Первухин Михаил. Пугачев-победитель. 1924 г. Опыт

Иногда мне кажется, что история русской литературы пала жертвой особой разновидности коррупции. Назову ее интеллектуальной коррупцией. В огромном многообразии русской словесности последних двух веков кем-то выхвачен какой-то круг «своих» писателей, определенный согласно каким-то, не до конца ясным критериям. А целые массивы заслуживающих внимания текстов преданы почти глухому, какому-то почти безнадежному, очень последовательному, даже излишнему забвению. Особенно не повезло авторам, которые оказались совершенно неуместными на сломе эпох. К числу таких неудачников относится Михаил Первухин, оказавшийся за границей гораздо раньше 1917 года, да еще и в стране, далекой от основных колоний-рынков нашей эмиграции – Италии. Как-то странно он умудрялся быть со всеми знакомым, но ни к кому не приставать. Вроде яростный противник самодержавия и даже высланный из страны как «опасный мятежник», но не социалист. А скорее радикальный либерал. Вроде близкий знакомый Горького и регулярный посетитель Капри, но опять не социалист. Вроде поварился в кругу великих Чехова, Толстого и Куприна, но к большой литературе не пристал. В годы исторического перелома он отметился в совершенно неуместном для того времени жанре – беллетристике, жанровой литературе. Причем оказался в числе первопроходцев в таком необычном для нашей литературы направлении, как альтернативная история.
Вышедший в 1924 году роман «Пугачев-Победитель» оказался в странной ситуации «без читателя», «без публики». К советскому читателю вход ему был закрыт. Эмигранты в Берлине, где роман был опубликован, жили другими грезами и фантазиями, мечтали о том, что вот-вот…Антимонархизм Первухина был неуместен и странен. Читающая эмигрантская публика наличествовала, но уже не массовая, а скорее разбитая на белградский, берлинский, парижский, пражский и прочие кластеры, которые разбивались на кружки своих, не совсем своих и чужих. А для этого романа нужна была публика широкая, более или менее уверенная в себе, сытая, способная мечтать, а не только спорить.
В этом романе Емелька Пугачев умудрился победить и занять Москву, но на время. Безусловно придуманная автором вторая великая Смута была как эхо 1917 года, который Первухин не принял и с которым как мог  боролся  пером. Очень чувствуется, что автор происходит из недр русской классической прозы. В этом романе есть очень хорошие куски. Автору особенно удаются диалоги. Первухин даже несколько перебирает с языковыми специалитетами в речи героев. Нужно признать, что воспроизвести подобие языка 18 века, аутентику той эпохи автору не удалось, не удалось и поиграть в подобие, эквивалентность. Русский язык в том веке был шарнирной куклой, он только становился, пребывал в прекрасном и животворном хаосе – поиграть в спектакль становления языка было бы крайне интересно. Здесь же скорее читается александринская эпоха, стандарт изображения которой в литературе задал Лев Толстой. Во времена Первухина аутентику еще не совсем умели делать. Тогда скорее стилизовали, как Кузмин или Садовский, или играли скорее по геному Тредиаковского разношерстные авангардисты и прежде всего Хлебников, но все это было далеко от Первухина. Кроме того тогда еще в нашей культуре не было достаточного опыта Другого, которым европейскую культуру заразили антропология и этнология. До чего-то подобного манновскому «Иосифу и его братьям» нашему роману далеко.
Я бы упрекнул автора в некой скованности и робости. И связано это не с недостаточностью таланта. Чуть-чуть не хватило воображения и последовательности в миростроительстве, некоторого отрыва от реальности и от правды. Финал романа с появлением чудесным образом спасшейся императрицы Екатерины Алексеевны можно трактовать как комичный. Уж больно это напоминает веру белых эмигрантов в не менее чудесное спасение императора Николая II. Напрягает сбивчивость романного ритма. Начинается роман и движется к своей половине вдумчиво и не спешно. Во второй половине роман ускоряется, а концовка выглядит надуманной и смазанной.
На ниве литературной альтернативной истории читатель очень ждет побольше деталей придуманной реальности. Автор романа, как мне кажется, этого не понимает. Он остается в значительной степени в жестких рамках матрицы наших интеллигентских камланий на тему русской души и вот этой всей мути и хтони. Однако, безусловно это совершенно достойное и небезынтересное чтение. И даже то, что автор нам подарил, показывает, что детализировать придуманное и беспрецедентное он умел. Но весь этот интеллигентский наш морок очень властен и переламывает через колено даже очень способных авторов.
Упрекать роман в отсутствии психологической глубины, четкой проработки характеров главных героев не стоит. Это все-таки беллетристика. Хотя конечно же бросается в глаза очевидная некомпетентность автора в делах социальных. Он воздушный такой, как и большинство его коллег по Серебряному веку. Они зависали в воздухе, они все были воздушными, наивными, но чудовищно невежественными в том, о чем пытались судить. И революционная реальность потом все это проявила. Черни и вообще простого народа он боялся. Он выдает сугубую интеллигентскую социальщину, хотя был шанс вырваться из порочного, замкнутого круга интеллигентской повесточки. Но не получилось.  И то, что его в конце жизни занесло в открытую поддержку раннего итальянского фашизма, является свидетельством того чудовищного бардака, который царил в не очень прочных головах наших творцов Серебряного века. И написал он публицистический цикл «Мысли о фашизме», который уже не вырубишь топором. Правда умер он туберкулеза в 1928 году, а потому зверств фашизма периода расцвета не застал, но все же…И это тоже прибавляет ему неуместности какой-то, сиротства.
Вообще русская дореволюционная историческая беллетристика была склонна к замечательной нотке конспирологии. Достаточно вспомнить о том, какую странно важную роль играла мальтийская тема в нашей исторической прозе 19 века. И эту тему еще только предстоит изучить пристально. И у Первухина очень жирно прописана линия иностранных помощников и советников Пугачева. Как сегодня выясняется, весьма актуально звучит и старообрядческая тема.
Вообще замах в романе был на гораздо большее. И самое обидное – способностей у автора было предостаточно. Но вышло как вышло, и все равно этот роман – крайне примечательная веха в истории нашей литературы, особенно жанровой. Нам нужно больше ценить такие жанровые изыски. И, кстати, роман можно вполне себе интересно экранизировать, чуть-чуть исправив недоработки уже в сценарии. В конце концов это же не священный шедевр нашего брильянтового литературного канона.