Глава 5 Кровь и пепел

Крик повторился — на этот раз ближе, и в нём слышалась не ярость, а голод. Тот особый, ни с чем не сравнимый голод, который Геральт узнавал с первого раза. Голод твари, которую держали на цепи слишком долго и наконец спустили.
— Присцилла, за спину, — бросил Геральт, и его голос не терпел возражений.
Данделион уже сжимал оба кинжала — чёрные лезвия тускло мерцали в свете единственной свечи. Рукояти были холодны, но ладони поэта горели. Он чувствовал, как что-то внутри него — то самое, чужое, привнесённое ритуалом, — пробуждается, тянется навстречу приближающейся тьме. Пустая левая глазница запульсировала тупой болью, словно в ней всё ещё был глаз, который отказывался умирать.
Дверь склада сорвалась с петель.
Первым вошёл не человек. Даже не тварь в человеческом облике. Это было нечто, когда-то бывшее ведьмаком — Геральт понял это сразу по мутациям, по характерному разрезу глаз, по тому, как держались руки, привыкшие к двуручному мечу. Но кожа существа обуглилась дочерна, покрылась трещинами, из которых сочился багровый свет. Медальон Геральта — волчья голова — завибрировал, но не как обычно. Не предупреждая об опасности. Он стонал.
— Что за...
Геральт не договорил. Второй вошёл следом — женская фигура, когда-то, вероятно, красивая, теперь с вывернутыми под неправильным углом суставами и лицом, застывшим в маске вечного крика. Третья тварь осталась в дверном проёме, перекрывая выход. Её руки заканчивались не пальцами, а чем-то вроде костяных клинков, покрытых засохшей кровью — серебристой, с золотым отливом.
— Обращённые, — прошептал Геральт. — Тёмные ведьмаки.
Он слышал о них. Легенды, которые рассказывали в Каэр Морхене шёпотом, чтобы не разбудить то, что лучше не будить. Ведьмаки, прошедшие Испытание Травами, но не сумевшие удержать человеческое. Те, кого отправили на Путь слишком рано. Те, кто столкнулся с чем-то, что сломало их изнутри. Они не умирали. Они менялись. И теперь они служили не людям.
Твари двинулись одновременно.
Геральт встретил первую в движении — шаг в сторону, разворот, серебряный меч описал дугу. Лезвие рассекло обугленную плоть, и из раны хлынул не гной, а свет — багровый, пульсирующий, живой. Тварь заревела, но не отступила. Наоборот — подалась вперёд, и её руки, заканчивающиеся чем-то средним между когтями и лезвиями, метнулись к горлу Геральта.
Он уклонился. Едва. Клинок прошёл в волоске от шеи, и Геральт почувствовал, как воздух вокруг него похолодел. Это было не обычное оружие. Оно пило тепло. Оно пило жизнь.
— Данделион, не подпускай вторую! — крикнул Геральт, отступая под натиском. — Присцилла, дудочка!
Но Присцилла не двигалась. Её серебряные глаза расширились, глядя на третью тварь. Та стояла в дверном проёме и смотрела на неё. Не на Геральта. Не на Данделиона. На неё.
— Ты, — прошипела тварь. Голос был как звук разрываемой плоти. — Голос. Твой голос.
И тут Данделион понял.
Они пришли не за Геральтом. Не за ним. Они пришли за ней.
Он бросился вперёд, целясь кинжалами в грудь первой твари — той, что наседала на Геральта. Чёрное лезвие вошло легко, слишком легко, как в гнилую древесину. Но эффект был мгновенным. Тварь взвыла, отшатнулась, и там, где клинок коснулся обугленной кожи, плоть начала рассыпаться. Пеплом. Серым, мёртвым пеплом.
— Серебро и метеорит, — выдохнул Данделион. — Работает.
— Работает, — подтвердил Геральт, вгоняя меч в грудь второй твари. — Но их слишком много.
Их и правда было слишком много. Из темноты за дверью выходили новые — пят, шесть, семь. Все обугленные. Все с багровым светом в трещинах. Все смотрели на Присциллу.
— Присцилла! — закричал Данделион. — Дудочка! Сейчас!
Она наконец услышала. Костяная дудочка легла в руки, белые пальцы нашли отверстия. Присцилла поднесла её к губам и дунула.
Звука не было.
Был удар.
Волна чего-то, что нельзя назвать звуком, прошла через склад. Свеча погасла. Крысы в углах замерли, как убитые. Воздух стал плотным, как вода. Твари — все, кто был в помещении, — застыли. Словно их выключили.
Но только на мгновение.
Одна из них — та, что была ближе всех к Присцилле, — медленно, с усилием, как сквозь смолу, повернула голову. Багровые глаза вспыхнули ярче. И она улыбнулась.
— Хорошо, — прошептала тварь. — Очень хорошо.
И прыгнула.
Данделион успел. Не думая, не рассчитывая, просто бросив тело наперерез. Кинжал вошёл твари в бок, но она даже не заметила. Её рука — костяной клинок — описала дугу, целясь в горло Присциллы.
Кровь брызнула на стены.
Но не кровь Присциллы.
Данделион стоял между ними, и его левая рука — та, которой он держал кинжал, — висела под неправильным углом. Кость торчала сквозь кожу. Боль была такой, что мир побелел.
— Беги, — прохрипел он. — Присцилла, беги.
Она не побежала. Она смотрела на него — на его руку, на кровь, на то, как он стоял, закрывая её собой, — и в её серебряных глазах что-то дрогнуло.
— Я... — начала она. — Я тебя...
Тварь занесла руку для второго удара.
И тогда стена взорвалась.
Не взорвалась — разошлась. Деревянные доски, гнилые и трухлявые, разлетелись щепками, и в проёме появилось нечто. Огромное. Тёмное. С глазами, горящими жёлтым, как у Геральта, но с чем-то звериным в глубине.
Волк. Нет. Не волк.
Оборотень.
Он был огромен — выше Геральта на голову, с плечами, как у медведя, и когтями, которые оставляли борозды в камне. Шерсть — чёрная, с серебряными подпалинами, как у Присциллы глаза. Морда — волчья, но с чем-то человеческим в разрезе черепа. А на груди — шрам. Старый. Рваный. Как от когтей вампира.
Оборотень заревел, и звук был такой, что твари отшатнулись. Даже те, что были у двери. Даже те, что уже почти добрались до Присциллы.
А потом он двинулся.
Геральт видел много боёв. Он видел, как сражаются эльфы, как бьются драконы, как умирают люди. Но он никогда не видел, чтобы кто-то — что-то — дрался с такой яростью. Оборотень не просто убивал. Он разрывал. Когти вспарывали обугленную плоть, зубы смыкались на костяных клинках и ломали их, как сухие ветки. Твари кричали — если это можно назвать криком, — но он не останавливался. Он шёл вперёд, сквозь них, к Присцилле.
Одна из тварей попыталась достать его — костяной клинок вошёл в бок, в то самое место, где у людей сердце. Оборотень даже не замедлился. Он схватил тварь за голову и сжал. Череп лопнул, как гнилой орех.
Второй он перегрыз горло.
Третьего разорвал пополам.
Когда всё закончилось — а это заняло меньше минуты, — на полу склада лежали восемь тел. Точнее, восемь того, что от них осталось. Оборотень стоял в центре, тяжело дыша, и его жёлтые глаза были устремлены на Присциллу.
Она смотрела на него.
— Ты... — прошептала она.
Оборотень не ответил. Он не мог. Но в его взгляде было что-то, от чего у Данделиона — даже сквозь боль, даже сквозь агонию сломанной руки — заныло в груди. Что-то узнающее. Что-то тоскующее.
Геральт опустил меч.
— Кто ты? — спросил он.
Оборотень повернулся к нему. Жёлтые глаза встретились с золотыми. Долгое мгновение они смотрели друг на друга — ведьмак и оборотень, — и Данделион вдруг понял, что они знают друг друга. Не лично. Но как знают друг друга те, кто прошёл через одно и то же. Через боль. Через потерю. Через проклятие.
Оборотень медленно, с усилием, начал меняться. Кости хрустели, мышцы перестраивались, шерсть втягивалась в кожу. Через несколько секунд перед ними стоял человек.
Высокий. Широкоплечий. С чёрными волосами, тронутыми сединой на висках, и лицом, которое когда-то было красивым, но теперь казалось высеченным из камня. Голым — оборотни не сохраняют одежду, — но без стыда. На груди — тот самый шрам. На левом предплечье — клеймо. Ведьмачье.
— Меня зовут Варг, — сказал он. Голос был низкий, хриплый, как у человека, который долго молчал. — Варг из школы Волка. Когда-то.
Геральт молчал.
— Я знаю, что ты думаешь, — продолжил Варг. — Думаешь, что я — один из них. — Он кивнул на тела. — Нет. Я — то, что они хотели сделать. Но не смогли.
Он повернулся к Присцилле.
— Ты меня не помнишь, — сказал он. — Я знаю. Ты не помнишь ничего из того, что было до ритуала. Но я помню.
Присцилла смотрела на него. Серебряные глаза. Белые волосы. Кожа, светящаяся в темноте.
— Кто ты? — спросила она.
Варг закрыл глаза.
— Я тот, кто проклял тебя, — сказал он. — Тот, кто сказал: «Полюби вампира, и пусть это тебя убьёт». Я не знал, что проклятие сработает. Я не знал, что оно так сработает. Я был молод. Глуп. Ревнив.
Он открыл глаза.
— Я тот, кто любил тебя до того, как ты стала Присциллой. До того, как ты стала кем-то. И я тот, кто до сих пор... — Он замолчал. — Неважно.
Данделион шагнул вперёд. Его рука висела плетью, но он всё равно встал между Варгом и Присциллой.
— Ты её проклял? — спросил он. Голос дрожал от боли и ярости. — Ты — тот, из-за кого она...
— Из-за кого она стала той, кем стала, — закончил Варг. — Да. И я заплатил за это. Каждый день последние двадцать лет. Я стал тем, кем стал, потому что не мог умереть. Потому что проклятие не позволило мне умереть, пока она жива.
Он посмотрел на Геральта.
— Ведьмаки нашли меня. Давно. Они не убили меня — не смогли. Но они смягчили проклятие. Дали мне контроль. Позволили остаться человеком... большую часть времени. Взамен я служу им. Убиваю то, что они не могут убить сами.
— Тёмных ведьмаков, — сказал Геральт.
— Тех, кто стал ими. Тех, кто продал человечность за силу. — Варг кивнул на тела. — Эти были из школы Грифона. Когда-то. Теперь — пустые оболочки. Они охотятся на таких, как она. — Он посмотрел на Присциллу. — На тех, кто на границе. На тех, кто видит.
Присцилла сделала шаг назад.
— Я не... — начала она.
— Ты — да, — сказал Варг. — Ты — то, что они ищут. Голос. Голос, который может открыть двери. Голос, который может закрыть их. Голос, который может петь то, что не должно быть спето.
Геральт убрал меч.
— Ты знаешь, кто послал их? — спросил он.
— Знаю. — Варг посмотрел на Данделиона. — И ты знаешь.
Данделион нахмурился.
— Я?
— Ты выпил кровь Геральта. Ты видишь тени. Ты чувствуешь их. — Варг шагнул ближе. — Тот вампир, что напал на неё. Ты его помнишь?
Данделион помнил. Чёрные глаза. Клыки. Кислота, которая должна была убить Присциллу, но убила что-то другое. Что-то в ней.
— Он был не один, — сказал Варг. — За ним стоят другие. Секта. Они называют себя «Дети Огня». Они поклоняются тому, что живёт за гранью. И они хотят использовать её голос, чтобы открыть дверь.
— Какую дверь? — спросил Геральт.
— Ту, которую лучше не открывать.
Варг повернулся к Присцилле. Она смотрела на него — серебряные глаза, белые волосы, — и в её взгляде не было узнавания. Только что-то смутное. Что-то, что шевелилось на дне памяти, как рыба подо льдом.
— Я тебя не помню, — сказала она. — Но я... чувствую. Что-то. Когда смотрю на тебя.
Варг улыбнулся. Улыбка была горькой.
— Я знаю, — сказал он. — Это проклятие. Оно всё ещё работает. Ты не помнишь меня, но ты чувствуешь. И это... это хуже, чем если бы ты забыла совсем.
Он поднял руку — медленно, как будто боялся, что она отшатнётся. Присцилла не отшатнулась.
— Я не прошу тебя вспомнить, — сказал он. — Я не прошу тебя простить. Я прошу только... позволить мне защитить тебя. Потому что я — единственный, кто знает, с чем мы имеем дело.
Данделион хотел возразить. Хотел сказать, что он защитит её. Что он уже защитил. Что он отдал руку, глаз, половину себя — и отдаст остальное.
Но он посмотрел на Варга — на шрам, на клеймо, на глаза, которые видели слишком много, — и понял, что не может.
— Хорошо, — сказал Геральт. — Ты идёшь с нами.
Варг кивнул.
— Идём, — сказал он. — У нас мало времени. Тот, кто послал этих, уже знает, что они мертвы. Он придёт снова. С большим.
Он посмотрел на Данделиона.
— И ты, — сказал он. — Ты уже чувствуешь это, да? Кровь Геральта в тебе. Она меняет тебя. Ты начинаешь видеть то, что не должен. И ты начинаешь хотеть то, что не должен.
Данделион не ответил. Но он знал, что Варг прав. Он чувствовал это. Голод. Не голод тела. Голод чего-то другого. Чем дальше, тем сильнее.
— Что со мной будет? — спросил он.
— Не знаю, — сказал Варг. — Но если ты не научишься контролировать это... ты станешь одним из них.
Он кивнул на тела.
— Тогда научи меня, — сказал Данделион.
Варг посмотрел на него долгим взглядом.
— Хорошо, — сказал он. — Но сначала — Присцилла. Её нужно спрятать. То, что охотится за ней, не остановится.
— Куда? — спросил Геральт.
Варг улыбнулся. На этот раз улыбка была почти человеческой.
— Я знаю одно место, — сказал он. — Цирк. Мрачный цирк. Он принадлежит моей... старой знакомой. Она не задаёт вопросов. И она умеет не видеть то, что не нужно.
Геральт прищурился.
— Что за знакомая?
— Её зовут Кора, — сказал Варг. — Кора Прекрасная. Когда-то она была... — Он замолчал. — Неважно. Просто знай: в цирке можно спрятаться. Но там же можно и потеряться. Навсегда.
Присцилла подошла к нему. Близко. Слишком близко.
— Ты сказал, что любил меня, — сказала она. — До того, как я стала... кем стала.
Варг молчал.
— Что это значит? — спросила она.
— Это значит, — сказал Варг, — что я был первым, кто тебя услышал. Когда ты пела. Тогда. Давно. И я был первым, кто тебя потерял.
Он отвернулся.
— Идёмте, — сказал он. — Ночь коротка.
Они вышли из склада в темноту. Новиград спал — или делал вид, что спит. Улицы были пусты, но Данделион чувствовал, как из переулков на них смотрят тени. Те самые. Они ждали.
Он сжал кинжалы. Чёрные лезвия. Холодные рукояти.
И он почувствовал, как что-то внутри него — то самое, чужое, — улыбнулось.

Продолжение следует