие этому русскому поэту должно было неизбежно. Но как? В какой форме? Ведь невозможно в американской капиталистической прессе защищать одного из идеологов мировой революции – Троцкого… Остается только один путь: наказать Есенина и ославить его за антисемитизм.

– Подлейте же ему, подлейте еще! – услышал опять Вениамин Левин.
А скандал уже разгорался. Слово «жид», которое поняли все, ожесточило публику и большинство ее (жидовье) уже недобро поглядывало на Есенина. Поэт ощутил на себе злые взгляды, почувствовал изменение атмосферы и, понимая, что он уже почти попал в сети режиссеров, решил разорвать их демонстративным скандалом с Айседорой Дункан. Перевести рельсы неизбежного скандала, так сказать, на личную почву. Тем более, что она давала ему к тому множество поводов. Но он забыл, что Нью-Йорк – это не Берлин, что здесь совсем другая публика, которая все истолкует по-своему. Он подошел к Айседоре, вырвал ее из чьих-то мужских объятий и рванул ее воздушное платье так, что ткань затрещала.

– Что вы делаете, Сергей Александрович? – бросился к нему Левин. – Что вы делаете?
– Болван! – неожиданно резко отбрил его Есенин. – Ты чего защищаешь эту ****ь!

Пьяная Айседора, покачиваясь, пыталась прижаться к Есенину, ласково повторяла:
– Ну хорошо, Сережа! ****ь, *****…
Ее оттерли от Есенина, увели в разорванном платье от Есенина в соседнюю комнату под женский гомон: «А он-то ревнует, ревнует!». Вся квартира гудела, как улей. Есенин оглянулся. Где Изадора? Где? Кто-то нарочно сказал, что она уехала домой. Есенин бросился на улицу, за ним понеслись Мани Лейб и еще несколько человек. В ужасе от скандала Вениамин Левин ушел из дома, а Есенина, упиравшегося и кричащего Бог знает что, втащили обратно в квартиру. Далее произошло, по рассказам Мани Лейб, следующее. Есенин вторично пытался сбежать, и вторично его силой вернули обратно.

– Распинайте меня, распинайте! – закричал он.
Его связали и уложили на диван. Он окончательно вышел из себя:
– Жиды, жиды проклятые!
Мани Лейб нагнулся к нему:
– Сережа, ты ведь знаешь, что это – оскорбление.
Есенин умолк. Потом, повернувшись к Мани Лейбу, повторил:
– Жид!
– Сережа! Если ты не перестанешь, я дам тебе пощечину.
– Жид!

Мани Лейб подошел к (связанному) Есенину и, как написано в мемуарах Левина, «шлепнул его ладонью по щеке» (он с улыбкой показал мне, как он это сделал). Есенин в ответ плюнул ему в лицо» .

Есенин все более и более осознавал жидовский характер революции в России. В письме А. Кусикову с борта парохода, из Атлантического океана, Есенин писал 7 февраля 1923 в Париж: «Сандро, Сандро. Тоска смертная, невыносимая. Чую себя здесь чужим и ненужным, а как вспомню про Россию, и вспомню, что там ждет меня, так и возвращаться не хочется. Если бы я был один, если бы не было сестер, то плюнул бы на все и уехал бы в Африку, или еще куда-нибудь.

Тошно мне, законному сыну российскому, в своем государстве пасынком быть. Надоело мне это ****ское снисходительное отношение власть имущих, а еще тошнее переносить подхалимство своей же братии к ним…
Я перестаю понимать, к какой революции я принадлежал. Вижу только одно, что ни к февральской, ни к октябрьской…»

1 марта 1923 года в доме Германских Летчиков состоялся концерт-бал для российских студентов в Германии. В концерте, кроме Есенина, участвовали Алексей Толстой, Сандро Кусиков и Мария Андреева. Писатель-эмигрант Роман Гуль в своей книге воспоминания «Я унес Россию» (Нью-Йорк. 1981. С. 163) записал тогда: «Мы вышли втроем из Дома Немецких Летчиков. Было часов пять утра. Фонари уже не горели. Берлин был коричнев. Где-то в полях, вероятно, уже рассветало. Мы шли медленно. Алексеев держал Есенина под руку. Но на воздухе он быстро трезвел, шел тверже и вдруг пробормотал:
– Не поеду в Москву… не поеду туда, пока Россией правит Лейба Бронштейн…
– Да что ты Сережа? Ты что – антисемит? – проговорил Алексеев.
И вдруг Есенин остановился. И с какой-то невероятной злобой, просто с яростью, закричал на Алексеева:
Я – антисемит?! Дурак ты, вот что! Да я тебя белого, вместе с каким-нибудь евреем зарезать могу… и зарежу… понимаешь ты это? А Лейба Бронштейн – это совсем другое, он правит Россией, а не должен ею править… Дурак ты, ничего этого не понимаешь…

Алексеев старался всячески успокоить его, и вскоре раж Есенина прошел. Идя, он бормотал:
– Никого я не люблю… только детей своих люблю. Дочь у меня хорошая… – блондинка, топнет ножкой и кричит: я – Есенина!.. Вот какая у меня дочь… Мне бы к детям… а я вот полтора года мотаюсь по этим треклятым заграницам…
– У тебя, Сережа, ведь и сын есть? – сказал я.
– Есть, сына я не люблю… он ЖИД, черный, – мрачно отозвался Есенин».

И, вероятно, Есенин не один раз сожалел, что связывался часто с липнувшими постоянно к нему жидовками-есфирями.

И без России жить было тошно, и в жидовской России, не сомневался Есенин, будет тоже тошно. Но ехать было надо. Погибать – так в России. Вернулся в Москву. Как и предполагал, под «жидовским игом» было ужасно тошно. В пивной на Мясницкой улице Есенин и его друзья-соратники – поэты «русского направления» (Ганин, Орешин, Клычков) часто открыто кричали «О ЗАСИЛИИ ЖИДОВ» в России. Есенин кричал крутившемуся около них жиду Роткину: «ЖИД!». Роткин, естественно, поспешил донести о «черносотенстве» Есенина и его друзей начальству.

Троцкий (Лейба Бронштейн) и Генрих Ягода постоянно держали тогда Есенина и его друзей в поле зрения через двух сотрудников ВЧК (оба жиды) – Якова Блюмкина и Льва Седова (сын Троцкого). Троцкий и Ягода все еще надеялись переделать великого русского поэта в поэта, славящего Красную Жидократию.
В конце 1923 в Доме Печати в присутствии литературной Москвы состоялся «товарищеский суд» по делу поэта Есенина и его друзей-соратников. Их обвиняли в устройстве «хулиганских дебошей», в «черносотенных выкриках», в употреблении слова «жиды». В состав суда вошли представители литературы и периодической печати. Обвинителем выступал влиятельный тогда жидовский журналист-троцкист – Сосновский. Он требовал «начать оздоровление наших литературных нравов». Некоторые русские писатели все же вступились за Есенина и его друзей-соратников. Жиды тоже посчитали за лучшее не раздувать скандал. Есенин был тогда весьма популярен. 13 декабря был оглашен приговор «товарищеского суда». Суд выразил поэтам «русского направления» Есенину, Ганину, Орешину и Клычкову – «общественное порицание» (Газета «Известия», № 287 от 15 декабря 1923).

Есть сведения, что зверское убийство Есенина жиды-чекисты из ведомства Ягоды замаскировали под самоубийство.