Немного козловедения

Был в моей жизни период, когда судьба в приступе чёрного юмора подселила меня в один кабинет с заведующим кафедрой по фамилии Козлов. Ирония здесь была не просто уместна — она была исчерпывающей. Фамилия этого субъекта служила ему не столько идентификатором, сколько диагнозом, причём в самой запущенной, хрестоматийной стадии.

Самое восхитительное в Козлове — это его абсолютная, кристально чистая неспособность осознать комизм собственного существования. Когда раздавался телефонный звонок, он срывался с места, как ужаленный в филейную часть, и вопил в трубку: «ЗавкафедрЫ Козлов!». Люди, имеющие хотя бы зачатки чувства юмора, на том конце провода не могли удержаться и елейно переспрашивали: «Кафедры КОГО?». Но до нашего «великого администратора» этот тонкий троллинг не долетал — он был надёжно защищён броней из собственного величия.

Был такой прекрасный эпизод. Однажды у нас затеяли ремонт. Козлов, решив явить миру свою хозяйственность, приволок из дома личный молоток. Строители, закончив работу, случайно прихватили «ценный инструмент» вместе со своим скарбом. Когда наш «шеф» соизволил явиться на работу — разумеется, как всегда,  к обеду, — и обнаружил пропажу, у него случился припадок, достойный пера Достоевского. Попытка сорвать злость на мне была пресечена парой «ласковых восьмиэтажных», но «горе» не помещалось в его тесной черепной коробке. Он вылетел в коридор и, с ноги открывая двери в кабинеты, вопил на весь факультет: «КОЗЛЫ вонючие! Ворюги, обокрали!». Весь университет потом ещё лет пять вспоминал этот перформанс. Его авторитет, если он вообще когда-то существовал, испарился в один момент, оставив после себя лишь стойкий запах нелепости.

А его выступления на кафедральных, факультетских и учёных советах? Это был чистый Сатанеев из «Чародеев». Та же суетливая жестикуляция, те же интонации человека, который искренне верит, что сейчас наколдует себе кресло повыше, а всех остальных превратит в пыль. Главное в этот момент было не оказаться в зоне поражения - или плевок прилетит, или взмахом «крыла» голову снесёт.

Он мнил себя серым кардиналом, плетущим интриги, но в силу тупости его «заговоры» напоминали возню в песочнице.  Он жил в состоянии перманентной паранойи, прижимаясь ухом к косяку двери так плотно, что однажды чуть не вывалился в коридор, когда кто-то из коллег решил войти.

Его, увы - наш, кабинет был музеем абсурда. На стене висел портрет какого-то академика, который он постоянно поправлял, чтобы тот смотрел на входящих с максимально возможным осуждением, рядом - картинка с берёзками якобы собственного творения. На столе пылилась гора бумаг, в которых он ни хрена не понимал и даже не пытался ориентироваться. Он мог часами искать отчёт, бегая по кабинетам и обвиняя в его пропаже «вредителей», хотя тот лежал прямо у него перед носом, придавленный кружкой с остывшим чаем, покрывшимся плёнкой забвения.

Со временем его присутствие в кабинете стало напоминать жизнь с неисправным, но очень шумным бытовым прибором, который постоянно искрит и издаёт странные звуки. Он искренне верил, что его «руководящая» деятельность — это сложная шахматная партия, хотя со стороны это выглядело как попытка голубя играть в шахматы: он с важным видом ходил по фигурам, гадил на доску и с гордостью расправлял крылья, считая, что поставил мат.

Его манера общения с подчинёнными была отдельным видом искусства — смесью феодального высокомерия и истеричности базарной торговки. Он мог полчаса распекать лаборанта за «неправильно скреплённые листы», при этом сам не мог отличить ксерокс от принтера.  Когда техника закономерно отказывалась подчиняться его «авторитету», он начинал орать на сотрудников, обвиняя их в том, что специально сломали, угрожая лишением премии и увольнением.  Причём - всем сразу. Прилетало и самой технике - наблюдать, как взрослый мужик пытается запугать лазерный принтер, было одновременно и грустно, и уморительно.

Самое забавное, что он искренне считал себя «интеллектуальной элитой». В его представлении он был грозным стратегом, чьи решения определяют судьбы факультета, университета и всей науки в целом. Он мог часами перекладывать папки с места на место, создавая видимость титанического труда, а когда к нему заходили с реальным вопросом, он делал лицо человека, решающего уравнение Шрёдингера в уме, и отправлял с «этой мелочёвкой» ко мне.

В конце концов, он стал своего рода факультетской достопримечательностью, вроде того самого кактуса, который он так бережно опекал. Студенты заключали пари: успеет ли Козлов за время лекции трижды упомянуть «свою кафедру», свои связи «на верху», своё «умение стратегически мыслить»  и сколько раз он поправит галстук, пытаясь придать себе вид государственного мужа. Он так и остался в памяти как человек-анекдот, чья фамилия была не просто случайным набором букв, а точным диагнозом, поставленным самой природой.

Когда его наконец «ушли» с должности — тихо, без почестей, просто не переизбрав на должность — на факультете наступила какая-то странная, почти звенящая тишина. Мы все вдруг осознали, что больше никто не будет орать в телефон «ЗавкафедрЫ Козлов!», и, как ни странно, стало даже немного грустно. Ведь вместе с ним ушла целая эпоха нашего «университетского цирка».

И если где-то в параллельной вселенной существует музей нелепостей, то Козлов там наверняка занимает место центрального экспоната — с тем самым молотком в руках и вечно недовольным выражением лица, ожидающим, что даже стены начнут перед ним отчитываться.