Подсолнухи

                ИЗ  СТАРОЙ ПАПКИ,
             НАЙДЕННОЙ ЗА ШКАФОМ.

                3.
 
                ПОДСОЛНУХИ.
   

     Виктору Борисовичу приснился сон, что он забыл, как зовут очень знаменитого  художника, отрезавшего себе ухо и написавшего «Подсолнухи».
     Во сне Виктор Борисович работал кем-то вроде почтового служащего, который принимает коммунальные платежи.
     Почтовое отделение закрывалось, потому что объявили воздушную тревогу, но Виктор  Борисович с начальником, старичком, похожим на зицпредседателя Фунта и двумя коллегами, одним незнакомым, а вторым Лёнькой Журавским, с которым когда-то вместе работал инкассатором в «Проминвестбанке», задержались, чтобы запереть «Почту» и кроме того, кого-то или чего-то ждали.
     По ходу сна была выпита бутылка коньяку, хотя был сухой закон, к тому же Виктор Борисович давно не бухал из-за сердца. Но тут он выпил со всеми и сильно окосел. Он даже заснул во сне. Проснувшись во сне, он стал кушать жареную мойву, чтобы, хотя и с опозданием, но закусить стакан коньяка и, сквозь муть в голове, стал рассказывать Журику какую-то поучительную историю о знаменитом художнике, но никак не мог вспомнить как его зовут. Он сердился и кричал на Лёньчика, который даже не пытался вспомнить имя художника:
     - Ну, вспомни! Отрезал ухо! Абсент лакал как конь! «Подсолнухи»! Сто миллионов стоят!
     Лёнька фальшиво улыбался, как будто застрял в лифте с психбольным, страдающим клаустрофобией.
     - Набери в телефоне! - кричал Виктор Борисович: - «Художник, отрезал ухо»!
     Но Лёнька непонимающе смотрел на Виктора Борисовича, и он тоже понял, что зарапортовался: «Какой телефон? При чём телефон? По телефону же звонят!»
     Наконец, раздражённый до предела, Виктор Борисович проснулся по-настоящему, но и тогда не мог вспомнить как зовут художника, опасной бритвой оттяпавшего себе ухо на почве алкоголизма.
     Виктор Борисович сгонял в туалет, лёг, заложил руки за голову, снова подумал, снова не вспомнил и вытянул губы трубочкой: «Кретино импотенто! Дурилло! Альцгеймер ходячий!»
     Хотя Виктору Борисовичу было только пятьдесят девять, а шестьдесят должно было  настать только через двадцать два дня, девятого апреля, он был еще сравнительно моложав, делал гантельную зарядку и ходил на Житний рынок и назад пешком для моциона. И пока, в общем и целом, башка у него работала. По крайней мере, Отечество всё ещё нуждалось в нём, так что, делая моцион, Виктор Борисович зорко следил, чтобы не нарваться на патруль из военкомата, вручающий прохожим повестки в тероборону.
     Но иногда, несмотря на моложавость, мозг Виктора Борисовича как бы окутывала пелена, как будто на клетку с попугаем-матерщинником накинули шаль, чтобы он заткнулся, и тогда Виктор Борисович временно забывал самые простые  вещи, например, как зовут сестру жены Анжелу, или как отчество Булгакова:  «Бля! - думал он. - Поповский сын! Как же могли звать его батю, профессора Киевской Духовной Академии? Владимир? Пётр? Иегудиил?»
     И хотя он знал, что надо только прекратить об этом думать и просто отвлечься на что-нибудь другое, пока не включилась периферийная память, каждый раз эти провалы невыразимо злили Виктора Борисовича, так как он боялся  что это только начало.
     Лёжа на своем диване, Виктор Борисович слушал утреннюю сирену, похожую на ревун буксира в тумане и всё пытался вспомнить имя безухого гения. Он перебрал уже всех знакомых ему французских символистов - и Мане, и Моне, и Сезанна, и даже уродливого карлика Тулуз-Лотрека, жившего в публичном доме и писавшего проституток с натуры, но тот, который был нужен, ускользал и был неуловим.
     Сирена повыла, но недолго и как старательный Полкан, который, хотя и знает, что лает на ветер, но уверен, что это его долг, умолкла.
     Вообще, в последнее время, сирены воздушной тревоги выли, уже не предупреждая о «Калибрах» или «Искандерах», а просто по факту, после  далеких, а иногда и не очень, взрывов. Видимо, все станции слежения и оповещения были  разбомблены  и никто не знал, когда и откуда «прилетит». Сирены же включали, чтобы народ не расслаблялся.
     Виктор Борисович захотел пожрать, сел, сунул ноги в тапочки, взглянул на жёлто-красную штору и вдруг вскричал:
     - Ван Гог! Ван Гог, бля! Винсент!
     У него было такое ощущение, как у Тома Сойера, три дня блукавшего с Бэкки Тэтчер по пещере и вдруг заметившего вдали голубой кусочек неба.
     - Подсолнухи, твою мать! - сказал Виктор Борисович и засмеялся.



         2022 – сент. 2026.