Лодка. Часть 2

Во сне я видел странные образы. То был человек, незнакомый и довольно отталкивающий. Его фигура расплывалась как марево, но я чётко ощущал что-то неестественное в нём. Описать его не получится, он постоянно менял форму, при этом имея человеческий облик, он никак не мог сформироваться в чёткий контур. Чувство моё было таким, какое возникает при виде больного, перекошенного недугом, или сломленного. Но главная деталь в нём оставалась неизменной — улыбка. Та самая улыбка, провожавшая меня из дома! Улыбка отца! Ещё я видел женщину, склонившую голову у красного угла, но из сна меня выдернул крик.

— Вода!

Меня подняли, и вот я уже оказался в нижней палубе. Уровень воды был чуть ниже пояса. Холодная, солёная, быстро вернула меня в реальность.

Я не заметил, как в руках оказалось ведро. По инерции я стал зачерпывать воду и выливать её за борт. Я сделал несколько механических движений и только затем понял, что в ведре была дыра. Вся вода выливалась ещё до того, как я успевал вылить её в море.

— Ведро дырявое! — закричал я. — Где, где другое ведро!

Я стал бегать по палубе в поисках ведра, но они все уже были заняты.

Никто не реагировал на мои крики. Вода прибывала, и мой страх от того перерастал в панику. Я остановился и увидел, что все, абсолютно все черпают воду дырявыми вёдрами. Они делали всё правильно: набирали воду, выливали за борт, набирали, выливали. Но вода оставалась на том же месте, внутри палубы!

— Что вы делаете?! — кричал я. — Мы тонем! Надо бежать, где шлюпки?! Да брось ты это ведро, оставьте всё, мы тонем! Мы тонем!

Меня обуял ужас медленной смерти. Я бегал туда-сюда и падал лицом в воду, затем вставал и пытался образумить всех, выхватывал их вёдра и толкал их в сторону выхода.

— Всё сломано! Всё!

В момент отчаяния я замер и посмотрел на воду. Небольшие волны качались и били меня в живот. Матросы продолжали свои нелепые попытки осушить палубу. Но тут я увидел, что некоторые из них всё-таки выливают в воду. Как? Их вёдра целы. Но ведь правило было... Я подошёл к одному матросу с таким целым ведром и спросил, почему его ведро целое, ведь правило...

Он перестал черпать и посмотрел на дно ведра. Потом он показал его мне. Там внутри я увидел, что оно было забито досками. Дыра была заделана.

— Ты его починил.

— Ну да. Некоторые вёдра уже были сломаны сегодня, вот те, что были целые, их сломали, а эти починили. Не всё едино, понимаешь? — сказал он равнодушно. Он выглядел уставшим, но его голос был таким спокойным, что я засомневался в адекватности своей паники и в гибели, которую пророчил сам себе.

Затем я глянул на остальных. Они продолжали и продолжали своё дело. Никого не тронули мои крики и отчаяние. Они просто делали, просто черпали воду: кто сломанным ведром, кто починенным.

Я увидел, как на воде плавает моё ведро. Я подошёл и взял его и принялся «черпать». Из-за того, что рабочих вёдер было всего пять или около того, работа шла медленно. За отверстиями для вёсел, то есть снаружи корабля, уже была ночь, но я не знал, когда она наступила. Мы провозились там, по моим ощущениям, около трёх часов, а затем нас сменили другие моряки. Мы отправились спать в бараки. Спали мы на полу, ведь гамаки были порезаны.

Я проснулся на заре. В бараке все спали. Только тот сумасшедший, меняющий башмаки, и молодой матрос, поджигающий лампы, занимались своими делами и обязанностями.

Я аккуратно прошёл через толпу спящих матросов. Я остановился возле того юноши и спросил, почему он поджигает лампы.

— Как же правило?

— Так ведь новый день, значит, и правило считается новым.

— Я не понимаю.

— Всё, что вчера было сломано, теперь нужно починить, а что было починено, нужно сломать.

Я не ответил ему и вышел из барака. Внизу как обычно черпали воду. Я подошёл к одному из матросов, я помнил, что его ведро было сломано, но теперь его починили. Вёсла оставили как есть, ведь их починили ещё вчера.

Я поднялся на верхнюю палубу. Свежий морской воздух наполнил лёгкие. Солнце только поднималось на горизонте, и я вспомнил, как раньше, в детстве, любил встречать рассветы. Это время мне казалось самым лучшим. Таким спокойным и волшебным. Во мне проснулись те же чувства, но я не мог ими насладиться. Тревога давила на мой рассудок, я не мог отделаться от мысли, что мы всегда тонем и что там внизу матросы гнут спины, чтобы корабль не пошёл ко дну.

«Там дыры, это очевидно. Но...»

Моё внимание привлёк тот здоровенный моряк, что вчера помешал мне подойти к «людям за столами».

Он смотрел на мачту, вдумчиво, прикидывая, как сегодня её будут поднимать и чинить.

Я подошёл к нему. Он не заметил меня, но, услышав треск древесины под шагами, вышел из своего транса и посмотрел на меня.

— Мы ведь тонем. Всегда, каждую минуту. Каждое мгновение. Почему?

— Дыры, — сказал он.

— Это очевидно. Почему дыры не заделывают?

— Нельзя.

— Нельзя заделывать дыры? Тогда ведь вода будет подниматься всё время! Постоянно. Для чего это? Для чего этот бессмысленный труд?

— Работа.

— Что?

— Бездельники.

— Какие бездельники?

— Нельзя...

Сначала я решил, что он смеётся надо мной. Я и сам ухмылялся с его немногословности. Но я быстро кончил веселиться, увидев его серьёзное лицо.

Работа — бездельники — нельзя.

— Нужно работать и нельзя бездельничать?

— Нельзя...

Я пошёл к стене с правилом.

«Сломанное — чини. Целое — ломай. Вёсла не трогай».

Слова, написанные мелом. Неровные, простые и до ужаса тяжёлые.

«Работа — бездельники — нельзя».

Нужно работать. Нельзя бездельничать. Если не будет дыр, будет безработица и бездельники. Но что будет с бездельниками?

Я спустился вниз. Вошёл в бараки, где всё ещё звучал храп. Кто-то уже начал просыпаться. Порыскав по углам, я нашёл несколько досок, гвозди и молоток. На молотке была кровь. Мысли появились о «починенных» пальцах. Я взял всё и спустился вниз. Мысленно я уже крутил в голове предполагаемые наказания. От простых оплеух до протаскивания под килем. От последнего меня трясло ещё больше. Но я продолжал идти с чувством, что делаю что-то правильное и необходимое, с чувством, что я спасаю не только себя, но и весь экипаж и само судно.

Я пришёл. И вот всё та же картина. Моряки черпают воду, некоторые стоят и отдыхают. Всё на самом нижнем уровне — чуть выше ступней, как и всегда.

Я залез в воду, и все посмотрели на меня. Я так почувствовал, ведь в их руках вёдра, а в моих доски. Я прошёл чуть дальше, пока нога не провалилась в дыру. Вот оно, первая. С неё и начну.

Конечно, я с улыбкой вспоминаю этот случай, даже со стыдом от своей наивности. Ну вы только прочтите это.

Я нашёл наконец дыру и сел, чтобы её залатать.

— Смотри, — обращается один к другому.

Я тем временем приложил доску к дыре. Я не видел её, вода была тёмной и постоянно плескалась, то есть дыру я нащупал и приложил доску к предполагаемому месту, где была дыра. Я потянулся за гвоздями в кармане, они лежали в другом, я потянулся туда, и доска стала отплывать. Я схватил её и приложил обратно к дыре. Вот и гвозди нашёл, и приставил один к доске. Вода тем временем всё билась об руки, и гвоздь шатался, и я никак не мог его удержать пальцами. Я замахнулся молотком и ударил. Какая же великая и опьяняющая наивность! Ну вы представьте эту картину. Доска, шатающийся гвоздь, и всё это в воде. Молоток ударил о поверхность воды, я промахнулся, и брызги полетели мне в лицо, прямо в глаза. Я зажмурился, отпустил гвоздь и доску и стал тереть глаза. Затем, когда щипать глаза перестало, я обнаружил, что доска бьётся о мою ногу. Гвоздь же уплыл невесть куда. Тогда я достал другой гвоздь и повторил все действия. Только теперь я прищурил глаза и из-за этого снова промахнулся, прямо по пальцу. Вода смягчила удар, и боль быстро ослабла. Итак, третья попытка. Решающая и вместе с тем финальная. Доска, гвоздь, удар, и я бросил это дело, поняв, что оно бессмысленно. Вода сильно мешает, колышет гвоздь, смягчает удары. Я глянул на других моряков. Они смотрели с насмешкой, что меня очень нервировало. Я возбудился от гнева, но в последний миг заметил помимо насмешки ещё одно чувство, неуловимое, еле заметное, но говорящее очень много.

Понимание.

Пока я сидел на коленях, вода поднималась. Скоро прозвучит крик, знакомый, крикнут «Вода!», и начнётся моя смена.

Я взял доски, молоток и гвозди и отнёс их обратно в бараки. Там уже почти все проснулись. Башмачник всё теребил свою обувь и шнурки. Лампы горели, а гамаки привязывали к столбам.

Я присел у стены и зажмурил глаза. Хотелось заснуть, но, к сожалению, я уже проснулся, а впереди был целый день, и я уже представлял, что будет происходить.

Да, я представлял. Думал, пытался отвлечься. Но моряки начали разговаривать, и я невольно слушал их разговоры. Там не было ничего особенного, просто будни и воспоминания. Слухи, сплетни, приправленные отборными ругательствами. Это в духе этого места, ему подходит такой стиль. Чёрный, липкий, как пролитый чай. Слова эти режут слух и отравляют душу. Давят на мозг, въедаются прямо под черепную коробку. Оскорбления колкие и с насмешкой. Да, именно такими словами они мыслят, когда видят человека, пытающегося заделать дыру под водой. Я чувствовал это, но продолжал смотреть в темноту под опущенными веками. Ирония, чёрная, злобная и едкая. Это отлично вписывается в нашу работу.

— Вода!

Все побежали. Нервно, так будто они слышали этот крик впервые. Оно и не удивительно. Корабль всегда тонет, но ему не дают сгинуть окончательно, и каждый крик — это мысль «а что если сейчас?». И все ведь знают, что нет, не сейчас, мы ведь вычерпаем, и выдохнем с облегчением и уверенностью, что эти полчаса мы точно будем живы. Но что будет в следующие полчаса? А этого никто не знает. Каждый знает, что от него ничего не зависит, как бы быстро он ни черпал, если все бросят, то придёт погибель. И если никто не бросит, то его бойкот станет погибелью для него. А я знаю, что будет с тем, кто бросит: его «починят».

Меня подхватили за руку, и я быстро из раздумий вернулся в этот мрак. И мы черпали, а потом гребли, судно снова пришло в движение, а потом опять черпали, до обеда. На обеде я получил свою порцию сухарей, мои давно закончились. Я сидел и смотрел на тех «людей за столами». Интересно, были ли они внизу? Видели ли они бараки или подтопленную палубу? Знают ли они, что тонут? Или их мысли заняты другим? Чем?

Мачта стояла, и пушки тоже. Их, как и всё, что было сломано, починили. Да, мачта теперь целая, не так как раньше, а с прибитыми к ней досками. И пушки теперь стоят на своих стойках, а вмятины выровнены. Да, всё на своём месте, всё по правилам. Я вспомнил про выгнутые пальцы. Они были починены, значит, сегодня их сломают. Странно, если так подумать, то много вещей можно считать и сломанными, и целыми. Капитан ведь мог «починить» тех ребят, других... «сломать».

Мне стало страшно. От этой мысли я перестал жевать сухарь и поспешил его проглотить. Почему же капитан не сделал так? И если он «чинил» их сломанными пальцами, то что же в его понимании есть «сломать»? И ведь он ничего не сделал с нами. Мы продолжали делать всё как обычно. Может, он забыл? Нет, он точно не мог забыть про правило. Его соблюдение — это закон. Тогда получается. Тогда получается, что он нас ломал, но не так как тех бедолаг. Он ломал нас иначе. Их «починка» и есть слом. Этими действиями он сломал нас!

Я задрожал. Разумеется, не от холода. От ужаса, от логики, от безумия.

— Хорошо, что сегодня правило не поменялось, — сказал один матрос другому.

— Да кто знает, что будет завтра. Никогда не расслабляйся.

«Никогда не расслабляйся» — звучало в моих ушах. Никогда. Никогда.

С нижней палубы появились трое матросов. На руках они несли четвёртого. Он громко стонал и кричал. Его нога была чёрной, и кожа слезала с пальцев, обнажая белые кости.

Суета. Все засуетились и столпились возле больного. Я слышал про это, гангрена. Жуткая болезнь.

Даже «люди за столом» нехотя повернулись, чтобы увидеть источник шума. Но вид им закрывала толпа матросов.

Вышел капитан и сразу спросил:

— Что за шум?!

Пройдя сквозь толпу, он подошёл к бедолаге. Осмотрел его и что-то сказал тем троим, что тащили больного. Они подняли его и понесли на корму. Никто не пошёл за ними, и было не видно, что там происходит, потому что вид закрывала капитанская каюта.

Потом капитан крикнул, и все разошлись. Он подошёл к «людям за столами» и пригнулся над ними и стал что-то говорить.

Я не слышал их разговора. Но капитан как своими движениями выдавал преклонность перед ними, трепет, будто он выслуживался и робел, когда вёл с ними разговор. В конце он поклонился и снова сделался таким, каким он был прежде. Видно было, что ему самому как-то унизительно говорить с этими людьми, и он натянул свою шляпу, прикрыл ей лицо и поспешил обратно к себе. Секунду он постоял возле стены с правилом. Потом посмотрел, оценил мачту и пушки, кивнул и зашёл в каюту.

Интересно, о чём они говорили? По их лицам я понял, что они были изначально недовольны, нервозны и обеспокоены тем событием и тревогой на корабле. Но сейчас их лица снова сделались спокойными, такими же надменными и праздными, словно их ничего не беспокоило. Для чего они вообще здесь нужны?

— Вода!

Я последовал за остальными и снова увидел, как вода поднялась. И тут я заметил странное. Я подметил своё ощущение при виде воды. Она перестала меня волновать и тревожить. Но волны эти продолжали сказываться на мне негативно. Я всё ещё трепетал при их виде и глубоко вздыхал от осознания, что ещё несколько часов я буду выплёскивать воду, а затем грести и ещё выплёскивать и грести, и так далее. Я даже помыслил, что однажды привыкну к этому состоянию, что отпущу ситуацию, и до меня дойдёт, что катастрофа есть, но ей не дают случиться окончательно. Значит, всё под контролем.

Прошли часы, и день сменился ночью. Сломанное починили, целое сломали. К этому я привык быстро, правило стало очевидным и имело логику, странную, но логику.

Сегодня ночью была моя смена. Ночью всегда спокойно, даже есть какой-никакой уют от мысли, что мир спит и все тревоги перенесены на завтра. Но не здесь, здесь мы гребём, черпаем и не даём нам погибнуть, нам всем.

Под утро я упал в свой гамак и проспал до обеда. В обед нас разбудили приказом пройти наверх. Я с трудом поднялся, спина болела от ночной работы, и пошёл к остальным. Там стояла очередь, я встал позади, и очередь двинулась.

— Что происходит? — спросил я у впереди стоящего меня матроса.

Я не видел его лица. Но после моего вопроса он словно взорвался. И стал кричать.

— А не видишь что ли?! Час от часу не легче, гляди туда. — И он показал на стену с правилом. Глаза мои ещё были покрыты плёнкой, как у всех, кто только недавно проснулся. Слова были размыты, и я протёр глаза и увидел надпись.

Целое — чини.
Сломанное — ломай.

Как? Как это так? Было же другое правило! И как понимать новое? Я снова задрожал, ведь уже имел представление о том, как эти правила соблюдаются.

— А очередь куда ведёт?

Моряк пожал плечами.

Двигалась быстро, и вскоре я увидел, что в её начале матросам выдавали какие-то рюмки. Когда подошла моя череда, матрос спросил:

— Цел? Здоров? Есть болезни?

— Спина болит в последнее время от работы, — сказал я и решил было, что дают лекарства больным. Я даже порадовался, что сейчас мне дадут лекарство и спине моей станет легче.

— Тогда проваливай. Тебе туда, — грубо ответил он, и я опешил.

— Но ведь вы же должны мне дать лекарство.

— Новое правило, читать научись, бестолочь. Проваливай!

Сзади меня толкнули, и я отошёл в сторону, к кучке доходяг, чихающих и ноющих от разных болезней. Мы стояли поодаль, в стороне, и в очереди были такие же, а были и здоровые, крепкие и бодрые. Последним давали рюмку, её наполняли из бочки. Они пили её и как будто бы становились ещё бодрее, а тех жалких отправляли к нам.

Я отошёл от толпы к стене с правилом. Написано мелом, как и раньше, прошлая надпись была стёрта, даже следов её не было. Будто бы её и не было никогда. Кто их пишет? Я вернулся к своим и сел между двух матросов, у одного вывих плеча, другой весь красный. Тут я вспомнил о том, как в первый день кто-то закричал «новое правило». Новое, новое правило. Значит, было и старое? Значит, они меняются. Раз в день, или с периодичностью, новые правила.

Я улыбнулся, как будто груз спал с плеч. Значит, надо переждать день, и вероятно завтра будет новое правило, и нас вылечат. Но каким же будет следующее правило? Этот вопрос тяготел надо мной, не давая покоя.

Всё то время, пока мы сидели у носа корабля, я наблюдал «обычную» картину. Матросы, те, кто был здоров, занимались своими делами, и в целом это не вызывало никаких вопросов. Но картина всегда ужасна, если долго и внимательно её разглядывать, кажется, так говорилось в поговорке, и я теперь её прекрасно понимал.

Дело обстояло так. На судне велась бурная деятельность, как и всегда, но это была фальшь. Все как и положено выполняли правило. И так несколько матросов вбивали гвозди в уже закреплённые доски, от чего гвоздей становилось больше, однако практической пользы от этого не было. Иногда доски прибивали к стенам там, где не было никаких повреждений. Там же, где действительно можно было заделать дыру, её намеренно расширяли. Впервые я увидел парус, его опустили, и я долго смотрел на него с радостью, как ребёнок, он внушал в меня восхищение. Но толку от него не было вовсе, потому как спустили его, чтобы залатать на нём дыры, которых не было. То есть лоскуты просто пришивали к случайным местам. Все лоскуты, к слову, были разных цветов, от чего целостный образ паруса испортился, и теперь он выглядел потрёпанным и таким, будто бы он правда был порван, а теперь его исправили. Мне было больно смотреть на всё это, и я встал, чтобы пройтись по палубе.

Я прошёл мимо «людей за столами» и увидел, как чинят пушки. Их подкручивали и натирали на них блестящую поверхность, оставляя грязь там, где она была. То же самое, к слову, было и с чисткой. Один моряк мыл палубу в тех местах, где не было птичьего помёта, а там, где он был, он аккуратно обходил стороной. Я подошёл к нему.

— Что же ты оставляешь это? — спросил я его.

Он как-то недоумевая посмотрел на меня.

Я собрал слизь во рту и плюнул в свежее птичье пятно.

Он как-то оживился и взял ведро с водой, с грязной водой, и стал разливать её по самым грязным местам.

Меня посетила мысль, но об этом позже. Я пошёл дальше, к корме корабля. Там находился механизм якоря, и несколько матросов крутились вокруг него с инструментами. Я стал смотреть. Они закручивали какие-то болты и стучали по цепям. Я сначала подумал, что они чинят конструкцию. Я подошёл ближе, и один крикнул мне, чтобы я подал ему ножовку.

— Для чего? — спросил я, и он стал подгонять меня.

Я сделал, как он просит, дал ему инструмент, и он стал пилить какие-то детали. Я прошу прощения за своё незнание конструкции корабля. Ведь на судне я был всего несколько дней и был всего лишь гребцом. Тем не менее, я с тревогой понял, что якорь не чинят, а ломают. И делают это успешно. Интересно, где именно он был сломан?

Они стучали, пилили, плевали на него. Я стал помогать им, но не понимал как. Я просто делал, что мне говорят, и надеялся, что поломка не будет существенной. Как оказалось, они тоже рассчитывали на это и, к сожалению, переборщили. В один момент что-то случилось. Конструкция якоря задрожала, колесо неистово закрутилось, и корабль с грохотом резко остановился, мы попадали.

— Во как! Сделали наконец! — радостно ликовал матрос с кувалдой в руках.

— Но как же плыть дальше? — спросил я.

— Да мы сейчас поднимем его.

— Отставить, — прозвучал знакомый голос. — Молодцы! Всё сделали по правилу.

— Как же мы поплывём?

— Нужно всего-то следовать правилам, — довольно сказал капитан. — Все берите по инструменту и пилите цепь.

— Капитан, вам не кажется, что это уже попахивает бредом?

— Что ты сказал? — он бросил на меня пронзительный взгляд, как бы зыркнул.

— Вам не кажется, что эти правила вредят нам?

— Правила необходимо соблюдать, это закон, без них будет хаос и беспорядок, а нам это не нужно. Юноша, скажи, ходил ли ты на других суднах?

— Нет...

— Видел ли ты эти судна?

Я вспомнил порт, с которого мы вышли в море. Вспомнил те корабли, их вид.

— Да...

— Вот и думай. Наш корабль — величайший из всех, что бороздили океан. Он такой один, и ты явно не понимаешь ничего. Скоро ты поймёшь. Впрочем, не поймёшь, ты прочувствуешь! Нас можно не понимать, но должно чувствовать. А если не чувствуешь... — он помедлил и опять зыркнул на меня. — Значит, ты не наш.

И он сказал: продолжайте.

И все стали пилить цепь. Ножовок на всех не хватало, пилили по очереди. В перерыве я думал: он сказал, что на других кораблях хуже, чем у нас. Но откуда он знает? Хотя, ха-ха, он-то наверняка знает. Но знают ли другие? Я вот не знаю и могу судить только по словам капитана, и другие матросы также.

— А на других кораблях правда хуже? — спросил я одного матроса уже поздно вечером, когда вернулся к кодле больных.

Он ответил:

— Да! Там совсем ужас! Там люди соблюдают законы, до того жуткие, что дрожь берёт. Представляешь? Там законы!

— Так ведь мы тоже соблюдаем законы.

— Ты совсем дурак? У нас правила, а не законы! Законы — это жёстко, это диктатура! А у нас правила.

— А чем разница?

— Глупый ты. Законы обязывают, а правила дают возможность. Их несоблюдение не отражается на тебе никоим образом.

Тут я вспомнил про тех бедолаг со сломанными пальцами, и мне поплохело. И ведь они же действовали согласно правилам. Ах да, их же не наказывали, их «чинили».

— Да ничего там такого нет, — вмешался другой. — Нормальные корабли и команда хорошая. Ну, мне попалась однажды... Я и не помню, как назывался тот корабль.

Через какое-то время в разговор влезли и другие. И вот обычный вопрос перерос в долгую и ожесточённую дискуссию, которая продлилась порядка двух часов. Из неё я понял, что у каждого здесь свой взгляд и что верить кому-то одному нельзя. Каждый убеждал другого в своей правоте и приводил самые мощные аргументы в свою пользу. Одни были на других кораблях и говорили — плохо, другие говорили — хорошо. В сущности, это не меняло ничего, ведь одни могли совсем ничего не делать на других кораблях и радоваться этому, пока другие наоборот унывали от безделья и считали, что раз можно ничего не делать, то это плохо. То есть ещё одним фактором были не только среда и условия на других кораблях, но и субъективное отношение к этим условиям. Я уже к тому моменту не участвовал в дискуссии, а ещё позднее совсем потерял ход мысли. Я смотрел на этих людей и спрашивал себя: «А как их имена?» И важно ли это? Ведь я даже не знал, как зовут капитана.

Цепь мы пилили долго. Почти весь день и сломали несколько ножовок, от чего получили нагоняй от капитанского помощника. Дескать, сегодня правило ломать только сломанное, а ножовки были целыми, но их мы сломали. Хоть и не все. Одна осталась целой, когда цепь кончилась.

Когда на закате мы кончили с цепью, корабль двинулся с места. Команда тогда ликовала, а капитан публично пожал нам руки за соблюдение правил и за оригинальность идеи с якорем и цепью. Команда хлопала, и капитан нас даже представил «людям за столами». Они улыбались нам, пока капитан расхваливал нас и наши заслуги перед всей командой и пассажирами, коими и были эти люди.