Лодка. Часть 3

Всё это, впрочем, не давало мне душевного покоя.

Нельзя расслабляться.

Это я понял и очень хорошо. Завтра будут новые безумные правила. Корабль по-прежнему тонет, а болезни на корабле показывают, что если большая часть команды сляжет от недуга, то мы точно все помрём. Но будь иначе? Будь всё по законам логики, как бы оно было на самом деле?

На эти вопросы я даже не мог дать себе ответа. Они требовали умственной работы, а тревога моя пресекала все попытки углубиться в поиск этих ответов. Я как бы начинал разгонять тему, но тут же вспоминал про правила и про воду внизу. Но, дойдя до ответов, стал бы я счастливее? Ведь тяжело осознавать истину и одновременно видеть, как реальность ей совсем не соответствует. И я уже пытался исправить реальность, тогда с досками и дырами. И истина утонула. Утонула вместо корабля.

— Вода!

Дискуссия кончилась. Некоторые из группы больных встали и пошли на смену, я пошёл следом. Болезнь — это не причина. Там внизу я стал внимательно смотреть на каждого из гребцов. Смотрел, пока мы черпали, смотрел, пока мы гребли. И вот в чём я подметил особенность. Вернее, я подметил, что особенностей много, они были со мной здесь внизу. Маленькие, крупные, косые, седые, с кривыми зубами и залысинами, долговязые и пухлые. Один издавал какой-то странный звук, когда зачерпывал воду, другой пыхтел и считал цифры на каждый гребок. Есть ли у них имена? Наверняка есть, но нужны ли они? «Каждый человек — личность», — говорили нам в школе. Но тут их личность растворяется в буднях, в правилах и в попытках вычерпать воду. Их имена здесь не главное, имена — это личность и память, имена — это уникальность. Мы ведь не даём нашим вёдрам имена, мы ведь не даём имена нашим вёслам. Мы их чиним или ломаем. Как и нас.

Что же, я пишу это, и многие мысли, озвученные здесь, пришли ко мне только спустя много лет. Не думайте, что я занимался рефлексией во время работы, никто ведь так не делает, а понимает смысл своих действий только потом, когда само действие уже сделано.

Несколько дней правило не менялось. Я по-прежнему оставался в касте больных. Это давило на мой рассудок. Чувствовать себя каким-то не таким, как остальные, особенно когда у тебя просто больная спина, это тяжело. Небольшая заметка. Больные почему-то со временем стали работать дольше остальных и меньше отдыхать, и работа их была тяжелее. Да, это соответствовало правилу, сломанное действительно ломали, а целое чинили. Меня это не обошло стороной, я работал в две смены и изматывался от усталости. Если вы помните, что помимо черпальщика воды я ещё и гребец, и помните, что гребём мы сидя на коленях или в полуприсяде, то должны понимать уровень моей усталости и боли в мышцах.

Эти дни я падал в гамак и засыпал так сильно, что иногда просыпаться было физически больно. Добавьте сюда постоянное беспокойство и общее ощущение безнадёжности, вы осознаете всю степень тяжести нашего положения.

Бывало, что я не мог заснуть от панического настроя. Да, мои нервы слабели, и я предавался отчаянию. Но не я один страдал, многие были в таком же плачевном состоянии. Я как-то глянул на того парня, башмачника. Да, я его понимал.

Однажды я сидел в бараке и слушал разговоры старых моряков. Я уже говорил, что их беседы очень суровы, они не скупятся на лихие словечки и чернейший юмор. Они часто кричат и ругаются. Бранятся они так, что уши сохнут. Сложно было находиться здесь, но я понимал, что это их припарка. Они так выплёскивают злобу и напряжение. Может, мне следовало у них поучиться?

Тут ко мне подсел один маленький человечек с трубкой в зубах. Он увидел моё состояние и заговорил.

— Когда-то давно, может, это было лет двадцать назад, а может, вчера. Мы также сидели здесь и спорили друг с другом. Тяжёлая была обстановка, мы пили и курили, некоторые дрались. Каждый пытался ужалить другого, поддеть за живое. И тут зашёл парень. Молодой, как ты наверно. Он был тощим, небольшим, как я, хе-хе. Его бы даже не заметили, но отнюдь все обратили на него внимание. Тишина сразу наступила. Он спросил так мягко: «Можно?» — ему ответили: «Можно». — и он вошёл, и сел вроде рядом, но не со всеми, всё ещё чувствовалась отдалённость. И он сказал: «Я слышал, что где-то далеко есть море, которое светится». — Все переглянулись, потом засмеялись и продолжили свои разговоры. Но ты знаешь, этот парень произвёл какое-то незримое впечатление на всех. Я, наверное, это один и заметил. Ты знаешь, это как будто что-то светлое прорвалось сюда, в эту тьму, как будто и может стыд все почувствовали, а может и нет, но как-то совестно было и легко вместе с тем. Я в общем и не знаю даже, как это объяснить. Я решил тогда, что дело было в этом пареньке. Хех, может, он и не человеком был, а как бы, ну вот можно и святым духом назвать. — Старик набрал дыму и выпустил его. — Ну это я не утверждаю, так, наитие. Его ведь по имени и не знали, и откуда он. А он ведь исчез потом, представляешь? Спрашивали друг у друга, видели ли его? А нет, не видели. Мистика. — Он пальцем затушил тлеющий табак и уже встал, чтобы уйти, но тут он снова обратился ко мне: — Просто знай, что вопросы есть всегда, а ответы на них... ну, их либо нет, либо лучше не знать.

— Как вас зовут? — догнал я его своим вопросом.

Он встал, приложил пальцы к губам и потом ответил.

— Ну допустим... не важно. — На последних словах он махнул, как будто это действительно было неважно.

Но я его запомнил, плохо, ведь я был уставшим тогда, и я сразу лёг спать. На другой день я в свободные часы пытался отыскать этого человека. Я смутно припоминал только трубку в его зубах, а приметы — старый, низкий — звучало обобщённо, и под них попадал любой. И хоть корабль был небольшим, и команда была небольшой, я не смог отыскать старого матроса. В голове крутились догадки и предположения о том, куда он мог деться. Жуткие умозаключения вновь будоражили мне рассудок. А потом я вспомнил.

«Мистика. Вопросы всегда есть, а ответов на них либо нет, либо их лучше не знать». Я уяснил это, но очень поздно.

Правило оставалось тем же. «Целое — чини. Сломанное — ломай». Я считал дни. Два, три, пять, десять дней ничего не менялось. Больные работали втрое больше остальных, моя спина была надорвана, я выл от боли, и мне давали пить какую-то настойку. Это случалось по ночам, когда никто не видел. Добрые матросы, среди тех, кто был здоров, втайне давали нам пить её по рюмке. Это притупляло боль и позволяло мне заснуть ненадолго, но я был истощён. Я был на грани, а многие уже сдались, всё по правилам, сломанное ломали.

Как-то вечером мне было особенно плохо. Тут всем плохо, и каждый думает, что его страдания выше остальных, это нормально, но я почему-то ощущал неестественное уныние. Я несколько дней не вылезал с нижних палуб, в этом не было причины, еду нам приносили прямо вниз. Сухари, как всегда. Однажды правда принесли похлёбку, там было аж два куска картошки и кусочек шкуры, видимо, птицы. Я уж не знаю, какой был повод, да и неважно.

Так вот, ночь была длинной. Все работали, и в один момент на палубу вбежал капитан. Вернее, он не вбежал, а волоча ноги ввалился туда, с красным лицом и совсем тупым взглядом. Он что-то бормотал себе, а потом сказал: «Стоять!» — и все застыли. Никто не проронил ни слова, но по лицам матросов я понял, что они чему-то довольны. Капитан стал водить пальцем на одних, других и остановился на мне. Этим же пальцем он махнул, чтобы я шёл за ним. Другие матросы про себя выругались, а кто-то сказал: «Щенок. Повезло ему». И я даже не знал, насколько сильно он был прав.

Поднимаясь, капитан сказал мне, чтобы я держал его под руку. Ему было тяжело идти, он с трудом переставлял ноги. Впрочем, наверху к нему вернулась толика трезвости при виде «людей за столами». Он поправил свой камзол и уверенно зашагал к своей каюте. Я быстро шагал за ним. Был ли в этом смысл, я не знаю, люди ведь даже не посмотрели на него и на меня.

Возле каюты стояли два матроса, они выстроились при приближении капитана. Он им что-то сказал, вроде того чтобы никто не заходил к нему. Они переглянулись, а я подумал: «А кто-нибудь вообще ходил к нему?» Но раз он дал приказ, значит, так тому и быть.

И вот мы внутри. В каюте было светло, огоньки мерцали под потолками, и огонёк свечи на его столе колыхнулся, когда дверь закрылась. Тут была и кровать, и окна, и шкафы со всяким разным барахлом, и стол его рабочий с самыми разными письменами и книгами. Ручка там лежала и приборы для измерений, прямо на... карте. Я узнал её по всем этим линиям и градусам, и пятнам, коими были берега и земли.

Он усадил меня на стул, а сам сел за стол. Он взмахнул, и всё полетело на пол, кроме карты. Затем он достал два гранёных стакана и полупустую бутылку с красным содержимым. Разлив по стаканам вино, он всучил мне один и заставил пить.

Он залпом осушил стакан и как-то грозно глянул на меня, дескать, мой черёд. Я сделал то же самое, и красное лицо его поплыло. Он схватился за голову и упёрся локтями в стол.

— Ах. Ох. Вот ты скажи. Разве можно так сделать? — досадно произнёс капитан.

— О чём вы говорите?

— Да вот цветы эти. Ну куда я их поставлю? Ты же видел, что у нас и так мест нет.

— Какие цветы?

— Да не цветы! А вот... Растения, они растений от меня требуют. Говорят, что слишком у нас здесь всё бежевое да коричневое, грустно это, не хватает зелени, говорят.

— Растения? Они? То есть им не хватает зелени? Здесь?! На корабле?! — я чуть даже привстал со стула, но тут же притих, когда капитан поднял на меня глаза.

— Да вот ты же понимаешь? Понимаешь ведь? Ты понимаешь?! Зелени нет у нас тут! Надо корабль, говорят, облагородить.

— Хех, — я прикрыл рот.

— А знаешь, — капитан сам засмеялся и стал снова разливать вино, — они знаешь как ещё сказали?

Я всё ещё посмеивался и спросил:

— Как?

— Они говорят: «Проблема здесь у вас». Представляешь? Проблема!

Меня накрыл приступ смеха. Я не мог понять, от чего же мне смешно: от увеселительного напитка, или от красноносого капитана, или от слова «проблема»? Так или иначе, я смеялся до боли в животе и слёз.

— Ну такие, конечно, нам ещё не попадались, — сказал, задумавшись, капитан.

Теперь он мне казался более человеком, нежели капитаном. Всё же была в нём лёгкость, обычно не присущая людям его ранга. Правда, меня всё ещё донимала уйма физических недугов. Боль в животе прошла, а спина так и давала о себе знать. А смех мой, ну он был честным, настолько, что мне хотелось прыгнуть за борт и оказаться в пасти акулы. Впрочем, всё впереди.

Я подставил ему свой бокал (стакан). Он его быстренько так наполнил, а сам потихоньку стал отпивать своё.

— Капитан. Скажите, почему мы не пользуемся парусом?

Капитан всё ещё смеялся, после вопроса он как-то сделался серьёзным, на секунду, а потом снова засмеялся.

— Ты молодой, не понимаешь ещё. Парус — это символ корабля. Первое, что видишь, когда корабль заходит в порт, это парус. Его нужно беречь от птиц, от шторма и всяких безграмотных плебеев, которые вечно пытаются посягнуть на него. На нас! Корабль он ведь даже и называется кораблём, потому что парус на нём, а ты видел корабли без паруса? Нет, конечно, потому что оно ведь и получается, что это лодка, а не корабль. Без паруса-то. ЛОДКА!

— А как же якорь? Он ведь тоже важен на корабле! Как же мы без него пришвартуемся к берегу?

— На нашем маршруте нет берегов, парень.

— Как нет? Ну ведь... даже если мы никуда не приплывём, мы вернёмся обратно, а там порт. Как мы остановим корабль?

— Парусом. Мы спустим его против ветра, так и замедлимся. Только бы рассчитать скорость корабля и ветра. — Последние слова он говорил полушёпотом, будто уже высчитывал все переменные.

— Да как ведь... А если... Да если же ветер будет встречный, то как тогда?! Нельзя ведь было якорь отцеплять!

— Тогда зачем же вы его отцепили? — спросил он с ухмылкой.

— Он был поломан, а правило гласило... вы знаете, вот и пришлось!

— Вы бы могли доломать ту деталь, которая и была сломана, не ломая при этом всю конструкцию, — он произнёс это в задумчивости. — Может быть, ты хотел выслужиться? — И снова эта ухмылка.

— Ещё чего! Я вообще не хотел плыть на вашем корабле! Меня заставили!

— Да все так говорят! Повзрослей и возьми на себя ответственность!

— Ответственность? За что?

— Да за жизнь свою. За то, что решил плыть с нами. За то, что сломал якорь. Да хоть за то, что получишь, когда вернёшься к остальным. Каждый бы из тех, кто внизу, хотел оказаться здесь и пить со мной вино, только бы не гнуть спину там внизу. Неблагодарный ты, вот совсем.

Он отпил половину стакана.

— Да как ведь... — мои руки опустились. — Тогда ведь ночью... меня.

— Что? Хочешь сказать, что тебя силой сюда загнали? А кто это подтвердит?

Я поник.

— Это ведь вы пишете правила? Я ни разу не видел, но думаю, что это вы.

— Может быть, я. Может быть, тот парень, что за день переобувается десятки раз. Может быть, тот старик, что таинственным образом исчез. А может, это тот здоровяк, который говорит по одному слову... А может, это ты?

Эффект вина рассеялся от услышанного. Я протрезвел.

— Если же даже вы не знаете, кто стоит за правилами, то зачем их соблюдать?

Он посмотрел налево, потом на меня. Прикусил губу. Он вот-вот хотел выдавить из себя слова. И поправился на кресле, сел ровно и чуть-чуть наклонился ко мне. И сказал, глядя мне в глаза:

— Потому что порядок. Правила должны быть всегда.

— Тогда скажите...

— Это последний вопрос. Я вижу, что ошибся в выборе собутыльника. — Он махом допил из стакана и взялся за бутылку.

— Куда мы держим ку...

И в эту же минуту раздался грохот. Корабль так сильно зашатался, что капитан выронил бутылку и, прокричав отборной бранью, побежал на палубу. Я вскочил и быстро бросил взгляд на карту. Но увидел только длинную линию, начинавшуюся откуда-то с берега, и заканчивалась она посреди моря. Я долго смотрел на карту, но не понимал ничего из того, что видел. Линия шла от берега и кончалась в море.

Из размышлений меня выдернул капитан. Он схватил меня за плечо и вытащил наружу, где уже собралась команда. Все стояли возле правого борта и смотрели в море. Я уже стоял среди команды, но так и не понимал, что происходит. Столы пустовали, а среди толпы ходило тревожное волнение.

— Да что же вы, идиоты, столпились! Все сюда! — закричал кто-то, и толпа направилась к спуску на палубу.

Это движение открыло мне вид на море и на корабль, который приближался к нам.

В команде тем временем нарастало беспокойство. Кажется, никто не был готов к нападению.

— Это ваш шанс проявить себя! — кричал капитан. — Давайте, давайте, берём сабли.

Толпа сложилась в быстро исчезающую очередь. Всем выдавали сабли. А потом они кончились. Когда дошло до меня, мне дали молоток, а потом матрос, который выдавал оружие, сказал:

— Ты же из гребцов! — Потом он глянул на капитана и снова на меня. — Ладно, бери это и иди к остальным.

Мне совсем не хотелось идти к остальным. Я уже понимал, что через какие-то две минуты начнётся бойня. И я смотрел на идущее к нам судно.

— Почему мы не стреляем? — спросил я, а потом прокричал.

— Да заткнись!

Первый грохот был явно от выстрела. Но почему они не стреляли потом? Решили убить нас голыми руками? Или просто не хотят портить потенциальную награду? Вопросами этими я пытался себя скорее успокоить, чем добиться правды. Меня трясло от ужаса, ноги слабели. Смерть медленно двигалась к нам со скоростью примерно... и снова я пытался заглушить страх мыслями о скорости корабля. А толку? Я посмотрел по бокам. Вид этих моряков выдавал, что они совсем не боятся. «Какое мужество!» — думал я, пока не заметил, что один из них держит саблю за лезвие, рукояткой кверху. Мужество, ага. Безумие.

И вот корабль их подплыл к нам. Началась словесная перепалка пока между двумя командами. Я разглядел наших врагов. Такие же моряки, мужчины, обременённые морской жизнью, только с кровожадным взглядом. В руках их сабли и ножи, пистолеты и ружья. Началась стрельба. Мы стали прятаться за бортами и пушками, кто-то бросился за ящики, а кто-то словил пулю. Запахло порохом, и дымка окутала пространство.

Между бортами проложили доски, и началось столкновение. Вернее, началась полноценная битва, ведь до этого самые отмороженные уже прыгали к нам с ножами в зубах. По одному их быстро убивали, но когда команды столкнулись, начался кошмар.

Я уже и не буду рассказывать всех подробностей. Я скажу лишь, что впервые столкнулся со смертью так близко. В тот момент я был не в себе, помешательство от ужаса, от боли в спине, от вида тел, оторванных конечностей и криков боли. Это была мясорубка, укутанная туманом войны. Я держался изо всех сил, чтобы не тронуться умом, и в хаосе побрёл куда-то по палубе. Затем я упал и стал ползти по полу. В суматохе я даже не мог определить, кто выигрывает. Начались взрывы, бросали бомбы. Одна прилетела прямо ко мне, и я попятился к пушкам. Там стояла бочка, и я надеялся укрыться за ней. И вот я был уже рядом, как слева возник этот человек с клинком наготове. Я бросил в него молоток и схватился за бочку. Я перевернул её и толкнул к этому типу. Он перепрыгнул её, побежал ко мне, но не успел. В моменте, когда лезвие уже шло в сторону моего лица, возле бочки кто-то бросил бомбу.

Я помню только яркую вспышку и шум в ушах, а затем темнота.

Всё, что было дальше, я припоминаю отрывками. Я открыл глаза и увидел море. Волны качали меня, и солнце пекло голову. Я плыл на каком-то куске древесины. Первым была тревога, я как будто проспал что-то важное. От бессилия я то и дело отключался, а когда просыпался, ощущал давление в голове и шум. Сколько я проплыл, не знаю, помню, что каким-то образом смог перевернуться на спину и увидел сначала голубое небо, а потом кружащих надо мной чаек. Я хотел поднять руку, но глаза закрыла белая пелена, и я снова отключился. Затем наступила ночь. Я проснулся, наверное, от холода и боли в спине, но тут же моё сознание выключалось.

В последний раз я открыл глаза, когда передо мной возникла громадная фигура судна. У меня не было сил даже пошевелиться, и я не мог представить, сколько времени дрейфовал в море. Я смутно помню, как меня поднимали. Помню голоса и женщин с грустными лицами. Помню мягкую койку и тёплый суп. Помню жёлтое лицо доктора, который меня осматривал. Помню, как поднял голову и увидел пробегающих мимо каюты детей. Как они заглядывали и убегали. Помню разговор.

— По правилам мы должны...

Я сквозь сон услышал эту фразу, и после второго слова у меня перехватило дыхание, но тут же я провалился в сон. Это очень странное чувство, когда ты засыпаешь во время беспокойства. Но я даже не знал на тот момент, от чего постоянно засыпаю.

Я не видел этого корабля дальше своей каюты. По моим ощущениям я находился там около трёх дней. Но потом узнал, что плавал на нём уже неделю. Я смог выяснить, что это пассажирское судно держало курс в порт, откуда я начал своё приключение. Но у меня не было сил даже порадоваться этому.

Итак, прошла неделя, и мы высадились в знакомом мне порту. Оттуда до дома меня сопроводил один из матросов по приказу капитана. Здоровье моё было подорвано, и капитан беспокоился о том, как я доберусь к семье.

И вот я стоял перед дверью своего дома. Он остался таким же, как когда я покидал его, потому что меня не было всего... тут я могу ошибаться, но об этом позже. Я постучал, и дверь открылась, меня встретила мать. Она как-то с задержкой осознала, кто перед ней. Потом она прикрыла рот от удивления и быстро завела меня в дом. Тут же началась возня и суета, которая вызывала у меня смутные ощущения чего-то страшного. Я помню, как мать сказала мне: «Снимай это! Снимай эту рвань!» — и я начал медленно раздеваться. Одежда действительно выглядела скверно, она отправилась в мусор. По словам матери, я действительно всё делал чересчур медленно, будто долго думал и не решался сделать элементарные действия. Руки при этом мои дрожали, всегда. Затем меня отправили в ванную, где я отмывался от прошлых тягот. Я сел перед стенкой, абсолютно голый, и смотрел на ползущего жучка. Мать принесла горячую воду. Я посмотрел на ведро, и у меня тут же заболела голова, мне показалось, что это неправильно, и я открыл окно и выплеснул воду. Мне было стыдно перед матерью, и я попросил её подать мне губку. Потом она оставила меня, и я пробыл в ванной около двух часов. Я не помню, что заставило меня так долго там находиться, не помню даже, чем я занимался. Кажется, я просто наслаждался теплом, но по моим меркам это заняло всего пятнадцать минут.

Дальше я всё помню относительно. Мне помогли одеться, я поел и отправился спать. Странно, но в своей постели мне совсем не спалось. Ноги постоянно болели, и я находился в состоянии как бы полудрёмы, в которой смешивались сновидения и образы. Утром я с трудом встал и увидел на кухне отца и мать. Я слышал их разговор, как они что-то обсуждали, а мать всхлипывала. Перед тем как я вошёл, отец сказал:

— Я не думаю, что там всё настолько плохо.

А затем мы пересеклись взглядами. Та же реакция, как у матери: моментальная вспышка радости с последующим затуханием. Мне совсем не нравилось, как они смотрят на меня, и я не понимал, почему. Отец меня обнял, очень крепко, я поднял руки, чтобы обнять его, они по-прежнему тряслись. Мать отвернулась.

Затем был долгий разговор на кухне. Я рассказал всё, что со мной приключилось. Родители слушали внимательно, мать периодически выходила из комнаты, а отец сжимал кулаки. Рассказ был коротким, ну я так ощущал, по правде говоря, когда я кончил, уже наступил обед. Тогда я уже поймал себя на мысли, что совсем утратил ощущение времени, меня повергло в шок тот факт, что, по словам отца, меня не было дома полтора месяца. Я всячески отрицал это и настаивал, что прошло всего чуть больше недели, но никак не хотели воспринимать эти слова. Также они явно не поверили и всей моей истории. Ведь после рассказа отец собрался и повёз меня к своему знакомому доктору. На приёме я рассказал всё то же самое и даже припомнил несколько фрагментов, которые упустил выше. К примеру, я вспомнил о забавном случае, когда моряки во время отдыха показывали друг другу свои раны и всерьёз спорили.

— Вчера у меня выпал зуб!

— А я лишился фаланги пальца!

— А я... Меня жена бросила и ушла к соседу!

И так далее.

Доктор нашёл эту ситуацию забавной. Но чаще доктор задавал мне вопросы. К примеру, он спросил:

— А что было, если бы начался шторм?

— Мы бы все погибли, — отвечал я с дрожью в голосе.

Вообще он очень много спрашивал и пытался найти логические несостыковки в моей истории. Но я отвечал честно:

— Вопросы есть всегда, а ответов на них нет, либо их лучше не знать.

Тогда доктор тяжело вздохнул и начал спрашивать насчёт жалоб. Здесь всё было прозаично. Меня мучала бессонница, дрожь по всему телу, шум в ушах, головокружения и внезапные приступы паники. Также прямо на приёме я заметил, что стал забывать то, что говорил минуту назад. Я думаю, поэтому разговор утром на кухне длился так долго.

Затем меня отпустили, и отец остался с доктором, чтобы что-то обсудить. Он вышел в задумчивости с бумажкой в руках. По дороге домой мы купили какие-то лекарства, которые я принимаю и по сей день. От них мои руки не дрожат, но сон по-прежнему оставался плохим. Решение этой проблемы я нашёл как-то мистически, оно пришло мне во сне, там я был на палубе и после тяжёлой смены вернулся в барак и лёг в гамак, затем внутри этого сна я снова заснул и увидел, как, сидя во дворе, скрепляю верёвки. Следующим днём я попросил отца купить несколько кнутов. По глазам его я прочитал недопонимание, однако просьбу мою он выполнил. И следующим днём, сидя во дворе, я принялся скреплять кнуты. Раньше я таким не занимался, и руки всё ещё дрожали. Отец, увидев моё дело, похвалил меня и сказал, что это развивает моторику рук. Помочь почему-то он не додумался, но и ладно.

За пару дней я связал себе неплохой гамак и повесил его в своей комнате. Удивительно, но спать в нём я стал лучше, правда, на утро всё тело ломило, но к этому я привык.

Спустя несколько лет я встретил девушку, которую знал ещё с детства, она была, мягко говоря, своевольной и гоняла местных ребят похлеще хулиганов. Затем наши пути разошлись и снова встретились. К тому моменту она сильно изменилась, выросла и стала более женственной. Она жаловалась на то, что родители её пытаются выдать замуж за мужчин, которые ей не нравятся. Я же поведал ей свою историю, и не знаю как, но спустя пару месяцев мы сыграли свадьбу. Мы жили в доме, который достался ей от умершего дальнего дяди, который, по словам моей невесты, проявлял к ней нездоровый интерес. Через год у нас родился сын.

На момент написания этой истории ему уже полных шестнадцать лет. Вчера, когда я начал писать этот рассказ, он зашёл в мой кабинет и сказал:

— Папа, я решил отправиться в плавание. Хочу повидать мир!

Я перевёл взгляд с бумаги на него, и он спросил:

— Почему ты улыбаешься?

Конец.