Глава 11 Завещание

Его звали Влад, и он приехал не как Клавдия — тихо, с надеждой, — а как человек, доведённый до крайней точки, у которой уже не осталось других вариантов. Приехал на старой «Ниве», припарковался прямо у калитки, не спрашивая разрешения, и первым делом спросил не «можно ли», а «сколько это стоит» — тоном человека, привыкшего, что за всё в этой жизни приходится платить, и готового платить любую цену.

— Мне сказали, вы с покойными разговариваете, — сказал он без предисловий, едва я вышла к нему. — Мне очень нужно. Не ради интереса, поймите, — ради детей.

Мы усадили его на веранде, и то, что он рассказал, оказалось совсем не похоже на прежние истории — не про непрощённое, не про предупреждение, а про самую земную, прозаичную беду, которая от этого не становилась менее страшной.

Жена его, Ольга, умерла два года назад — рак, быстро, за полгода сгорела. Дом, в котором они жили с двумя детьми, формально принадлежал ей — достался от родителей, оформлен был только на неё, ещё до свадьбы. Перед смертью, по словам Виктора, она составила завещание — специально ездила к нотариусу в область, чтобы дом остался детям и мужу, а не ушёл по закону в раздел между всеми наследниками, включая её родного брата, с которым отношения были, мягко говоря, натянутые.

— А документ этот, — Влад сжал кулаки так, что побелели костяшки, — как в воду канул. У нотариуса той — она сама через полгода после Ольги умерла, контора закрылась, архив, говорят, частично сгорел при переезде. У нас дома искал — весь дом перевернул, каждую щель. Нет нигде. А шурин мой, — он произнёс это слово с явной неприязнью, — уже в суд подал. Говорит, раз завещания нет — значит, и не было, и дом по закону делить надо. А у меня двое детей там прописаны, школа рядом, вся жизнь там. Нас же выселят, если он выиграет.

Он замолчал, и я видела, как у него дрожат руки — не от холода, а от того особого, изматывающего напряжения, в котором живут люди, уже не первый месяц балансирующие на грани отчаяния.

— Мне нужно только одно, — сказал он тихо. — Спросить у неё, где она его спрятала. Она была из тех, кто всегда всё продумывает наперёд. Если сказала — сделаю, значит, точно сделала. Просто где-то в доме, о котором я не знаю, спрятала — может, тайник какой, может, у кого-то из знакомых оставила на хранение. Мне бы только направление, где искать.

Я поймала себя на том, что, слушая его, краем сознания снова прислушиваюсь к тишине — не той тишине, что вокруг нас на веранде, а к той, другой, что жила теперь где-то на границе моего восприятия с той поры, что портал заговорил со мной напрямую. И на мгновение, едва уловимо, будто сквозняк из приоткрытой двери, до меня донеслось знакомое, тревожное:

"Не говори ему моё имя".

Я вздрогнула. Влад, ничего не заметив, продолжал говорить, а я стояла, вцепившись в перила веранды, чувствуя, как это предупреждение, обращённое ко мне, вплетается теперь в саму ткань нашей помощи чужим людям — будто напоминая: за каждым посланием, что мы передаём другим, стоит и моё собственное, неотданное, ждущее своего часа.

— Поможете? — спросил Влад, и в его голосе была та смесь надежды и отчаяния, которую мы уже научились узнавать с первого слова.

Я посмотрела на Геннадия. Он едва заметно кивнул.

— Поможем, — сказала я. — Но должны предупредить вас сразу, Владислав: у этого есть цена. Не в деньгах.

В сарай в этот раз мы пошли только вдвоём — Влада попросили остаться на веранде, объяснив, что чем меньше людей внутри, тем чище выходит контакт, хотя, если честно, я и сама не была уверена, так ли это на самом деле, просто мне не хотелось, чтобы посторонний человек оказался свидетелем того, что происходило теперь и со мной лично.
Геннадий держал меня за руку — крепче обычного, будто чувствовал, что в этот раз мне нужна не только поддержка, но и какая-то опора против того тревожного, что жило теперь во мне постоянно.
Мы назвали имя Ольги вслух, попросили показать, где искать документ.
Тишина держалась долго. А потом пришло не изображение, не голос, а что-то среднее — ощущение движения, будто нас вели по комнатам чужого дома, которого мы никогда не видели, но каким-то образом узнавали каждый поворот, каждую дверь.
Кухня. Старый буфет с посудой. Рука — не наша, чужая, женская — тянется к верхней полке, туда, где стоят банки с крупой, отодвигает одну, вторую...
Видение оборвалось резко, будто кто-то отдёрнул нас назад.
— Буфет, — прошептала я, — на кухне, верхняя полка, за банками с крупой...
Геннадий вдруг охнул рядом со мной и пошатнулся, схватившись за косяк.
— Гена?
— Кружится голова, — пробормотал он, — сейчас пройдёт.
Мы вышли из сарая, и я торопливо пересказала Владу увиденное — буфет, верхнюю полку, банки с крупой. Он слушал, кивая, будто узнавая собственный дом по этому описанию, а потом вдруг заторопился, рассыпался в благодарностях и уехал в тот же вечер — сказал, что не может ждать до утра, что должен проверить немедленно.
Когда его машина скрылась за поворотом, я обернулась к Геннадию.
— Что случилось там, в сарае? Тебе плохо стало.

Он потёр лоб, странно, растерянно улыбнулся.
— Да так... — Он замолчал, глядя на меня с непонятным, рассеянным выражением. — Тамара, а помнишь, как мы с тобой в детстве на речку бегали, на тот обрыв, где верёвка была привязана к иве? Я всё падал, ты меня дразнила.
Я похолодела.
— Гена, мы в детстве не были знакомы. Мы познакомились в двадцать шесть лет, на свадьбе у Люды. Это я тебе рассказывала про обрыв и верёвку — про своё детство, про брата, который меня туда затаскивал.
Он моргнул, растерянно, будто вынырнул из чужого сна.
— Да, точно... — пробормотал он неуверенно. — Спутал что-то. Забыл, о чём хотел спросить.
Я смотрела на него, и в груди у меня разрасталась тяжёлая, холодная тревога: он не просто спутал имя или дату. Он на несколько секунд присвоил себе моё воспоминание, прожил его как своё собственное — будто граница между нашими отдельными жизнями начала стираться, смешиваться, как акварель под дождём.