В Москву, в Москву

Толик считал себя невезучим человеком. С везением ведь как? Тут главное самому оценить: это вот, судьбою подкинутое, и есть везение. Самому, значит, диагноз поставить и этикетку повесить – выиграл, дескать, в жизненной лотерее. И дальше жить согласно решенному. У Толика не получалось. Нечего было и ждать.
Мать недавно звонила, жаловалась: деньги потратила на лотерейный билет, самый обычный, с почты, что ли, или из магазина. А толку, говорит, пшик. Толик подумал тогда: даже если бы и выиграла – одно сплошное беспокойство и нервы, ненастоящее везение. Свою мать он хорошо знал: денег ей всегда не хватало.
Вот он, Толик, если бы много денег в лотерею выиграл – как бы он ими распорядился? Поехал бы куда путешествовать? Или купил бы жене Рите кольцо, с камушком покрупнее? Хотя теперь куда ей это все. Еще бы телевизор новый купить! Деды его и бабки вон как нуждаются, опять же. Тут тратить и тратить, только начни. Много чего хорошего придумать можно, если такая оказия случится.
В их маленьком городке, Зачелябе, Толик считался малахольным. Кличка у него была Чипидейл. Хотя их на самом деле два: Чип и Дейл. Два смелых мышонка из иностранного мультфильма, которые всем всегда помогали. Фраза «Чип и Дейл спешат на помощь!» накрепко въелась в умы соотечественников. Безотказный помощник, значит. Ну, дурачок по-нашему, малахольный.
Сначала все думали, что не просто так он за старичками присматривает, на недвижимость их глаз положил или еще что нехорошее. Хотя чего на эту стариковскую недвижимость глаз класть, тут этих изб брошенных сколько угодно, и не надо грех на душу брать. Это уж потом разобрались, что он даром малохольный, без выгоды. Глаз у него есть, а класть его он не умеет.
Ритка от слухов этих очень мучилась. Она же в магазине раньше местном работала, продавщицей, должность такая – у всех на виду. Сколько она шуток да намеков там выслушала от покупателей местных – и не сосчитать. Эх, как она его, помнится, костерила, орала, что, дескать, «принесло тебя, Чипидейл сраный, блин, на мою голову!». И не «блин», конечно, а что пожестче, пообиднее.
А потом, как слегла, орать-то бросила. Но все равно не одобряет. Хотя сейчас уже молча. Особенно когда он домой после походов своих благотворительных возвращается. Посмотрит на Толика, поймет где был и к стенке отвернется. В этом смысле ее немота нынешняя очень кстати, а взгляд ее насмешливый можно и не заметить. Тем более, что зрение у Толика с возрастом стало ни к черту, а очки он не покупает, мужики засмеют.
Эх, всю жизнь он с кличками, как собака какая! С обидными, причем. В школе из-за Ирки, соседки по парте, началось, с ее насмешливого при знакомстве «Толик – насрал на столик». И так потом всю жизнь. А у него тоже, между прочим, отчество есть, и сам он Анатолий, а не Толик. Но кто б это помнил!
Потом, в училище военном, куда он сразу поступил после школы, Конем дразнили. Прапорщик их Толика цыганским конем назвал, увидев, как он, опоздавший на вечернюю поверку, суетится около кухни не переодевшись из парадного. Голова, говорит, в цветах, а жопа – в мыле. Так и приклеилось потом.
Потом, в части уже, приклеилась Помогайка, он всегда безотказный был. Так и прожил он Помогайкой до самого ухода в запас. А теперь вот Чипидейл этот, тьфу, да и только.
С Ритой они поздно встретились. Толик был тогда разведен, после короткого брака в ранней молодости. Странный тот брак такой был, он и понять ничего не успел, а уже разбежались. У Риты это тоже второй брак был, ушла она от своего мужа-алкаша, с дочкой Светочкой и сережками с синеньким камушком, что на свадьбу ей мать подарила.
Им тогда обоим за тридцать было. Ему-то, мужику, ничего, нормально еще, а Ритка рассказывала, что собиралась уже жизнь в одиночестве доживать, да дочь растить, кому нужна разведенка с прицепом. Маленькая коренастенькая полукровка, дочь матери-бурятки и отца-зека, похожая на недорогого отечественного пупса, без талии и груди, только животик клинушком – не больно-то она была привлекательная, даже в молодости.
Но Толик ее не за внешность полюбил. Маму она его напоминала: всегда знала как надо. И ему, Толику, подсказывала. Он, бывало, посмотрит вопросительно на Риту – она ему тут же готовый ответ, на все случаи жизни. Удобно!
Эвона его на размышления повело. Вообще-то он ножи пришел на кухню наточить. А тут мысли дурные подоспели и забороли его. Вот что значит Рита слегла, одни мучения ему теперь, и проследить некому! Лучше, пожалуй, в магазин за хлебом сбегать, а то он как задумается, так пальцы себе режет, ножи и потом можно наточить, не к спеху. Заодно к Макарихе надо забежать, вчера-то она совсем плохая была. Но вчера по радио магнитные бури передавали. Вон он и сам сидит, черти что вспоминает – буря эта никого не щадит, похоже.
Эх, Ритка, что ж ты так не вовремя выпала из строя, думал он, всовывая ноги в старые пимы и натягивая тулуп: завьюживать еще с утра перестало, теперь поперла вниз температура, он это точно знал, даже не глядя на термометр. Мысли как те блохи, хочешь – лезут, и не хочешь – тоже лезут, что ты с ними будешь делать!
Тут в голову опять обиды старые полезли, Риткина брезгливость к Толиковой возне со стариками. Он не спорил, давно рукой махнул. Что, лучше бы он бухал да с мужиками у магазина бессмысленные разговоры вел? Зато люди бы не осуждали, относились с пониманием – много вокруг таких.
Может, если бы попытаться ей объяснить… Но Толик говорить не любил. Не получалось у него. Неудельный он, как мать его называла. Правда, мать говорила с любовью и не обидно. А жена могла и скалкой, если разойдется. Но любовь у нее тоже была, это он знал точно.
Если бы смочь, так много чего можно было бы Ритке объяснить. Например, что выперли его из армии на пенсию против всякого его на то желания. Сил у него было до фига и более, просто так обстоятельства сложились. Аж стыдно, что «пенсия», будто он старик немощный.
Без армии ему плохо сразу стало. Он всю армию, считай, прожил как у бога за пазухой. Это уж после началось, ни богу свечка, ни черту – кочерга. Если бы не жена – пропал бы совсем.
Можно было бы, конечно, забухать по жесткому, как Семенов и Баренбойм, они все вместе со службы ушли. Баренбойма потом родня забрала – немцы, они дружные, своих не бросают. Забрала, отмыла, закодировала и в Москву увезла. Потерялись следы Мишанины.
А Семенов – русак чистопородный, некому его было забирать. Следы его сразу потерялись. Одно успокаивает: пенсия военная немаленькая, денег ему на прожитье должно вполне хватать. Толик надеялся, что жив Семенов и все у него хорошо. Очень он не любил плохих концов, как в фильмах нынешних. То ли дело раньше кино было: всегда с хорошим концом, все живы и даже женятся. А сейчас прямо мода пошла на плохое. 
За этими мыслями Толик прошел почти всю дорогу до Макарихи, аккуратно увернувшись от мотающегося из стороны в сторону по колее «жигуленка» и пропустив старуху Сидоренко, которая куда-то тянула внучку на санках. Куда ж ее прет, дуру старую, по таким сугробам!
Жаль все-таки, что не получилось у них с Риткой детишек, подумал Толик. Одна надежда на неродную Светку, что таки родит им внуков. Родит и к ним в Зачелябу привезет. Тут уж он развернется!
Что у Светки там, в Америке, хорошего-то? Сплошной желтый дьявол, в газетах про это пишут, куклуксклан и экология. Он, Толик, считает, что если с природой и с жизнью все хорошо, то слова «экология» никто и не знает. А как затрещали про экологию эту – значит, пиши пропало. Вот такие вот у него по жизни наблюдения. У них-то, в Зачелябе, что-то про экологию никто не говорит!
Вдруг за пазухой у него зазвонил телефон. Толик чертыхнулся. Мобильные эти – как цепь на собаке: где хочешь достанут, не убережешься. Пришлось замереть и начинать вскрывать один слой одежды за другим в поисках бьющегося об ребра аппарата.
– Толян, ты? Привет. Это я, Миша Баренбойм, помнишь такого?
Толик от удивления аж шапку снял. Голова тут же замерзла, ему захотелось даже уши поплотнее к ней прижать. Так что пришлось шапку на место вернуть.
– Мишаня?! Ты где, приехал, что ли?
– Да никуда я не приехал. Тут я, в Москве.
– Ух ты! Ну и как там у тебя дела?
– Да нормуль все. Зубы вставил. Помнишь, у меня двух зубов не хватало?
– Помню, Мишань! А чего звонишь-то?
– Дак хочу тебя к себе позвать, на работу. В Москву поедешь?
Ого! Поворот!
– А кем работать-то, Мишань? – заволновался Толик.
– Да склад тут есть, кладовщик нужен, надежный, – не очень понятно ответил на вопрос Баренбойм. – Воруют тут, Толян, не по-детски. С размахом все прут, ххады! А склад – он родне моей принадлежит. И надо, чтобы свои, чтобы не воровали. И вот я сразу к тебе! Я ж тебя помню, ты – надежный мужик!
– Ага, – продолжая лучиться от радости, согласился Толик. Слова Мишанины очень грели душу.
– Зарплату мы тебе тыщ шестьдесят, думаю, положим, не обидим старого товарища, – солидно продолжал тему Баренбойм.
Ого-го, шестьдесят тысяч!
– Квартиру в Москве снимешь, как человек!  – развивал свой план Баренбойм. – На ВДНХ сьездишь, в парк Горького, не был никогда, поди? Про жизнь не бойся. В общагу на первое время можно. Тут общага у нас есть, по типу малосемейки. Оплачивать только коммуналку – свет, там, вода, но это мелочи. Конечно, не хоромы, но жить можно. Приезжай, Толян, повоюем!
Толик оглушенно молчал, слушал. Где-то далеко, в московском эфире, кто-то закричал, позвал Мишку, и он заторопился, свернул беседу:
– Ладно, Толян, давай, пока! Ты телефон мой запиши и позвони, как решишься. Только не слишком долго. Как говорится, долго не торгуй – проторгуисси, гыы! Три дня тебе даю на размышления. Потом извини! Соглашайся, друг Мишаня! Давай, покеда, пора мне!
И в трубке установилась тишина. Особая какая-то, московская тишина. У них, в Зачелябе, такой тишины сроду не было.
Под мышками было жарко и мокро. В висках стучало. А ноги, которые Толик так и забыл в сугробе, уже совершенно околели. Мороз все-таки поджимал, не соврали по телевизору. Надо было идти, двигаться. И Ритка там одна дома осталась, мало ли что начудит. Она хотя и перестала вставать уже с месяц как, но иногда могла с кровати упасть и лицо себе в кровь разбить, или памперс стянуть и гавном все вокруг себя перепачкать. Прямо видно было, как злость ее душит! Хотя больной человек, что тут обижаться. Врач сказал, полезет все, что по жизни накопила. Непонятно сказал, гадай теперь чего жена накопила – не то гавно, не то злость…
Макариха была дома, хотя куда ей, старой, деться-то. В доме орал телевизор, как скаженный – глуховата бабка была, давно уже.
– Белоруссия в ближайшее время направит посла в США, заявил министр иностранных дел республики Владимир Макей, – надрывался из телика диктор.
Толик оббил пимы в коридоре друг об друга от налипшего снега: разуваться неохота было, а воду можно потом и подтереть.
– Слышь, Петровна, – гукнул он погромче, чтобы переорать голосистого диктора.
Макариха вздрогнула, повернула к нему голову, заругалась, зашипела – напугал он ее. В кухне пахло хлоркой и чуть-чуть чем-то хлебным. Это означало, что соцработник Маринка уже приходила, полы помыла и квасу занесла.
– Кто именно может возглавить дипмиссию, Макей не уточнил, но отметил, что обсуждаются несколько кандидатур, – не сдавался диктор.
– Я смотрю, в магазин тебе Маринка уже сбегала, да? – полуутвердительно спросил Толик.
Макариха пощелкала пультом, заставила диктора поутихнуть.
– Слышь, Толик, – заговорила она просительно. – Ты бы мне снежок то у дома раскидал, а? А то Маринка сегодня еле ко мне пробилась. Сказала, завтра не придет, если не почистим. Она сегодня полные сапоги снега себе нахватала!
Толик кивнул. Что тут говорить – и так понятно, он же не слепой.
– Ты хоть жрамши сегодня, Петровна?
– Я кефир пила, с хлебом, – доложилась Макариха.
– Понятно, – кивнул Толик. – Я тебе сейчас яиц свариться поставлю, а сам пойду снег чистить. Будет тебе и ужин, и тропинки.
– И хлеба с колбасой порежь, сынок, – ангельским голосом попросила Макариха. – Руки мои старые, уже нож не держат.
Вредная она баба – страсть, хуже керосину. Но понимает, что просить надо вежливо и ласково, удовлетворенно подумал про себя Толик, отыскивая в сенях большую снегоуборочную лопату, которую сам же там и спрятал на прошлой неделе. Начну получать московские деньги – буду Маринке подкидывать почуть, пусть получше за Макарихой смотрит. И он загрустил на минутку, подумав, как без него будут его старики, когда он уедет. Во, и еще оплатит Маринке помывку окон Макарихе!
Постоял, перекуривая первую половину дорожки, оперевшись на потемневший от времени черенок лопаты, посмотрел на окна избы. Темнело. Зимой тут быстро темнеет и как подморозит – арбузами пахнет, нигде больше такого запаха Толик не встречал!
Толику вспомнился Уржумбейск, где он родился. Вот поработал бы в Москве, денег подкопил бы, приехал бы сюда, забрал бы Ритку и – к матери, на родину, в Уржумбейск. Жизнь доживать, за двумя тетками проще ухаживать было бы!
Кстати, как с Риткой-то быть, если в Москву ехать? Она уже совсем никакая, ее то кормить, то лекарства давать, то памперс менять – только успевай поворачиваться. Постепенно у нее все тело отнимается, все беспомощнее и беспомощнее – такая вот болячка прицепилась. Колют ей что-то, медсестра на дом ходит, иногда в больницу забирают. Но это все так, пустые хлопоты. Врачи говорят, недолго ей осталось. А все же живая, не бросишь.
Дома он нашел Ритку спящей под работающий телевизор. Не экономно, конечно, поморщился он. Но если сейчас выключить телевизор – Ритка проснется и еще смотря в каком настроении. Он аккуратно прикрыл дверь в ее комнату и решил посидеть на кухне, спать еще было рано.
Плохо было ему, аж тошнило. Может, идея эта с Москвой – его последний шанс! Живет тут, как кобель у будки, при беспомощной жене, при бабках-дедках своих. А мог бы – ух! И деньги, опять же.
За окном совсем стемнело, зажглись фонари. Телевизор за стенкой все бубнил, Ритка спала по-прежнему. Хоть бы умерла тихонько, что ли, подумал он, воровато озираясь по сторонам. И сама бы отмучалась, и его бы освободила.
Он так испугался этих мыслей, что, молитвенно сложив руки, посмотрел на потолок, прошептал горячо: «Не надо ей помирать, слышишь?! Погорячился я! Пусть живет подольше». Хотя в бога он не верил никогда, кому шептал – сам не понял.
Толик подвинул к себе кружку с недопитым чаем, но пить больше не мог. Он повозился на табуретке, устраиваясь поудобнее. Значит, что? Отказываться от предложения Мишани? Получается, да. Всем без него швах и конец. Тот же дед Борискин – он же вообще в дом к себе никого не пустит, такой едкий старикашка!
Толику вспомнилась беседа с участковым Александром Иванычем. Тот, кстати, помладше Толика будет, но вот – солидный человек, с именем и отчеством. А он все Толик да Толик, так Толиком и помрет. Участковому тогда кто-то на Толика анонимку написал, дескать, не просто так он к дедам-бабкам шастает, наверняка пенсию у них отбирает. Сигнал анонимный, можно и проигнорировать было, конечно. Но лучше все-таки проверить, мало ли что, тут Толик участкового хорошо понимал и не обижался.
Полицейский долго пытал вопросами, заглядывал в глаза, но Толик держался, старался не сорваться. Слушал-слушал участковый, а потом сказал: «Дак ты, дядька, малахольный, что ли? Их дети родные бросили, а у кого их и нету вовсе. А ты, значит, с ними муздыкаешься? Вот оно тебе надо?!». Потом помолчал, поиграл огромной связкой ключей в руках, и добавил: «Они, надеюсь, за тебя свечки ставят и богу молятся. Типа, ты наш местный святой, да?».
Толик удовлетворенно хмыкнул, вспомнив этот разговор. Ишь, «святой». Обычный он. Влез во все это как в жир ногами, а теперь и не бросишь. Куда это старичье теперь, кому они нужны? Вот и тянет лямку, не отвертишься.
Получается, что ж, звонить надо завтра Баренбойму и отказываться. Внутри сидел все же какой-то маленький червячок и точил, точил душу сомнениями. Надо спать ложиться, вот что, пока червячок не подрос.
Толик задумался. В комнату идти – он под телик не уснет. Телик выключить – Ритка проснется. Покряхтел, решаясь. Поднялся на цыпочки и достал с антресолей приготовленные там на такой случай маленькую подушку и плед. Лег поудобнее на кухонном диване (жалко только клеенкой оббит, очень от него все потеет!) и почему-то сразу уснул, как под воду нырнул, хотя думал, что проворочается до утра.
Снилось ему приятное: их встречи с Риткой, пока женихались еще. Маленькая Светочка, которую он считал за родную дочь, с букетом идет в школу, 1 сентября, наверное. Странно, людям снится обычно фантастика всякая, а ему – никогда, только все реальное, что было, из прошлого.
Ритка, кстати, хорошая была раньше до болезни. Хоть и не красотка, а веселая, заводная, хохотушка задорная. Толик с ней расцвел, не было у него раньше таких женщин. Это потом характер у жены испортился. Ну, так старость – она никого не щадит. Как бабка его когда-то говорила: еще мы какими будем, когда беда да старость придут!
Ритка его спасала всегда. Она у него была и голова, и шея. А он у нее – ноги и руки. Может, это и не очень много, и не самое главное в человеке, всего лишь конечности. Но и без них особо не проживешь. Руками он мог ее очень крепко обнять, боженька силой его не обидел. А ноги его носили по этой земле верно и прочно. Хочешь – погулять, если настроение есть, в лес, к примеру, по грибы или, там, по ягоды. А хочешь – в магазин сбегать, картошки-моркошки какой накупить или мешок сахару для варенья. Он никогда от домашних дел не отказывался. А теперь нету у него ни головы, ни шеи, вот что…
Проснулся он резко, как от толчка. За окном ярко светило солнце, было понятно: мороз на улице нешуточный. Толик прислушался к себе: за ночь червячок сомнений подрос, сейчас он был хоть и сонный, но явно готовился напасть и погрызть его изрядно. Значит, надо поспешать.
Толик решительно взял в руки телефон и набрал номер Мишки, и зачастил, не дожидаясь что ему друг скажет:
– Мишань, доброго утречка. Я вот чего: не могу я твое предложение принять! Не могу и не могу! И даже не спрашивай меня ни о чем. И прости, друг, что отказываюсь. Но вот такое у меня положение! Хуже нет – вот какое у меня положение!
В трубке помолчали, потом прорезался голос – чужой, не Мишкин:
– Вы, мужчина, кто?
Толик опешил:
– Я? Я Мишин друг, Толик.
Подумал, и решил добавить:
– Я из Зачелябы звоню, мы договаривались.
Голос еще помолчал, переваривая полученную информацию. Потом посоветовал, вкрадчиво, но строго:
– Вы, Анатолий, не звоните сюда больше, не надо.
Вот так номер! Случилось, что ли, что-то с Баренбоймом? Вечно он с приключениями.
– А вы кто есть-то? – решился он на вопрос.  – И где Мишаня? Вы его позовите к телефону, пожалуйста.
Чужой голос в трубке хмыкнул, покряхтел в ответ. Даже сквозь трубку было слышно как собеседник размышляет – отвечать неизвестному на вопрос или нет. Потом решил-таки ответить:
– А я врач его лечащий. Доктор отделения токсикологии Усов Михаил Александрович. Ваш Мишаня у нас с обострением белой горячки лежит. Я вообще не понимаю, как вам ваш друг позвонить мог, когда мы у него телефон отобрали еще при госпитализации. Этот телефон все время у меня в ординаторской лежит, в сейфе. Никак он не мог вам позвонить.
Помолчал, видимо, соображая, как закончить странную беседу, и добавил:
– И не звоните сюда больше. Если надо что от Баренбойма – родственникам его звоните. А сюда – не надо.
И повесил трубку.
Толик опешил. Хмыкнул, засунув пятерню в редеющие волосы. Встал, померял шагами кухню, глянул на часы – почти десять утра уже. Пора Ритку будить – лекарства ей надо принимать, у нее там все строго, по часам.
Открыл дверь в комнату нараспашку, и перекрикивая все еще работающий телевизор, начал:
– Нет, Ритусь, ну ты представляешь…
То, что жена умерла, он понял еще не дойдя до ее постели. Понял и остановился. Охнул, осел кулем на стул: неужели это из-за того, что он вчера ей смерти пожелал? Он же погорячился, погорячился он! Он же сразу отменил желание! Он же попросил отменить все!!
Как жить-то теперь? Куда же он теперь, как же так… Так нечестно. Что же он наделал-то. На кого она его бросила, ну как же так?