Лодка. Часть 1

Философская притча в формате рассказа.

Меня зовут Иван. Я хочу рассказать историю, очень чудную, очень странную и гротескную историю.

Дело было это давно, ещё когда я был молод и полон душой разных мечтаний и планов. Я рвался в бой и хотел увидеть и изменить мир, глянуть на людей и то, чем они живут. В общем, обычность моей тогдашней натуры была наивна и полна глупостей.

Я тогда много говорил с родителями, что собираюсь отправиться в море на каком-нибудь корабле, дабы исполнить свои планы. Мать переживала, но в конце смирилась и отпустила. А отец как-то странно улыбался.

— Хочешь? Иди. — говорил он и снова натягивал эту улыбку.

И вот мне исполнилось шестнадцать. Я решил, больше ждать не имеет смысла, я пойду в порт и там найду корабль. Я собрал вещи, распрощался с родными и отправился к морю.

Там в порту было много всяких людей. Да их было полно. Мне было просто непривычно видеть такую толпу.

Я ходил вдоль берега и смотрел на корабли. Шхуны, фрегаты, линкоры и ещё бог весть какие посудины. Все как одна внушали жалость и разочарование. Все как одна были подбиты и держались на воде за счёт неведомых духовных молитв.

Я ходил день, потом вечер, и всякий раз я ловил мысль, что вот-вот и я отправлюсь домой. Но как же моя мечта? Оставлять я её не хотел, хотел сам всё увидеть и таки понять, что есть жизнь.

Когда стало темнеть, мои ноги устали, и я присел возле небольшого камня. Корабли так и стояли. Я смотрел на них и восхищался их величием, но было как-то тоскливо при виде их гнилых досок и порванных парусов.

«Да как же так? Почему их никто не чинит?» — удивлялся я.

Тут я заметил вдали, где кончалась пристань, одинокий фрегат. Он стоял поодаль от остальных кораблей и казался заброшенным, ничейным.

Я подошёл к нему и стал рассматривать его корпус. И чем больше я смотрел, тем более мне казался он необычайным. Будто бы чудным и уродливым.

Я даже не мог понять, чем именно он выделялся среди прочих. Какой-то не такой, неправильный. Правда ведь, что я не видел прямо его странностей, но ясно чувствовал их. Это неописуемое зрелище. Наверное, это сумасшествие, или помешательство. А может, его и нет вовсе? Может, я вообразил себе этот объект? Иначе ведь это не корабль, а ошибка материи.

И вот я стоял перед ним и ласково водил рукой по его стенкам.

— Нравится? — услышал я сбоку от себя.

Я повернулся и в темноте увидел очертания человека.

— Это необычный корабль, — сказал я и продолжал гладить древесину.

— Я покажу тебе больше, пошли. Пошли! — он подошёл и взял меня за плечо. Его голос был ласковым, но держал он меня крепко, то есть тащил за собой.

Мы пошли в обход. Он торопился, а я не видел во мраке камней и спотыкался. Потом мы поднялись по трапу. Я не успел рассмотреть даже палубы. Только парус.

И даже не сам парус, а только длинный столб, так называемую мачту. То есть неважно, в любом случае я уже находился внутри корабля, а именно в бараках, где спали матросы. Я так понял, потому что всё это мрачное пространство заполонял медвежий храп.

Тот человек, лицо которого я так и не увидел, быстро подвёл меня к ближайшему свободному гамаку. Он так толкнул меня, что я повалился на него, можно даже сказать, что он кинул меня на него, а потом я уснул. Уж не знаю даже, где я спал и среди каких людей, но всю ночь слышал звуки с нижней палубы. Там кто-то кричал и была какая-то суматоха. Быть может, там была бойня, и гибли люди. Мне было так интересно, и в то же время я хотел спать и спал так крепко, что и звуки эти счёл за сновидения. Ну что за странный корабль?

Утром я проснулся от громогласного крика. Я открыл глаза и застал невиданную суету.

— Вода! — кричал один, а другие, будто бы увидев пожар, подскочили со своих лежанок и стали бегать и бегать, и что-то делать, и кричать.

Я прочувствовал всей душой эту всеобщую панику. Я вскочил и хотел закричать, но как увидел, что суета эта была до жути странной.

Я-то и не понимал, что происходит, я подумал, что корабль стал тонуть и вот вода уже была у наших ног. В этой панике я не разобрался и просто оцепенел. Но чуть позже, в этой суете, я стал различать странности.

Один из моряков, полуголый, выскочил из барака и куда-то убежал. Другие одевались, обувались и что-то готовили. Один моряк, к примеру, держал свечку и бормотал что-то под нос. Другой, тот что был сбоку от меня, надевал правый башмак, потом завязывал шнурки, потом надевал левый башмак и завязывал шнурки, потом развязывал шнурки правого башмака и снимал его, потом то же самое сделал и с левым, потом он снова надел правый башмак и снова завязал шнурки... Я был под гипнозом от такой картины, но тревожность обстановки, видимо, не давала мне полностью зациклиться на этом человеке и его действиях. Да он и сам был, видимо, тревожен, потому что руки его тряслись, и шнурки постоянно выпадали из пальцев. Но он не останавливался и продолжал своё бессмысленное занятие.

Тут ко мне подбежал худощавый матрос с загорелой кожей. Он схватил меня за плечо и поволок отсюда на нижнюю палубу. Там внизу я увидел печальное зрелище: вода поднялась до уровня колен, а матросы черпали её вёдрами и выливали за борт через отверстия для вёсел.

Мне всучили ведро, и я стал лихорадочно повторять всё то же, что и остальные. Занятие это было трудным, отверстия были предназначены для вёсел, и выливать через них дело было муторным. Сюда стоит добавить невыносимую духоту и влажный воздух, и запах, который стоял за ними. Одним словом — труд.

Несколько часов мы черпали и черпали, пока вода не упала до уровня пяток. К тому моменту подошёл какой-то матрос и сказал, что довольно с того и скоро мы выйдем в море.

Все, кто там были, выдохнули и побросали вёдра. Возле меня стоящий мужчина с бородой закурил трубку, и я спросил его:

— А как же вода? Её здесь ещё по щиколотки?

Он посмотрел на меня с вопросом. Держа трубку в зубах, он забегал глазами, а потом просто отвернулся.

Он будто не понял, что я говорю, и попросту избежал ответа.

Я пошёл в сторону выхода, потому что всё пространство стало заполняться дымом и запахом табака. Из всех, кто здесь был, а это человек пятнадцать, я один не курил, и мне было противно дышать этой вонью.

У проёма появился здоровенный амбал высотой под два метра. Он скрестил руки и кивнул мне за спину.

— Вёсла... — сказал он и ничего больше.

Я посмотрел назад и сразу понял, что мне предстоит делать дальше.

— Мы скоро отплываем? — спросил я его, и его зрачки поползли в верхний угол. Кажется, его смутил этот вопрос и привёл в замешательство.

— Сейчас... — ответил он и ушёл.

Я пошёл вниз по ступенькам. Их было всего три, и когда мои ноги коснулись воды, я повалился на пол, лицом в воду. Как оказалось, за эти минуты уровень воды поднялся, и я не заметил этого и неправильно оценил расстояние до пола.

Все на палубе залились смехом.

— Мы же вычерпали воду... Откуда? — спрашивал я сам себя.

Ко мне подошёл матрос и одной рукой поднял меня и поставил на ноги. Затем он всучил мне весло (они лежали вдоль стен, и я не видел их из-за мутной морской воды).

Сверху раздался звон колокола. Матросы взялись за вёсла и продели их через отверстия. Я повторил за ними, но в последний момент обнаружил, что здесь совсем нет сидений для гребцов. Я стал смотреть на остальных, и моему удивлению не было границ, потому как все гребцы приняли позу приседа. Я сделал то же самое и взялся за весло. Затем прозвучала команда, и мы стали грести.

Описывать свои ощущения я долго не буду. Занятие было, мягко говоря, изнуряющим, и отчасти необоснованно абсурдным, ведь и без того тяжёлое дело обрастало до неприличия глупыми деталями. Ну, как вы уже поняли, поза моя, да и всех, кто там находился, была чересчур неудобной, и ноги, которые ещё и находились в воде, стали ныть, затекать, а потом и подкашиваться. Так мы гребли порядка получаса. В какой-то момент я дал себе волю поменять положение ног, и вместо полуприседа я встал на колени. Так я простоял достаточно долго, но колени постоянно натирало об деревянный пол, из-за чего я всё время переминался с одного положения на другое.

Чередуя такие действия, я совершенно позабыл про воду и заметил её только когда небольшая волна ударилась мне в грудь, я не удержался на коленях и упал на спину.

— Вода! — тот же прежний крик.

И все гребцы, побросав вёсла, схватились за вёдра, которые плавали по поверхности воды. И снова начался тот же ритуал. Корабль встал на полчаса, а когда воды вновь осталось немного, мы взялись за вёсла.

И так проходил день. Когда наступил обед, мы в очередной раз освободили палубу от воды и пошли наверх. На верхней палубе собралась вся команда. Матросы курили и разговаривали, смеялись и кричали. Кто-то сидел отдельно и курил трубку, кто-то собирал слизь во рту и плевал ей в море.

Я сел у правого борта и развязал свой мешок. Я достал пару сухарей и принялся грызть их. На вкус они были пресными, ну как и все сухари. Но главное было не в этом.

Главным было то, что я смог при свете дня посмотреть на всю палубу. Больше всего прочего в глаза бросалась мачта. Она была длинной, наверху покачивался свернутый парус.

По бокам стояли пушки, а рядом с ними бочки. Несколько матросов начищали их тряпками, что те блестели.

Солнце припекало. Берег исчез за горизонтом. Я понял, что деваться уже некуда, что выбор мой был не мой, а волей случая. Что же, так тому и быть. Но меня мучал вопрос. Глядя на мачту, я думал:

«Почему они не используют парус?»

Кто-то закричал:

— Новое правило!

Толпа засуетилась и стала скапливаться возле каюты.

Я встал позади толпы и попытался разглядеть то, что занимало их внимание, но некоторые высокие мужчины закрывали головами обзор. Пришлось ждать, когда толпа разойдётся, и так и случилось через несколько минут. Тогда я продвинулся в первые ряды и увидел на дощатой стене надпись, сделанную мелком.

Сломанное чинить.

— Так ведь очевидно же, — сказал я вслух.

И тут я услышал позади звук удара, затем треск и грохот.

Всё случилось так быстро, что я не успел испугаться и понять, что произошло. Я повернулся и увидел повалившуюся мачту, и несколько моряков с топорами стояли над ней.

— Что вы сделали?! — выкрикнул я, и все посмотрели в мою сторону.

Они переглянулись. Кто-то заулыбался, кто-то злился, а кто-то даже не повёл бровью.

— Так ломаем, — сказал один из них.

— Зачем?

И мне никто не ответил. Они побросали топоры и разошлись по сторонам.

Тут же я услышал новый грохот, затем звон металла.

То были всё те же моряки, но теперь они обламывали стойки под пушками, а другие стучали молотами по её металлу.

Я совершенно не понимал, что происходит, и вернулся к надписи с правилом. И тут я увидел следующую подпись, которую не заметил прежде, ведь был отвлечён на падение мачты. Надпись гласила:

Целое — ломай.

Я перечитал ещё раз. Затем ещё, и ещё, и ещё.

Мимо проходил матрос, я остановил его и, показав пальцем на надпись, спросил его.

— Зачем?

Он был какой-то нервный и дёрганый и нёс в руках большущее ведро. Попеременно он посмотрел на меня, на надпись, похлопал глазами и сказал:

— Ну... Так надо. Это же правило. — И ушёл.

— Здесь закончили. Кто работает на нижних палубах, идёт вниз.

Часть толпы направилась в сторону лестницы. Я был в их числе. В бараках меня и ещё нескольких ребят остановили и сказали, что мы будем работать здесь, остальные пойдут вниз.

Мы зашли в бараки, и нам выдали острые ножи. Кто-то взял молотки и топоры, и они принялись рубить ящики с припасами. Один из моряков, тощий юноша, ходил с молоточком и тушил огонь в масляных лампах, затем постукивал по ним, и стекло лопалось.

От вида того, как целые предметы становятся сломанными и уродливыми, мне становилось плохо. Я старался не смотреть на них и принялся за свою работу, которая, впрочем, тоже не доставляла мне удовольствия.

В моих руках был старый нож. Этим ножом я, как и остальные, ходил между висячими гамаками и обрезал их, после чего скидывал в общую кучу в центре барака.

К слову, лампы были разрушены после того, как мы сделали работу. В этом был смысл, ведь в темноте мы бы ничего не смогли сделать.

Мы потратили на всё это дело не более получаса, а по завершению, как оказалось, пришло время плыть дальше. Нас отправили на самую нижнюю палубу, и там я увидел, что уровень воды не изменился. Это совершенно ничего не значило, ведь воду могли вычерпать, пока я не видел, но вопрос оставался открытым: почему её не вычерпали полностью?

Я занял своё место и увидел, что весло было переломано пополам. Как оказалось, не только у меня, но и у других с вёслами обстояли те же дела.

— Как же ими грести? — спросил я. Мой вопрос занимал умы всех, кто там находился, но озвучил его я.

— Корабль без вёсел не поплывёт, — сказал один гребец. — Правило было такое: всё целое нужно сломать. Вёсла были целыми, и их сломали. Но правило гласит, что сломанное нужно чинить, значит, вёсла сломаны. Значит, вёсла нужно починить.

— Нет-нет. Так нельзя, — неуверенно сказал другой гребец.

— Почему же?

— Нельзя чинить то, что было сломано в один день.

— Но ведь мы не поплывём, — сказал я.

— Хм. Что же делать...

— А разве про вёсла не было отдельного пункта? Разве их можно ломать?

В толпе поднялся тревожный бубнёж.

— Надо сходить и проверить, — отозвался я.

Я поднялся на верхнюю палубу и посмотрел на надпись. Всё те же слова, но к ним было дополнено:

(Вёсла не трогать).

Я почесал затылок. Я совершенно точно помню, что про вёсла ничего написано не было. Когда появилась эта надпись? Кто её сделал?

Я поспешил обратно, чтобы сообщить новость, но застал следующую картину.

В дальней части палубы собралась толпа гребцов. Возле правой стены стояли пятеро человек, перед ними низкий мужчина ходил взад-вперёд, выпятив грудь. За ним следовал здоровенный мужчина, лысый и грубый. Вода плескалась под их ногами.

Тот низкий выглядел солидно и опрятно в сравнении с другими. Завидев меня, он спросил:

— Ты ломал вёсла?

Я почувствовал страх, не смог сказать ни слова. Просто кивнул отрицательно.

— Иди к остальным, — он махнул в сторону тех, кто стоял поодаль.

Я послушал его и перебежал к толпе. Я стал смотреть и ждать, что будет дальше.

— Правило было следующим: «Целое — ломай. Сломанное — чини».

— Всё так, капитан, мы сделали что могли, — ропотно сказал один из провинившихся, держась за грудь. Взгляд его был пристальным, тревожным.

— Ваша обязанность делать не что вы можете, а что обязаны делать. Ваша же обязанность была не трогать вёсла. В правиле это написано.

— Там не было такого...

— Разве? — капитан остановился. — Ты, ты ведь видел надпись. Что там сказано?

Он указал на меня, и мне перехватило дыхание. Я почувствовал холод и вспомнил, что именно так там и было написано. «Вёсла не трогать».

— Да... То есть там была надпись, гласящая, что вёсла трогать нельзя. Но... — я хотел уточнить, что появилась надпись уже после того, как вёсла были сломаны.

— Вот видите.

— Да не могло такого быть!

— Ну как же? — мягко и с улыбкой спросил капитан. — Поднимитесь и прочитайте внимательно. Кто пойдёт?

Никто не ответил и не двинулся с места.

— Значит, вы признаёте вину?

Тишина.

— Значит, решено. Вы обвиняетесь в нарушении двух важных правил, тем самым воспрепятствовав работе корабля и его команды.

— Но ведь они нарушили только одно правило. Они сломали вёсла...

— Верно, они сломали вёсла, хотя правило гласит, что их трогать нельзя. Но помимо этого они их попытались починить, а ломать и чинить одни и те же предметы в один день нельзя. Поэтому правила они нарушили два.

Я посмотрел на вёсла. Пока я бегал наверх, матросы попытались связать сломанные части.

— Сегодняшнее правило такое: сломанное — чини, целое — ломай. Вы нарушили правило, и я постановляю, как капитан судна, что вы сломаны, ведь человек целый не стал бы нарушать правила, а только следовать им. Наказание для вас — это ещё одно соблюдение правил, а так как вы сломаны, значит, вас надо чинить. Сами себя вы починить не сможете, и этим займутся ваши более ответственные коллеги.

Он подошёл к нашей кучке и выбрал несколько человек. Те повинно вышли из толпы. Тех, кого не выбрали, отправили наверх, в бараки.

В томительном ожидании я ходил по бараку. Внутри щемила тревога, руки тряслись от неизвестности. В голову лезли жуткие образы. Остальные, кажется, были спокойны. Они занимались какими-то непонятными делами, но понять, что именно они делали, я не мог, я даже не видел, ведь в бараках стояла темень. Я только снова увидел того парня, моего соседа. Он как и прежде делал то же самое, что и утром: надевал, снимал башмаки и завязывал, развязывал шнурки.

«Когда, когда появилось третье правило? Его ведь не было там. Откуда?» — думал я.

От безделья и волнения мне становилось дурно. Дышать было нечем в этой промасленной каюте. Шум резал слух, а темнота и невидение их источника сводили с ума.

Я попятился. Потом побежал из барака, я выскочил на верхнюю палубу и перевалился через край. Море, вода повсюду. Нет ни суши, ни других кораблей. Бежать, плыть некуда. Волны бились об деревянный корпус. Голова закружилась, я отвернулся и посмотрел на упавшую мачту. На помятые пушки и... на людей за столами.

Я поглядел по сторонам. Тут и там ходили матросы и занимались делами. Один мыл палубу пополам сломанной шваброй. Те же самые матросы продолжали натирать пушки. Один старый моряк завязывал кнуты, которые ни к чему не крепились. Для чего они?

Ах да. Люди за столами. Они сидели вдоль левого борта. Сидели за столами и беседовали о чём-то. В руках одних были чашки, другие разделывали мясо на тарелках, третьи смотрели на море, куда-то вдаль, задумчивые. Как же они были спокойны, какое безразличие растягивалось в их улыбке и пренебрежение звучало сквозь напыщенный смех.

Я пошёл к ним, но тут меня остановили. Глазки мои поползли по волосатой руке, потом по плечу, и я уставился на лицо этого человека. Он был серьёзен и сказал:

— Нельзя.

— Что нельзя? — спросил я, как бы прикидываясь, что не понимаю, к чему он клонит.

— Нельзя.

Я мог идти куда угодно, но он остановил меня и явно знал, что я иду именно к этим людям. Как он узнал?

Я оттолкнул его руку.

— Кто эти люди? — громко сказал я.

Он смотрел на меня. И они услышали, и я даже заметил, как один из них на мгновение бросил на меня свой взгляд. Короткий, мимолётный, но такой злобный и надменный.

— Нельзя.

— Кто написал правило?

— Нельзя.

Я решил идти обратно, но остановился и задал ему последний вопрос.

— Мы тонем?

Он помолчал, посмотрел куда-то мне за спину, потом снова на меня и сказал:

— Нельзя...

— Ты видел...

Я остановился, перестал спрашивать. Он был бесполезен и не ответил бы на мои вопросы. Я пошёл обратно к баракам.

У входа в бараки я услышал из темноты жалобные стоны и плач. Я вошёл, глаза привыкли, и я сел возле сломанного ящика. Кто-то продолжал плакать, и мои нервы натягивались до предела. Я не смог найти успокоения ни здесь, в кромешной тьме, ни там, при свете солнца и запахе моря. Плач мне надоел, и я стал искать его причину. Оказалось, что это был не один человек. То были те пятеро, которых «чинили». Они сидели, лежали возле стены и изнывали от боли.

Я подошёл к одному, он держался за пальцы, и меня обуял ужас при виде его рук. Синие, кровоточащие пальцы, выгнутые в обратную сторону. Они тряслись, и он вздрагивал, когда касался их. От боли.

«Сломанное — чинить», — промелькнуло у меня в голове, глядя на них. В этом не было логики, и мои ноги стали подкашиваться. Сломанные пальцы, выгнутые под неестественным углом. Сломанное — чинить. Пальцы сломаны, он их починил. Но они сломаны. Люди сломаны, их он чинил.

Я ушёл в самый дальний угол, где не было никого, и лёг на голый пол. Мне стало холодно, хотя в бараке было душно. Несколько минут прошло, и я не заметил, как заснул.