Дабы сумрак сошёл на нет...

Судя по всему, не одну трубку раскурила округа, коли заволокло небо так, что лампу луны под потолком было не увидать.
Её контур, очерченный простым карандашом, угадывался едва.  Точно также я процарапывал в детстве портрет луны коронкой стержня с извечно сломанным грифелем, что надолго умел отточить только отец. Тремя привычными движениями руки. Моей суеты над карандашом с точилкой в виде золотой рыбки хватало на пару минут. Похожая на крошечную мясорубку из бюро деда, выручала умением быстро срезать лишнюю стружку. За пять минут - хотя половину коробки карандашей были ей по силам. Но и поломать их я умел в те же пять минут.

– Не мешай, займись чем-нибудь, порисуй, что ли... – просила мать
– Мне нечем. Поломались...
– Ты это нарочно?! - возмущалась мать, – Вчера же только подточили все до единого, что нашлись в доме.
– Ломаются...
– Потому что сколько раз тебе говорить - карандаш надо удерживать правильно!


– Держи руку ровнее! Не выламывай грифель! – учили меня все, кому не лень.
А я не понимал - как это: ровнее, и усердно нажимая на кончик карандаша, упорствовал в попытках нарисовать круг солнца, зазубрины сосен, частокол штакетника, - в общем, всё, от чего я был так далёк той порой.
Доходило до того, что временами, - довольно-таки нередко, - бумага не выдерживала натиска и рвалась, приводя меня в уныние своим неряшливым, далёким от художественного видом. Срисованные с воображения морские волны или неровно остриженный чуб горизонта, на мой искушённый уже взгляд, отчасти спасали картину, но сторонний не был столь же снисходителен:
– Что за мазня?
– Это солдат в плащ-палатке, на берегу! Вот же, тут всё нарисовано! И пилотка со звёздочкой, и плащ-палатка, а там - море!
– Стог сена какой-то. Выбрось. Знаешь, есть такая поговорка: «Не умеешь, не берись».
– Да как же я научусь, если не возьмусь?!
– У тебя всё равно не получится!

Немногим позже, когда я наловчился не раздирать грифелем бумаги, корпел, часами копируя наброски Леонардо. Впрочем, скоро оставил сие занятие, сокрушённый тем, что талант рисовальщика не отбросил в мою сторону даже самой малой тени. Расшатанное разочарованием сердце щемило, ибо металось промежду пониманием, видением красоты и неумением её передать.

Спустя пол века, когда поиски прекрасного нашли своё русло, захотелось пошалить и назвавшись художником, я представил однажды сообществу рисовальщиков намаранный одним росчерком контур рыбы, кой был принят более, чем благосклонно. Заместо радости, сделалось невыразимо горько, потому как истратилось, сошло на нет то, обуявшее меня некогда чувство несправедливости и непонимания. Оно больше не обжигало, не томило, не выжимало слёз бессилия.
– У меня получилось! – мог бы вскричать я тому, кто утверждал обратное, хотя это и было совершенно не так.

...Пора бы уже округе озаботиться своим благополучием. Унылы срисованные ею пасмурные виды, но если присмотреться, не судить и не сбивать её с панталыку, то напротив - выглянувшее наконец, долгожданное солнце покажется лишним. И потянешься за ластиком или гуашью невольно, стереть иль закрасить яркое пятно, дабы сумрак сошёл на нет.