Первый круг Ада. Пророчество

24 августа 1941 года

Минск, рейхскомиссариат Остланд

Лина Гримм оказалась хорошенькой (но не сногсшибательной красавицей) блондинкой в возрасте «под тридцать», ухоженной, со вкусом облачённый в обычный офисный костюм гражданской «штабной барышни»: белоснежная кофточка, серая юбка ниже колен в стиле СС-Хельферин; чёрные чулки и чёрные туфли на низком каблуке (ибо бегать ей ко кабинетам приходилось… много).

Граф уже давно обращался с женщинами очень жёстко… насиловал практически (некоторым это нравилось, большинство же просто терпели). Ровно то же самое он хотел проделать и с Линой, которой позвонил сразу же после того, как Клаус Вельде отбыл работать.

Ибо на дворе была уже тёмная хоть глаз выколи (облачно плюс светомаскировка) августовская ночь, а ему было желательно доставить главного механика (как он про себя окрестил Вольдемара Аристова) на место акции.

Однако, когда он проводил Лину в гостиную… он вдруг понял, что не сможет к ней даже пальцем прикоснуться. Помешает Присутствие, которое он явственно ощущал в одной из комнат гостевого дома генерального комиссариата.

В какой именно, он не знал… и не хотел знать. Ибо было у него ощущение, что Присутствие это из плоти и крови… а в этом случае вариантов было реально всего три… и один другого хуже. А уж если четвёртый… вот этого ему не хотелось совсем (последний опыт общения ему не понравился категорически).

Поэтому ему ничего не оставалось, кроме как сбыть Лину с рук как можно быстрее… только вот сначала нужно было понять, куда. Ибо вариантов было… много. Поэтому он сразу осведомился: «Если представить себе, что всё возможно – это почти так и есть – куда бы ты хотела отправиться?»

«В Швейцарию» - нисколько не удивившись (к немалому удивлению графа), ответила фройляйн Гримм. Он усмехнулся: «Так достала война?»

Лина ещё более неожиданно покачала головой: «Не поэтому». И объяснила:

«Я собственно войны почти не видела, родилась и выросла здесь… немецкая операция меня не коснулась – я у друзей гостила в Республике немцев Поволжья…  там и переждала, пока этот ужас закончится…»

Немецкая операция НКВД – одна из «национальных операций» во время Большой чистки началась после того, как 25 июля 1937 года была выпущена директива наркома внутренних дел Николая Ежова об арестах «германских подданных» на территории СССР.

Сначала репрессиям подвергались традиционные «подозрительные» контингенты: политэмигранты, перебежчики, бывшие военнопленные, получатели писем и посылок из Германии, посетители германских консульств, участники эмигрантского и культурно-национального движения и т. д.

С исчерпанием картотек по этим категориям работники НКВД начали арестовывать людей из-за их немецкой национальности или по подозрению в принадлежности к таковой. Арестованным рисковал оказаться любой, у кого, по мнению чекистов, была немецкая фамилия.

Репрессии по «немецкой линии» в отношении жителей АССР немцев Поволжья были минимальны, в сравнении с рядом других образований, где немцев проживало значительно меньше.

Это объяснялось это тем, что согласно логике Сталина, они были «своими» немцами, компактно проживавшими на официально закреплённой за ними территории, и поэтому репрессировались в основном в рамках «кулацкой» операции, к которой Лина не имела никакого отношения (ибо горожанка).

Всего в рамках «немецкой операции» было арестовано почти 70 тысяч человек; осуждено 55 тысяч (почти четыре из пяти); расстреляны 42 тысячи (60% арестованных и более, чем три четверти осуждённых); приговорены к различным срокам лишения свободы, ссылке и высылке более 13 тысяч.

Лина глубоко вздохнула – и бесстрастно объяснила: «Война терпима, когда воюешь на стороне добра… в Англии, возможно, это и так…  или в Африке, но здесь…». Она покачала головой: «После ежовщины я спала с одним из тех, кто последствия здесь разгребал… он такое рассказывал, что я чуть не поседела…»

Глубоко вздохнула – и продолжила: «Моя близкая подруга еврейка – беженка из Польши, рассказала мне про ваши… акции по умиротворению…»

Граф промолчал – ибо хотя и не имел к ним прямого отношения (это был прямой приказ фюрера, совершенно слетевшего с катушек после Бромбергской резни), но поддерживал и одобрял – ибо эскадроны смерти должны были набраться опыта перед гораздо более масштабным Холокостом пулями.

Лина с неожиданной яростью в голосе продолжила:

«Я бы своими руками удавила этих… умиротворителей… или в газваген запихнула… я знаю, что газами убивали психически больных, которые никому ничего плохого не сделали… и не сделают никогда – ибо просто не в состоянии… я точно знаю, у меня мама психиатр…»

Глубоко вздохнула – и яростно-решительно продолжила: «Дину я из гетто вытащила… обаяла кого надо, где надо… сделала ей нормальные документы, теперь она в безопасности…». И покачала головой:

«Она мне рассказала, что твои… соратники в той же форме там творят… и их местные прихвостни… это вообще не люди… и даже не звери… это демоны какие-то из плоти и крови… как из учебника по демонологии… там Ад кромешный»

Махнула рукой и ответила на его незаданный вопрос: «Да ничего ты мне не сделаешь… в смысле, ничего плохого. Не позволит та, которую я чувствую – и которую ты боишься… хотя явно не робкого десятка…». Улыбнулась и объяснила изумлённому графу: «У меня бабка колдунья… в нашем роду ворожеи аж до Бамберга и Падерборна XVI века… я тоже мистик и с колдовством знакома, хотя и не практикую…».

И усмехнулась: «Ты же меня трахнуть хотел…  жёстко трахнуть, изнасиловать, по сути… но она не позволила?». Граф автоматически кивнул – а Лина покачала головой: «Ты ей теперь по гроб жизни обязан… это она сделала ради тебя же…»

Сделала многозначительную паузу – и сбросила бомбу: «… ибо ты меня даже раздеть не успел бы…». И продемонстрировала ему невесть откуда взявшееся в ей изящных пальцах короткое – дюйма три, не более – тонкое и узкое лезвие: «Это острее любой бритвы… ты уже хрипел бы сейчас, если бы только попытался…»

После чего ответила на незаданный вопрос: «Когда война началась, меня хотело местное НКВД замести…  решило, что я шпионка немецкая, хотя я никогда в такие дела не лезла. Пришлось двоих краснопёрых в Ад отправить… одежду выкинуть».

Граф вздохнул, добыл из портфеля бланк командировочного предписания и авторучку, заполнил, приложил личную печать и протянул Лине:

«Вызывай машину – скажешь, что я приказал… у меня мандат фюрера… и на аэродром. С этим предписанием тебя даже ночью в первую же Тётушку Ю посадят и в Берлин доставят… в лучшем виде…». Добыл из того же портфеля внушительную пачку рейхсмарок и протянул ей:

«Это твои подъёмные в Берлине». Присовокупил визитную карточку Маркуса Бергера и объяснил: «В Берлине попросишь, чтобы тебя к нему доставили; ему скажешь, что ты клиентка Роланда – пусть тебя к его приёмной маме в Цюрих отправит… она любит таких фурий… у неё две дочери такие же…»

Ольга Николаевна и Анастасия Николаевна Романовы, о чём Лине Гримм знать категорически не полагалось… пока. Лина удивилась, но деньги и карточку взяла, после чего вызвала машину. По дороге к выходной двери бросила через плечо:

«Можешь не стараться – в этом городе у тебя всё равно ничего не получится…»

Ей было неприятно находиться в этом доме, поэтому она сразу вышла на улицу. Где без малейшего удивления увидела… скорее почувствовала в почти кромешной тьме женскую фигуру.

Женщина представилась: «Меня зовут Мария…  Мари-Анна, на самом деле. Я понимаю, что ты хочешь в Цюрих, но думаю, что моё предложение тебя заинтересует…».