Урок австрийского на Белухе

   Озеро Аккем образовано растаявшими льдами и снегами с вершины Белухи. Из него вытекает речка Аккем и устремляется вниз, в Катунь. Пока идёшь по ущелью реки на Белуху или спускаешься обратно, видишь пейзажи невероятной красоты.

  Первая декада сентября 1989 года в Горном Алтае больше напоминала лето, чем осень. Мы подошли к озеру Аккем ближе к вечеру. Три вершины Белухи были развернуты перед нами так, что были видны их ранее не видимые детали, при этом целостная картина производила впечатление некоего алтаря, хранящего одну из главных сакральных тайн. Множество мыслей, ощущений с лёгкостью пронзали мою сущность: что-то осознавалось, что-то смутно намекало на новые, неведомые ранее вибрации. Я стоял во весь рост, не просто глядя на вершины, но стараясь впитать и запомнить всё исходящее от них. Мы долго молчали, потом Саша сказал: «На Востоке эти вершины называют «Три Будды»».

   На Белуху нас привела идея найти Шамбалу, в русском изводе - Беловодье. Перечитав множество текстов, мы всё-таки нашли конкретное упоминание о нашем Беловодье - это долина озера Аккем у вершины Белухи. И мы решили посетить именно это место. Тогда ещё была некоторая уверенность, что Беловодье - отчасти про внешний мир.

   По дороге нам навстречу прошла группа туристов: они шли отсюда, с этого озера, и к моменту нашего прихода на стоянке оставался только австрийский лагерь, большая палатка КСС (альпинистской контрольно-спасательной службы) и домик метеорологов. Ушедшие туристы оставили много разного мусора, и мы, как ни пытались, не могли найти себе чистое уютное местечко. Принципиально от нашей замусоренной стоянки отличался лагерь австрийцев, стоявший рядом, - чистота и порядок. Делать было нечего: мы засучили рукава и принялись убирать стоянку. Что горело - сожгли в костре, что было нельзя сжечь - закопали в землю по согласованию с инструктором КСС.

   Места для стоянки возле озера было немного: кругом густой высокий кустарник, растительность. Несмотря на высоту над уровнем моря, она была буйная, видимо, от близости к солнцу. Убравшись, мы поставили палатку и развели костёр.

   Сидели у костра и пили чай, когда стали возвращаться уставшие австрийцы. Внезапно один из них свернул с тропинки, подошёл к нашему костру и поздоровался по-русски с сильным акцентом. Достав из кармана спичечный коробок, он показал, что хочет бросить его в костёр, и посмотрел на нас вопросительно. Мы кивнули ему в ответ, и я сказал: «Бросай». Он бросил и стал смотреть, как коробок бодро разгорается, и тут подошёл ещё один с маленьким бумажным пакетиком и тоже показал, что хочет бросить его в костёр. Мы немножко опешили от этого ритуала, однако отвечали согласием. Когда к ним присоединился третий, нам стало очень интересно, что же лежит за всеми этими сжиганиями? Я вспомнил про обычай бросать монеты в фонтан, чтобы опять вернуться назад. Может, и они хотят вернуться на Белуху ещё раз?

   Однако всё разъяснил переводчик, который шёл в самом конце. Оказывается, за всё время похода курящие австрийцы не выбрасывали ни окурки, ни спички, а всё складывали аккуратно либо в пустую спичечную коробочку, либо в бумажный кулёк. Нам, только что наведшим за нашими туристами порядок, было понятно их поведение, хотя мы признавали некоторую рафинированность этой заботы о природе. И Саша спросил переводчика: - А чем они это объясняют? Такую трогательную заботу о чистоте горы? - Да я их спрашивал, зачем они это делают, ведь тут никого нет и никакого ущерба вы не нанесёте! На что мне отвечали: «Экология!»

   Но по-настоящему мы удивились на следующий день, когда сами пошли в сторону вершины на ледник. Дело в том, что дорога на ледник проходит большей частью по морене - нагромождению огромных валунов, доходящих в размерах до трёх-пятитонных контейнеров. Если туда бросить окурок, то это всё равно что бросить его в вечность, потому что никто никогда его больше не увидит. Он там истлеет, замёрзнет, растворится, но никто из людей не будет знать и видеть его.

  Экология! Всего лишь одно заклинание отделяло нас (привыкших сорить везде, где мы только ходим: разбрасывать окурки, спички, фантики от конфет и всякие бумажки, плеваться кожурой от семечек и заниматься прочими разновидностями свинства) от этих «рафинированных», как нам тогда казалось, европейцев.

   Мы сидели, смотрели на костёр, допивая чай, и помалкивали. Дело в том, что мы были не просто туристами, мы называли себя «рерихнутыми» - сторонниками рериховской «Живой Этики». И хотя мы толком вряд ли бы смогли сформулировать чётко и внятно все её постулаты, но основные идеи, смысл нам были понятны - свет, движение вперёд, развитие и, конечно же, порядок.

   Не помню, кто первый прервал молчание, но смысл сказанных слов был очевиден - мы явно не дотягиваем до австрийцев. На это, казалось, можно было бы наплевать, ведь у нас большая страна по сравнению с Австрией… Но, блин, Живая Этика...

   К этому разговору мы вернулись через сутки, также у костра, когда вернулись с ледника Белухи.
   Замёрзшие от сходящего с ледника холода, мы проснулись часа в два ночи. В палатке было настолько холодно, что я придумал убрать распорки из зоны ног, положить палатку фактически нам на ноги, а оставить стойки только в изголовье, чтобы было чем дышать. Это решение пришло в голову спросонья и от холода, иначе бы я вспомнил, что сам проделал под крышей в зоне ног отверстие для вентиляции и закрыл его марлей. Лишенная проветривания палатка быстро накопила конденсат от нашего дыхания, вдобавок к холоду, и мы оказались почти в аквариуме. В пятом часу утра мы вынуждены были вылезть из неё и начать активно отогреваться, делая в полной темноте какие-то адские движения и упражнения. Саша разжёг костёр и принялся варить кашу, чтобы ещё поесть горячей пищи. Таким образом, в шестом часу утра мы были сыты, по-хорошему раззадорены и готовы к подвигам. Едва рассвело, мы налегке двинулись в путь, взяв с собой только воду. Нам предстояло подняться вверх на 1200 метров и продвинуться вглубь на 3–3,5 км. А потом засветло вернуться назад.

   В теле бродила какая-то неведомая сила, никакого дискомфорта от недосыпа мы не чувствовали: вместо спокойного шага мы двигались скорым, срываясь постоянно на перебежки. Почему-то у меня была такая особенность - попадая в горы, я вверх поднимался не ходом, чтобы не допускать одышки и экономить силы, а бегом, иногда переходя на шаг для отдыха. Эта неведомая горная энергия напомнила о себе и в 2024 году, когда в Крыму мы поднимались с дочерью на вершину Ай-Петри: я опять срывался периодически на бег, несмотря на разменянный седьмой десяток.

   Морена постепенно перешла под снежный покров, двигаться быстро стало опасно. Мы дошли до небольшого плато, после которого уже начинался крутой склон, на который можно забираться только со снаряжением. Саша попытался медитировать, а я прилепил на камень фотографию Ваджры, замотанной в целлофан, которую заготовил ещё дома. Прилепил лейкопластырем, скотча тогда не было. И, побыв еще рядом с вершинами некоторое время, тронулись в обратный путь.

   Назад мы летели как на дельтаплане. Какая-то необузданная удаль от свалившейся на наши головы радости, что мы побывали у самой вершины Белухи, толкала нас вперёд, и мы, позабыв про осторожность, прыгали с камня на камень, иногда рискуя сорваться вниз и пролететь между камнями в какую-то глубоченную щель. Вот тогда я и подумал об этих австрийских окурках, которые могли быть туда брошены.

  И вечером у костра я об этом сказал, на что Саня странно на меня посмотрел и сказал: - Дались тебе эти окурки…

  Видимо, дались. Именно с тех самых пор я физически не могу бросать мусор, где бы ни находился. Случалось, что какая-то бумажка - чек из магазина или автобусный билет - могла болтаться в моём кармане несколько дней, прежде чем я встречу на своём пути урну. Почему-то эта история запомнилась мне в том числе и чистоплотностью австрийских туристов, покинувших в тот вечер Беловодье на вертолёте.
 P.S. А прямой встречи с Неведомым тогда не произошло, не считая некоторых небольших моментов, которые можно толковать по-разному, в зависимости от настроя.