Дмитрий Сергеевич Лихачёв

Дмитрий Сергеевич Лихачёв

Мне попадались старая фотография. На ней молодой человек, почти мальчик — в гимнастерке,на фото в Соловках.
Дмитрий Лихачёв родился в ноябре 1906 года в Петербурге,и  ещё не знает, что его ждёт. Он вырастет, поступит в университет, будет слушать лекции сразу на двух отделениях — романо-германском и славяно-русском — и однажды, в феврале 1928-го, его арестуют за участие в шутливом студенческом кружке с нелепым названием «Космическая академия наук». Но за этой фотографией, за этой выгоревшей  гимнастеркой скрывается не только судьба, но и механика эпохи.
Эпохи, которая перемалывала людей, но иногда — очень редко — оставляла им узкую щель, чтобы просочиться обратно.

Соловки. Это слово я всегда произношу шёпотом.  Четыре года лагеря, пильщик, грузчик, электромонтёр — и при этом странное, почти невероятное признание, сделанное много лет спустя: «Годы, проведённые в заключении на Соловках, я расцениваю как великую школу жизни». Не покаяние, не проклятие — школа. Там, среди лагерной тоски и холода, он открыл для себя, что культура — это когда вокруг тебя настоящие люди. «Серебряный век с его удивительным духом общения завершался для меня на Соловках», — скажет он потом. И там же, в камере, среди философов и поэтов, он научился тому, что спасёт его позже: смеху. Юмор как мировоззрение, как способ сделать грубую силу беспомощной и смешной. «Анекдоты, остроты, шутливые прозвища сглаживали ужас пребывания на Соловках. Юмор говорил нам: всё это не настоящее». Его первая научная работа, опубликованная в 1930 году в журнале «Соловецкие острова», называлась «Картежные игры уголовников». Заключённый изучает заключённых. Это не просто любопытство — это взгляд этнографа на собственный лагерь. Он описывает мир, в котором живёт, чтобы не сойти с ума. И одновременно собирает материал для будущих работ о «смеховом мире» Древней Руси, о карнавале, об изнаночной стороне культуры.

Потом был Ленинград. Человек с судимостью не мог рассчитывать на многое. Корректор в Издательстве Академии наук. Это была не просто работа — это была лазейка, тонкая щель, через которую он просочился обратно в науку. И здесь сработала не удача, а репутация. Академик А. С. Орлов, заметив молодого корректора, пришёл в дирекцию Пушкинского Дома и заявил безапелляционно: «Лихачёва надо принять». Так бывший зек оказался в Отделе древнерусской литературы — в том самом отделе, который он потом возглавлял без малого полвека. Советская система, только что перемоловшая страну, работала через людей — через их связи, привязанности, скрытые симпатии. Лихачёв выжил не потому, что был гением, а потому, что гений нужен был другим. Его встроили в систему — не как винтик, а как редкий инструмент, который нельзя было заменить.

Дальше — война. Блокада. Голод, холод, смерть за окном — и две маленькие дочки-близнецы, Вера и Людмила, родившиеся в 1937-м. Он вывез их по «Дороге жизни» в июне 1942-го, и это, наверное, было единственное, что он считал тогда по-настоящему важным. А ещё была Зинаида Александровна, жена, с которой он прожил всю жизнь. Отдел продолжал работать. В 1942 году выходит его первая книга — «Оборона древнерусских городов», написанная совместно с М. А. Тихановой. Тема выбрана не случайно: в осаждённом Ленинграде древнерусские города, отбивавшиеся от врага, — это не академическая абстракция, а способ говорить о настоящем. Наука как форма сопротивления. Это тоже механизм: Лихачёв не писал в стол, он писал так, чтобы сказанное можно было напечатать, а напечатанное — прочитать между строк.

В его «Письмах о добром и прекрасном» есть строка, которая мне очень нравится: «Мудрость — это ум, соединённый с добротой. Ум без доброты — хитрость». Он не был хитрецом. Он был добрым. И эта доброта, замешанная на лагерном опыте и блокадном голоде, была не сентиментальностью, а выбором — ежедневным, упрямым, почти незаметным.
 Коллеги вспоминают: на лестнице Пушкинского Дома он всегда останавливался, чтобы поговорить. Не для того, чтобы произвести впечатление, — просто потому, что люди были интереснее бумаг.
«Мягкий, спокойный, любезный, корректный, внимательный, он никогда не бывал расслабленным, надломленным, махнувшим на всё рукой». Это описание — почти клиническое. И за ним стоит человек, который научился держать форму в обстоятельствах, где форма была единственной защитой от распада.

Вокруг него плелась «мифология», его называли «назначенным главным интеллигентом страны». Он реагировал на это спокойно. Когда на его 90-летии поток похвал стал невыносим, он сказал всего две фразы:
 «Я благодарен за все добрые слова. Слушать их мне, пожалуй, было бы неловко, если бы не одно обстоятельство: я так стар, что они меня уже не испортили». Эта ирония — не позёрство. Это тот самый соловецкий смех, который делал силу беспомощной. В 1999 году, за несколько месяцев до смерти, к нему приехала американская телекомпания — просить комментарий о преступлениях сербов в Косове. Он предложил поговорить о преступлениях американцев. Это не старческое упрямство. Это позиция: не позволять втягивать себя в чужую игру, не подписывать чужих бумаг, не играть по правилам, которых не принимаешь.

Когда в 1996 году его спросили о людях начала века, он ответил с той грустью, которая бывает только у очень старых и очень зорких людей:
 «Они были добрее, вежливее, воспитаннее. Слово воспитанность у нас сейчас исчезло». Он говорил это не с осуждением — скорее с сожалением. Дмитрий Сергеевич сам был из той породы. И, может быть, именно поэтому телевидение показывало его чуть ли не ежедневно, а люди — от школьников до премьер-министра — шли прощаться с ним в Таврический дворец, не в силах поверить, что его больше нет.
Человек,которого я безмерно уважаю и преклоняюсь перед его памятью умер 30 сентября 1999 года. В морге, до официальных похорон, один из коллег положил руку ему на лоб. «Лоб был прохладным и слегка шершавым». Потом он вспомнил это ощущение, когда гладил камни Соловецкого монастыря — «прохладные, но не холодные. Даже неживой своей сущностью источающие мощную энергию добра».

Лихачёв оставил после себя не только книги и статьи. Он оставил стиль — тот способ держаться, который заставлял людей рядом с ним становиться лучше. «Интеллигентность — это способность к пониманию, к восприятию, это терпимое отношение к миру и к людям». Эти слова он не просто написал — он их прожил. От Соловков до Пушкинского Дома. От картежных игр уголовников до «Смехового мира» Древней Руси. От блокадного Ленинграда до Таврического дворца. Он был «народным академиком» — не потому, что народ читал его работы, а потому, что народ чувствовал: этот человек увеличивает пространство добра. И это, пожалуй, самая точная формула, которую можно к нему подобрать.

https://t.me/Musat71  ссылка на ТГ канал