Ещё один вечный спор. Воланд -Мефистофель

Вечность классики проявляется в её способности говорить с каждым поколением о самом главном. Трагедия Гёте «Фауст» и роман Булгакова «Мастер и Маргарита» связаны глубочайшей нитью — темой выбора человека перед лицом абсолютного зла. Фауст и Мастер оказываются в ситуации, где тьма предлагает им знание, силу или покой. Однако ключевой вопрос не в том, может ли зло быть соблазнительным, а в том, способен ли человек, соприкоснувшись с ним, трансформировать его в добро или хотя бы сохранить свою душу.

Гётевский Мефистофель — это циник, отрицающий всё, но именно через него Фауст обретает путь к истине и свету. Булгаковский Воланд — это не столько искуситель, сколько зеркало, отражающее пороки и подвиги людей.. Зло в обоих произведениях не является абсолютной противоположностью добра, оно становится испытанием, катализатором выбора. Человек, встречая абсолютное зло, может либо пасть, либо пройти через него, чтобы понять цену любви, творчества и свободы. Именно в этом трагическом диалоге с тьмой рождается подлинная человечность, а классика остаётся вечной, потому что эти вопросы не имеют окончательного ответа.
Приведённые два диалога показывают два варианта прочтения образов Зла и героев произведений. Читатель сам выберет более близкий ему вариант.

Фауст победил. Диалог  Воланда и Мефистофеля. Первый вариант

Место действия — пустота. Не ад и не рай, а нечто среднее: серый туман, два кресла, столик с бутылкой вина. Мефистофель сидит, ссутулившись, опираясь на шпагу. Воланд стоит, опираясь на трость, и смотрит на него сверху вниз, как на провинившегося студента.

ВОЛАНД: (негромко, почти ласково) Проиграли, коллега. Три тысячи лет, а результат  нулевой. Фауст ушёл. В рай. С ангелами. Под пение хора. А вы остались... с чем? С пером на шляпе?
МЕФИСТОФЕЛЬ: (не поднимая головы) Я его вёл. Я его искушал. Я дал ему всё — молодость, власть, Елену. Я честно играл.
ВОЛАНД: Вот именно. Честно. (усмехается) Дьявол, играющий честно,  это уже анекдот. Вы спорили с Богом по правилам. А правил в нашей профессии нет. Есть только результат.
МЕФИСТОФЕЛЬ: Господь вмешался. Это было не по контракту.
вОЛАНД: (поднимает бровь) «Не по контракту»? Милый мой, а кто вам сказал, что контракт вообще существует? Вы три тысячи лет верите в договор, в условия, в честный обмен. Это не дьявольская работа. Это работа нотариуса.
МЕФИСТОФЕЛЬ: (вскидывается) Но я же выполнил всё! Я дал ему опыт! Он прошёл через все ступени зла! Он должен был быть моим!
ВОЛАНД: «Должен был». (садится напротив, кладёт трость на колени) Скажите, когда вы в последний раз брали душу, а не выторговывали её? Когда вы в последний раз просто пришли и сказали: «Она моя» — без пари, без условий, без этой вашей схоластики?
МЕФИСТОФЕЛЬ: (молчит)
ВОЛАНД: Вот. То-то и оно. Вы юрист, а не дьявол. Вы составляете договоры, а я коллекционирую души. Разница принципиальная.
МЕФИСТОФЕЛЬ: (тихо) У вас что, много?
ВОЛАНД: (с лёгкой улыбкой) В этот раз двое - Мастер. Маргарита. (пауза) И, представьте, оба — добровольно. Без контракта. Без подписи кровью. Без вашей любимой сцены с Еленой.
МЕФИСТОФЕЛЬ: (поднимает глаза) Добровольно? В ад?
ВОЛАНД: А кто вам сказал, что у меня ад? (откидывается) Я не топлю котлы. Я не жарю на сковороде. Это вульгарно. Я даю покой.
МЕФИСТОФЕЛЬ: Покой — это не ад.
ВОЛАНД (наклоняется вперёд) Ошибаетесь. Покой — это худший ад. Понимаете, любезный, рай это место где всё есть. Ад — где всё было! Я дал Мастеру дом. Тихий. Тёплый. С вишнёвыми деревьями. И Маргариту. И знаете, что он делает?
МЕФИСТОФЕЛЬ: Что?
ВОЛАНД: Ничего. (пауза) Он сидит и смотрит в окно. Вечность. Он получил всё, о чём просил, и теперь ему нечего желать. Это и есть мой ад. Я не отнимаю душу я её закрываю. Как книгу. На последней странице. Без продолжения.
МЕФИСТОФЕЛЬ: (содрогается) Это... жестоко.
ВОЛАНД: Это точно. (встаёт) Вы проиграли, потому что хотели владеть. Я выиграл, потому что хотел завершить. Фауст ушёл в рай и он продолжается. Мастер ушёл ко мне и он закончен. Разница между нами в том, что вы даёте людям надежду, а я — финал. А финал, коллега, всегда страшнее надежды.
МЕФИСТОФЕЛЬ: (роняет шляпу) И вы... довольны?
ВОЛАНД: (поднимает шляпу, рассматривает перо на ней) Доволен? Нет. Дьявол не бывает доволен. Дьявол бывает точен. (снимает перо и кладёт в карман) Я забрал двоих. Вы не забрали ни одного. Счёт не в вашу пользу.
МЕФИСТОФЕЛЬ: (глухо) Что мне теперь делать?
ВОЛАНД: (уже уходя, через плечо) То же, что и всегда. Искать нового Фауста. Только, ради всего святого, перестаньте играть по правилам. Правила пишут победители. А вы, мой дорогой, уже три тысячи лет проигравший.
Туман сгущается. Мефистофель остаётся один в кресле. Воланд исчезает. Слышен только его голос из темноты.
ВОЛАНД: (за кадром) И заберите своего пуделя. Он мне надоел. Бегемот его уже дважды его съел.
Финал. Свет гаснет. Мефистофель сидит неподвижно. Внутри у него пустота. Его спор проигран. Его перо — у Воланда.

Мораль
Для Мефистофеля:
Нельзя выиграть спор, играя по правилам противника. Тот, кто искушает честно, уже проиграл , потому что зло не знает честности.
Мефистофель три тысячи лет доказывал Богу, что человек слаб, и проиграл, потому что доказательство требует правил, а дьяволу правила не нужны. Он остался с пустыми руками, потому что верил в контракт.

Для Воланда:
Можно выиграть, но победа не приносит удовлетворения. Воланд забрал души, создал идеальный ад — покой без желаний, финал без продолжения, но сам он не «доволен», он лишь «точен». Дьявол не бывает счастлив. Его триумф — это чужая пустота. Он менторски поучает Мефистофеля, но в его наставлении нет радости, только холодная констатация превосходства. Победитель здесь так же одинок, как и проигравший.

Для читателя:
Финал страшнее надежды. Ад Воланда — это завершённость. Дать человеку всё, о чём он просил, и лишить его возможности хотеть это худшая из возможных казней.
Правила пишут победители. Мефистофель проиграл не потому, что был слабее, а потому что играл в чужую игру, по контракту, по спору, по условиям. Воланд играл по своим правилам и победил. В любой борьбе побеждает тот, кто не принимает навязанных условий.

Милосердие и точность не одно и то же. Воланд «спас» Мастера и Маргариту, но это спасение — клетка. Иногда то, что выглядит как дар, оказывается приговором. И дьявол, творящий «добро», творит его, по-своему создаёт ад без права на выход.

Зло в романе, смеётся, поэтому оно непобедимо. Зло, которое доказывает, уязвимо. Мефистофель — философ, он спорит. Воланд — режиссёр, он ставит сцену. В этом мире побеждает не тот, кто прав, а тот, кто завершает.




Второй вариант.

Мастер сдался! Диалог Воланда и Мефистофеля.

Место действия — пустота. Не ад и не рай, а нечто среднее: серый туман, два кресла, столик с бутылкой вина. Мефистофель сидит, ссутулившись, опираясь на шпагу. Воланд стоит, опираясь на трость, и смотрит на него сверху вниз, как на провинившегося студента.

ВОЛАНД: Проиграли, коллега. Три тысячи лет — и ни одной души. Фауст ушёл. В рай. Под пение ангельского хора. А вы остались с пером.
МЕФИСТОФЕЛЬ: (не поднимая головы) Я его вёл. Я дал ему всё — молодость, власть, Елену. Я не виноват, что Господь вмешался.
ВОЛАНД: Вот именно. Не виноват. (усмехается) Дьявол, который «не виноват», — это анекдот. Вы составляли договоры. Я — ставлю сцену. Разница принципиальная.
МЕФИСТОФЕЛЬ: И кого же вы поставили?
ВОЛАНД: Мастера. Маргариту. Двое. Без контракта. Без крови. Без вашей прекрасной Елены….
МЕФИСТОФЕЛЬ: Добровольно? В ад?...
ВОЛАНД: Кто вам сказал, что у меня ад? Я не топлю котлы. Это вульгарно. Я даю покой. Дом. Тишину. Вишнёвые деревья. И он сидит и смотрит в окно. Вечность. Он получил всё, о чём просил, и ему нечего желать. Я не отнимаю душу я её закрываю. Как книгу. На последней странице.
МЕФИСТОФЕЛЬ: (долгая пауза) Нет. Вы не ад ему дали. Вы дали ему самого себя. И это не победа над ним это констатация. Вы говорите: Мастер сломался. Да, согласен. Но вы делаете вид, будто его сломало что-то исключительное. А что его сломало? Издатель? Критик? Латунский? Да это нормальные люди. Такие же, как везде. Вы сами сказали в Москве: люди не изменились. Квартирный вопрос их испортил — но не квартира их создала.
ВОЛАНД:(медленно садится) И что с того?
МЕФИСТОФЕЛЬ: А то, что вы забыли о времени из которого я пришёл. Вы берёте Мастера из тридцатых. Тихих, сытых, литературных тридцатых. Там травят пером и квартирой. А я взял Фауста из конца средневековья. Там — инквизиция. Доносы. Пытки. Костры. Казни за одну мысль. За одну строчку. За один опыт. Мой Фауст жил в мире, где человека сжигают за то, за что вашего Мастера лишь не печатают.
ВОЛАНД: (тихо) Вот как.
МЕФИСТОФЕЛЬ: И заметьте: Фауст не сломался. Он лечил, учил, писал книги, искал истину — при кострах. При доносах. При инквизиции. Он держался. А ваш Мастер написал одну книгу — и не выдержал литературной критики. Не пыток. Не костра. Не доноса с подписью соседа. А статьи в газете! И вы пришли к нему не потому, что он особенный. А потому, что он типичен. Вы коллекционируете не сломленных гениев. Вы коллекционируете сдавшихся.
ВОЛАНД: (встаёт, тяжело опираясь на трость) Знаете, что мне в вас не нравится?
МЕФИСТОФЕЛЬ: Что?
ВОЛАНД: Вы всё ещё думаете, что дьявол должен бороться. А я не борюсь. Я завершаю. Вы правы: Мастер сдался сам. Никто его не губил, он сам не выдержал. И кто сказал, что сдавшееся — не моё? Я беру то, что не нужно ни Богу, ни людям. Я — последняя инстанция. И если это не зло, то зла вообще нет. Есть только те, кто выдержал, и те, кто нет. Я забираю вторых. И да, я смеюсь. Потому что режиссёр имеет право смеяться, когда актёр забыл роль. Это не защита. Это профессия.
МЕФИСТОФЕЛЬ: (тихо) Тогда вы ещё более несчастны, чем я. Я проиграл в борьбе. А вы выиграли в уборке. И знаете, в чём ваша настоящая ошибка?
ВОЛАНД:Ну?
МЕФИСТОФЕЛЬ: Вы говорите: люди те же. Верно. Но цена — разная. Мои люди доносили, чтобы выжить. Ваши доносили, чтобы получить квартиру. Мои шли на костёр за мысль. Ваши — отрекались от мысли за паёк. Люди те же — но мир, в котором они живут, разный. И если мой Фауст держался при инквизиции, а ваш Мастер сломался при редакции, то дело не в силе людей. Дело в том, что вы выбрали слабейшего. Вы не режиссёр. Вы селекционер слабости. Вы ищете тех, кто сдастся, и находите их безошибочно. Это не победа. Это промысел.
ВОЛАНД:(после долгой паузы, тихо) А Фауст? Он не сдался?
МЕФИСТОФЕЛЬ: (выпрямляется; впервые за весь разговор — твёрдо) Нет. И вы это знаете. Я его обманул. Я ослепил его. И в слепоте он думал, что строит будущее для людей. Он умер с верой в дело. Я украл его смерть, а не победил его дух. Я выиграл контракт, но проиграл спор. Вот моя досада. Не в том, что Господь вмешался. А в том, что я сжульничал — и всё равно ничего не получил. Меня даже не наказали. Меня не заметили. Это хуже поражения. Это — небытие.
ВОЛАНД:(долгая пауза) Значит, вы проиграли не потому, что слабы. А потому, что нечестны.
МЕФИСТОФЕЛЬ: Именно. А вы — честны? Вы берёте сдавшихся. Вы не обманываете их. Вы им даёте то, о чём они просят. Покой. Тишину. Забвение. Вы не жульничаете. Вы исполняете. И в этом вы сильнее меня. Но в этом же и ваша слабость: вы никогда не боролись. Вы — исполнитель. А исполнитель не побеждает. Он обслуживает.
ВОЛАНД:(тихо) Тогда чем же вы лучше?
МЕФИСТОФЕЛЬ:Тем, что я хотя бы пытался. Я хотел душу, а не мусор. Я проиграл — но я играл. Вы не проиграли — но вы и не играли. Вы регистрировали. И когда вы уйдёте, после вас не останется ни вопроса, ни досады. Только аккуратно закрытые книги. А после меня остался Фауст. После меня осталась история. После вас останется каталог.
ВОЛАНД:(после долгой паузы; встаёт, с гневом) Довольно!
МЕФИСТОФЕЛЬ: (резко берет шляпу, с которой на стол падает перо) Довольно! Но запомните: вы выиграли Мастера — и остались с никому не нужным ответом. Я проиграл Фауста — и остался с вопросом. А ответ всегда скучнее вопроса. Вот почему я всё ещё дьявол, а вы — архивариус.
МЕФИСТОФЕЛЬ: встаёт и уходит. Воланд остаётся. Смотрит на перо лежащее на столе. Свет гаснет.

Финал. Мефистофель ушёл — с досадой, которая дороже победы. Воланд остался — с тростью, с пером и с тишиной. Он победил. Он зло. Он режиссёр. Он пытается улыбаться и рассмеяться. Но в этой тишине смеха не слышно — слышно только последнее слово Мефистофеля: Фауста не победили. Фауста обманули. А Мастера не обманывали — он сдался сам.