Глава 1 Песнь под кровавой луной

Новиградская ночь никогда не была спокойной.
Но в эту ночь даже привыкшие к крови портовые грузчики попрятались по трактирам. Тёмно-красная луна висела над Храмовой плотиной, как выпотрошенный глаз, проливая зловещий свет на узкие мостовые. Никто, кроме ведьмаков, не знал, что нечисть опять нашла способ проникнуть в Великий Разлом Реальностей, чтобы играть с миром своими гадкими темными ручонками, стирая события и тассуя их по своей прихоти, а все внутри продолжали жить, как будто просто внезапно забывая прошлое и встречая неожиданное будущее.
Так и случилось в трактире «Пунцовый румянец» было не протолкнуться, свечи дрожали. Сегодняшний вечер был аншлаговым — Присцилла должна была петь новые баллады, и, говорят, даже сам первосвященник Вечного Огня прислал своих людей послушать.
На балконе второго яруса «дворянин» без усов вытирал шёлковым платком пот со лба. Его камзол был из тёмно-фиолетового бархата, покрой изысканный, но сидел на нём как-то криво. Он то и дело оглядывал толпу внизу слишком яркими глазами, пальцы его бессознательно теребили золотую цепь на груди — фальшивую, медную с позолотой.
— Ещё вина, — сказал он слуге, голосом более легкомысленным, чем подобало дворянину.
— Ваша милость, вы уже выпили четыре кубка.
— Значит, пятый.
Слуга пожал плечами и ушёл. Фальшивый дворянин — а это был переодетый бард Лютик, друг знаменитого ведьмака Геральта, он же виконт де Леттенхоф — надвинул шляпу пониже. Три дня назад он разозлил пару вышибал банка Вивальди, и кредиторы всё ещё караулили у городских ворот. Он сбрил свои знаменитые усы, перекрасил гордость свою — волосы — в тёмно-каштановый цвет, наложил на лицо толстый слой пудры, став похожим на чахоточного барчука.
Но всё это не имело значения.
Важно было то, что внизу, у сцены, сидела женщина, настраивавшая лютню.
Присцилла сидела на высоком табурете у края сцены, тёмно-зелёное платье облегало её тонкую фигуру, светло-светло-рыжие волосы в свете свечей походили на расплавленную медь. Она низко склонилась над струнами — те самые руки, которые он целовал бессчётное число раз, ловкие и сильные. Бард невольно улыбнулся.
— Пан улыбается, как похотливый пёс, — сказал пьяница за соседним столиком.
— Закрой рот, — ответил тот безупречным дворянским тоном, хотя и сам понимал, что улыбка вышла глупой.
Заиграла лютня.
Присцилла подняла голову. Это лицо — о боги, это лицо — она не была писаной красавицей: подбородок слишком твёрдый, скулы слишком высокие, нос недостаточно изящный. Но краше ее для друга Геральта не было в свете. И эти глаза, эти серые глаза, в которых были звёзды. Она чуть улыбнулась и запела:

«От Вызимы до снежных равнин Новиграда,
я видела тысячи лиц,
но лишь одно заставило меня остановиться…»

Её голос был своего рода магией. Не только техника, не только тембр — в песне была её душа. Каждая нота, как маленький крючок, впивалась в сердца слушателей, вытаскивая наружу чувства, о которых они сами давно забыли.
Юлиан затаил дыхание.
Пение Присциллы было единственным, что могло заставить его замолчать. Для человека, зарабатывающего на жизнь болтовнёй, это само по себе было чудом.

«…я нашла тебя в самом сердце бури,
на краю мира, там, где всё началось…»

И тут дверь трактира отворилась.
Ветра не было.
Дверь открылась сама.
В дверях стоял мужчина. Нет, не мужчина — эта тварь лишь носила человеческую форму. Он был высок, худ, как поставленная вертикально коса, кожа синевато-бледная, как у трупа, слишком долго пролежавшего в воде. Он был в чёрном плаще, капюшон надвинут низко, видна была лишь неестественная улыбка в уголке рта.
Шум в трактире не стих. Никто его не заметил. Вернее, ничьи глаза не хотели смотреть на дверь.
Тварь взглядом прошла сквозь толпу и остановилась на Присцилле.
Пальцы Лютика сжались.
Его глаза — ещё мгновение назад полные нежности — вдруг стали острыми. В то мгновение он перестал быть тем фальшивым дворянином на втором ярусе. Он был Данделионом (как его еще прозвал Геральт и это прозвище приклеилось к нему больше всего) — человеком, повидавшим слишком многое на бесчисленных полях сражений.
Тварь начала двигаться. Движения её были странными, как склейка кадров: мгновение назад у двери — теперь уже у сцены. Никто её не остановил, никто даже не взглянул.
Присцилла всё пела.
Тварь открыла рот.
Данделион увидел.
Он увидел её зубы — не человеческие. Иглы, бритвы, ряды мелких белых лезвий. Эти зубы мерцали в свете свечей, как битое стекло.
— Присцилла! — закричал он, спрыгивая со второго яруса.
Его тело рухнуло на стол, треск дерева на миг заставил трактир замереть. Но всё было слишком медленно. Слишком медленно.
Тварь бросилась на Присциллу.
Её движение было быстрым, как чёрная молния. Девушка подняла лютню, чтобы заслониться, — инструмент рассыпался в щепки под когтями. Когти прошлись по её лицу — эти руки с ногтями длиной в кинжал, отливающими тёмно-красным.
Певица закричала.
Этот крик был резче её пения, правдивее. Это была чистая боль, вырванная из самой глубины горла. Когти разорвали кожу вокруг левого глаза, кровь хлынула, заливая половину лица и весь корсаж.
Потом тварь схватила её за подбородок.
Её челюсть в этой бледной руке разошлась, как тесто. Тварь выблевала из собственного горла — из собственного горла — нечто. Флакон. Маленький стеклянный флакон с какой-то янтарной жидкостью.
— Нет — Данделион уже подбежал к сцене.
Тварь влила флакон в рот Присциллы.
Она не могла дышать. Жидкость потекла в горло, жжение огнём распространилось изнутри. Её горло — её голос — её голос —
Данделион схватил тварь за плечо и изо всех сил оттащил. Тварь обернулась к нему.
Эти глаза.
Сплошь чёрные. Как две выкопанные пустоты. Ни зрачков, ни радужки — только бесконечная тьма.
— Она хорошо поёт, — сказала тварь голосом, похожим на скрежет ногтей по камню. — Жаль.
Данделион ударил тварь по лицу. Его кулак вошёл внутрь — лицо твари вмялось, как гниющая плоть, а затем медленно вернулось к прежней форме.
Тварь улыбнулась.
И исчезла.
Растворилась в воздухе. Как дым, развеянный ветром.
Данделион опустился на колени рядом с Присциллой. Её тело билось в судорогах, кровь хлестала из раны на лице, смешиваясь с жидкостью, которую она выкашливала изо рта и носа — кислота, которую влила тварь, разъедала горло. Её губы шевелились, что-то говоря.
— Дан… дели…
— Не говори, — сказал он, голос дрожал. — Не говори, я здесь.
Его пальцы прижались к ране на её горле, тёплая кровь сочилась меж ними. Её глаза — единственный уцелевший правый глаз — смотрели на него. В серых глазах были звёзды. Звёзды гасли.
— Я здесь, я здесь, я здесь…
Он повторял. Потому что не знал, что ещё сказать. Потому что в голове была пустота. Потому что все слова мира — а он жил словами, он ими кормился — сейчас превратились в бессмысленный шум.
— Мне нужно… мне нужно…
Он поднял голову, посмотрел на толпу в трактире. Люди всё ещё стояли остолбеневшие. Некоторые наконец начали кричать, начали пятиться. Никто не подходил. Ни лекаря. Никого.
И тогда Данделион увидел его.
Мужчина стоял на краю толпы. Белые волосы, золотые глаза. Когда он появился? Неважно. Он был в чёрной кожаной броне, на плече висел серебряный меч, будто он вышел из какой-то тёмной истории.
Геральт.
— Геральт! — крикнул Данделион голосом, в котором было отчаяние, какого он не испытывал за всю свою жизнь. — Помоги мне, прошу!