Прикосновение

Литературная игра «Этюды 8»,  номер 25 Прикосновение
   http://proza.ru/2026/07/08/314



               Так бывает: работа другого автора Прозы* будит воспоминания, и ты прикасаешься к своему, казалось, давно забытому детству.

               Год 1963.
               Девчонки – подружки, за лето вызубрившие почти наизусть «Записки школьницы» Яна Ларри решили вести дневник. Правда, в отличие от героини книги, пятиклассницы Гали Сологубовой, они решили писать вместе. Ну, и что? Секретов друг от друга у них нет, а вдвоём, во-первых, веселее, во-вторых, легче… Так-то они девочки занятые: обе ходят в музыкальные школы, а это не только специальность, но и сольфеджио, музыкальная литература, хор. Одна посещает балетную студию, другая занимается лёгкой атлетикой… В общем, на дела школьные времени остаётся не так много. Но они стараются…

               Спустя много лет одна из подруг, вынув из шкафа бережно хранимую потрёпанную общую тетрадку, прочитала: «Сегодня мы с Ленкой были тимуровцами, поэтому выучить уроки не успели», — и насмешливо подумала, словно бабушка, пожурившая нерадивую внучку: «Зато, чтобы написать времени хватило!»
               Подумала и провалилась в воспоминания.

               Четырёхэтажное здание школы, бывший торговый дом, стояло посередине рынка, который в их городе назывался Старый Базар. Весной и осенью лучи жаркого южного солнца так отплясывали по оконным стёклам, что, спасаясь от духоты, приходилось настежь распахивать тяжёлые створки больших окон. В классах слышалось ржанье запряжённых в телеги лошадей, подгоняемых кнутами извозчиков, возгласы продавцов, расхваливающих свой товар, пахло нагретыми на солнце арбузами и жареными в масле пирожками по пять копеек…  Правда, в тех, далеко нередких случаях, когда между продавцами и покупателями вспыхивали споры, причём, ни одни, ни другие не жалели разнообразных эпитетов и образных выражений, учителя, в основном женщины, спешно просили дежурного закрыть окна…
               Зато, когда начиналась перемена, школа отыгрывалась. С такими криками и топотом носились мальчишки и девчонки по коридорам и мраморным лестницам, что, находящимся снаружи казалось: ещё минута, и здание рухнет. А уж если из окна (конечно, случайно) вылетали тряпка, мел или чернильница, покупатели на рынке считали, что попали в эпицентр землетрясения. Продавцы, закалённые и не такими природными аномалиями, крепче прижимали к груди денежные купюры и проверяли время: «Большая перемена – двадцать минут».

               Пересекала рынок одна из старейших улиц города, застроенная двух-трёхэтажными домиками, бывшими не то торговыми, не то доходными домами купцов. Домишки обшарпаны, но почти все с архитектурным декором над карнизами, под крышей. На стареньких балконах – кованые ажурные ограждения, такие же на воротах в арки, закрывающие вход во двор.

               В один из таких домов, конечно же через арку и квадратный двор, где по всему периметру здания тянулись длинные железные балконы, направились подруги, прилежно выполнявшие пионерское поручение…

               Писать о родном городе приятно. И, даже если немного приврёшь, никто не осудит.
               Но вспомнилось-то другое, печальное… Хотя, в сущности, любые воспоминания – качели: вверх, вниз…

               Пионерская дружина школы, в которой учились подруги, носила имя Аллы Ширази. В пионерской комнате висел портрет шестнадцатилетней девчонки: круглое лицо, густые брови, тёмные глаза. Она была лишь на несколько лет старше подруг, а казалась совсем взрослой… На войне быстро взрослеют.
               Получить паспорт девочка не успела, в метрике о рождении значилось: Альфа Алиевна Ширази, отец – иранский подданный. 
               В немецкой комендатуре даже не подозревали, какие ценные сведения уходили в городское подполье благодаря молодой переводчице, прекрасно владевшей немецким, как не подозревали и жители города, благодаря кому они получали своевременное предупреждение, что подлежат вывозу в Германию, а фамилии некоторых исчезали из расстрельных списков (немцы в подобных делах большие педанты). Увы, даже ценой собственной жизни, девочка не могла бы защитить всех. Но в каждой потере винила себя. 
               После освобождения города Аллу вместе с тринадцатью другими членами подпольной организации забросили в немецкий тыл в Донецкую область. Десант был обнаружен, восемь часов длился неравный бой, последней гранатой Алла взорвала себя и окруживших её немцев.

               Всё это было написано на плакатах в пионерской комнате. Подруги, конечно, не раз и не два читали, слышали обо всём, но… Словно кино смотрели: война ведь была так давно...

               Надо сказать, тимуровство подруг ничуть не походило на повесть Гайдара. Они не кололи дрова, не приносили из колонки воду.
               «Даже тортик не приносили, — с тоской подумала взрослая женщина, вспоминая эту историю. И тут же остановила себя. — Какой тортик? У нас с Ленкой никогда не было в карманах больше двадцати копеек, на мороженое да пару пирожков…»

               А вот худенькая седая женщина, в комнате которой на стене висела фотография круглолицей девочки с густыми бровями и тёмными глазами, всегда готовилась к приходу гостей: накрывала стол скатертью, ставила чайник, аккуратно раскладывала на тарелочке печенье, сушки…
               Двадцать лет прошло с тех пор, как она потеряла дочь. Кто знает, быть может, в приходящих школьниках она видела неродившихся внуков… Так заботливо расспрашивала о школьных делах, оценках…
               Вздыхала, услышав про сдвоенные согласные: «Да, Альфочка тоже долго не могла запомнить, что в «артиллерии» два «л», а в «кавалерии» одно…»

               Она расспрашивала, какие теплоходы сейчас стоят у причалов на набережной и рассказывала о «Господине из Сан-Франциско» Бунина. Подруги тогда не то, что не читали, но и не знали о существовании такого писателя.
               А заметив, какими жадными глазами одна из подруг рассматривает простенькую этажерку, на которой среди книг стоял сборник стихов Евгения Евтушенко, предложила: «Возьми, полистай». Из тоненькой книжечки выпала вырезка из «Литературной газеты».
               — Вот этого ему не могут простить, — сказала худенькая женщина и негромко, практически не заглядывая в газету, начала читать:
     — Над Бабьим Яром памятников нет.
       Крутой обрыв, как грубое надгробье.
       Мне страшно.
       Мне сегодня столько лет,
       как самому еврейскому народу…


               Можно по-разному относиться к творчеству Евтушенко. Но именно тогда мы с подругой впервые прикоснулись к поэзии, способной обжигать словами и тишиной, возникающей после прочтения.
               А мама девочки, чей портрет висел на стене, сказала:
               — У нас в Змиевской балке** то же самое было. Альфочка спасла, кого смогла предупредить, но не все ей поверили…

               Вот так девчонки-подруги прикоснулись к войне. Не к бравым словам о победах, а к горю и боли… Так и запомнилось.


*http://proza.ru/2026/09/25/1250
Вера Вестникова "Столичная и провинциальная интеллигенция"
** В августе 1942 года в балке на окраине города Ростова-на-Дону были расстреляны около 27 тысяч человек.

На иллюстрации -  старые ростовские домики; Литературная газета, 1961год; один из памятных знаков, установленных в городе, с надписью: «Здесь в августе 1942 года фашистскими оккупантами был организован сборный пункт евреев – жертв Холокоста, отправленных к месту массовых расстрелов в Змиёвской балке». Одна из немногих сохранившихся фотографий Аллы Ширази.