Глава 10 Не говори ему моё имя

Это случилось не в сарае.

Случилось на кухне, поздним вечером, когда Геннадий уже спал, а я домывала последнюю тарелку — самый обычный, ничем не примечательный момент, из тех, что забываются мгновенно, если ничего в них не происходит.

Но в тот вечер что-то произошло.

Голос раздался не в голове, как это бывало у нас с Марией Степановной или с братом Вити — он прозвучал будто со стороны, извне, тихо, но отчётливо, с той стороны кухни, где темнело окно, за которым виднелся двор и, дальше, неразличимый в темноте, силуэт сарайки.

- Тамара... не говори ему моё имя.

Тарелка выскользнула у меня из рук и разбилась о раковину — грохот показался мне в ту секунду оглушительным, хотя, наверное, был совсем обычной силы.

Я обернулась. Кухня была пуста. Окно отражало только моё собственное лицо, бледное, застывшее, да лампочку над столом.

— Кто здесь? — прошептала я, и собственный голос показался мне чужим.

Ответа не последовало. Но ощущение — то самое, знакомое уже ощущение чужого присутствия, которое я научилась узнавать за эти месяцы, — не исчезало, держалось ещё несколько секунд, тяжёлое, пристальное, будто кто-то стоял совсем рядом и рассматривал меня в упор, а потом медленно, неохотно отступало, растворяясь в обычной тишине спящего дома.

Я не разбудила Геннадия. Простояла на кухне ещё, наверное, полчаса, глядя на осколки тарелки, не решаясь их убрать, будто это движение могло что-то спугнуть или, наоборот, что-то привлечь.

"Не говори ему моё имя".

Кому — ему? Геннадию? И чьё имя? Голос не назвался, не дал ни одной зацепки, кроме этой пугающей, интимной фразы, обращённой лично ко мне — впервые за всё время, что существовал портал, впервые он заговорил не с просителем, не через нас как посредников, а прямо со мной, будто у меня самой было какое-то собственное, отдельное дело к тому, что живёт за темнотой сарая.

Я легла спать далеко за полночь, так и не убрав осколки, и всю ночь мне снилось что-то, чего утром я не могла вспомнить — только смутное ощущение бега, темноты и чьего-то голоса, зовущего меня по имени так, как меня не называл никто уже очень давно.

Утром, за завтраком, я хотела рассказать Геннадию — начала было, но слова вдруг застряли у меня в горле, и вместо признания вышло что-то невнятное про плохой сон.

Я не понимала, почему промолчала. Будто что-то внутри меня самой — не страх, а что-то более старое, более привычное — уже давно умело хранить эту тайну, задолго до вчерашнего вечера, задолго до сарайки, и просто ждало своего часа, чтобы напомнить о себе.