М. Калдор, Культура новых войн. Краткий обзор

Вооружённые конфликты «в эпоху после окончания холодной войны» с обретением слишком большим для планетарной безопасности множеством стран ядерного оружия перестали быть прерогативой исключительно сильных с обеих сторон конфликта государств. Скорее, те распространённые всю историю человечества «официальные войны» превратились в прокси-конфликты, где на условном поле игры в виде территории слабого, малозначимого на мировой арене государства более сильные государства преследуют свои интересы, стремясь присоединить к своим неофициальным владениям очередной участок с живыми и неживыми ресурсами. Обычно такие «операции» прикрываются некой идеологией, чтобы народ государства-агрессора поддерживал участие в конфликте — государство-«жертва» также вынуждено создавать эрзац-идеологию для стимулирования народа к сопротивлению и непосредственному участию в конфликте, будь то вступлением в вооружённые силы, инициация герильи или информационную войну посредством WWW там, где она доступна.

Концепция неовойны Умберто Эко, где «горячая война» перемежается с «холодными методами», в которые вовлекается зачастую не подозревающее о своём участии в фактическом конфликте гражданское население — это то, что я ожидал от статьи М. Калдор «Культура новых войн». Вместо этого я получил воплощенную в текст идею того, что классическая война «баш-на-баш» заменилась на индуцированный олигархами и государством (государственными олигархами там, где это возможно) организованный хаос корыстными сторонниками насилия в контрасте с идеологически подкованными революционерами XX века. Рассмотрим статью последовательно — по аналогии с популярным на стриминговых интернет-сервисах жанром «letsplay» (англ. let's play — «давай поиграем», жанр, при котором автор проходит видеоигру без предварительной записи процесса и видеомонтажа) я назову это «летсрид» (с глаголом read — читать).

Автор вводит понятие «новых войн», противопоставляя прошлую тенденцию войн быть очевидным вооруженным конфликтом двух (почему-то; вероятно, официальное число сторон более двух является для автора свойством «мировых» войн) непримиримых сторон и нынешнюю реальность милитаризированного беспредела, в котором доминирует насилие и ослаблены типичные для классических войн политико-идеологические компоненты как основа её метаболизма. Участниками таких войн становятся неочевидные союзы частных и государственных «инвесторов» с агентами насильственного присвоения ресурсов вне чётко разграниченных идеологий (или, по крайней мере, с идеологиями-ширмами, при тщательном анализе которых выявляются строгие противоречия действий сторонников реальным принципам конкретной идеологии — здесь противоречием может являться и намеренное игнорирование с фальсификацией догм, что особенно свойственно для конфликтов на религиозной почве).
Затем автор неосторожно вбрасывает тезис, что современные «горячие» войны, где идентичность сторон формальна и очевидна, победоориентированы, а значит, скоротечны. Простим ей это, поскольку опровержение этого тезиса в форме некого определённого вооруженного конфликта, который по ряду причин не называется войной официально одной из её участниц, произошло лишь через три года после издания статьи. После этого рассматривается генеалогия новых войн.

Автор проводит экскурс в историю войн, альтернативных «регулярной» войне — удивительным образом не уделяя внимания т. н. «частным войнам», распространённым в Средние века.
Частные войны происходили на основании древней, дохристианской традиции файда — права на кровную месть. Реализация файда несла за собой не только идею отмщения и достижения справедливости, но и сплочение воюющих сторон как проливающих кровь за единую идею, и военную добычу, и завоевание новых территорий, и выявление наиболее достойных воинов и военачальников для обновления военного и политического иерархического стержня общества. Частные войны имели несколько иную идеологическую начинку — они объявлялись, велись и заканчивались по ряду строгих правил. Помимо этого, для их ведения требовалось знатное происхождение и существенная финансовая сила участвующих сторон. Однако такая война была законной, и при нарушении её принципов государство (там, где оно имело достаточную для этого силу) осуществляло силовое урегулирование конфликта, а церковь — идеологической. Таким образом, частная война заменяла судебные тяжбы между крупными группировками внутри государства. Для современного человека это является удивительным, чужеродным принципом — можно лишь представить его удивление, когда один, например, американский штат идёт войной на другой при полных поддержке и надзоре Вашингтона, а события этой войны освящаются по телевидению и радио подобно национальному чемпионату по футболу.

Однако нас в контексте анализа статьи М. Калдор интересует совсем не эта вариация войн прошлого, а иная — после провозглашения «Земского мира» на рейхстаге в городе Вормс в 1495 году императором Максимилианом I. Развитие судебных институтов позволило взять им на себя урегулирование неурядиц между знатью без необходимости осуществлять военные действия. В теории.
На практике это привело к тому, что динамика распределения ресурсов внутри государства изменилась в худшую сторону. Легальные грабежи друг друга, именуемые «сбором военных трофеев», перестали существовать, а, соответственно, и быть источником дохода для отдалённых от правителя родов. Так, с начала XVI столетия бурноразвивающийся юго-западный регион Германии стал настоящим рассадником рыцарей-разбойников, которые устраивали грабительские операции и частные войны с городами и могущественными князьями. Это, а также рост роли наёмников в крупных вооруженных конфликтах затянутого характера (по типу Столетней войны), наводит на мысль, что войны далеко не всегда были преимущественно уделом регулярных армий, сплоченных верой в Бога и верностью отчизне. Позже я ещё вернусь к частным войнам, а пока что перейдём обратно к статье.

По мнению автора, основой новых войн XXI века стали герильи и революционные войны, а также ответные им действия со стороны государства. Ввиду явного неравенства сил со стороны меньшинства преобладали политическо-социальные способы борьбы с большинством в комбинации с быстрыми и эффективными чисто военными действиями, такие как отгрызание территорий с последующим укреплением гражданской инфраструктуры (строительство школ, больниц, дорог) и выборочной зачисткой потенциальных и фактических вредителей. Эти территории становились временным лагерями для нерегулярных вооруженных формирований, которые служили как ресурсной базой, так и средством укрытия от превосходящих сил противника. Правильный выбор методов убеждения, соответствие позитивных действий повстанцев нуждам гражданского населения и многие другие факторы приводили к формированию структуры, сравнимой по прочности с государственным режимом, в идеальном сценарии победы трансформирующейся в оный. Аналогом такого можно рассмотреть т. н. жирберги, формирующиеся в канализации из органических жидких веществ и твердых тканевых полимеров вроде влажных полотенец — эти структуры по прочности подобны бетону, но, в отличие от него, образуются стихийно и самопроизвольно. Таким образом, идеалом формирования жёсткой антигосударственной структуры, в конечном итоге, с точки зрения повстанцев становится выбор таких исходных идей и точечных воздействий, которые подобно огню в летнем лесу распространяют нужный разрушительный для государства эффект по его территории среди населения. Конечно, в этом случае важно вести постоянную психологическую обработку населения, напоминая, кто хороший, а кто плохой, вводя в заблуждение и зачищая несогласных при необходимости. Такова реальность малых войн XX века.

Однако я рассмотрел только одну сторону монеты. Если повстанцам в меньшей мере доступны силовые методы и в большей — политические, то государство может выбирать, сколько ложек силы, а сколько — политики будет в рецепте идеального противодействия сепаратистам, повстанцам, революционерам и др. Калдор описывает на конкретных примерах эффективность применения как чистых отдельных методов, так и их комбинаций. Кажется и выглядит логичным, что силовые методы более популярны там, где «враг» более отличим от обычного народа как физически, так и морально — его истребление и истязание не вызывает у простых людей и высоких чинов столько же вопросов, сколько таковые меры относительно к «почти таким же как мы все». Однако затем автор приходит к неожиданному выводу, что новые воины больше склонны к повсеместному насилию и террору, чем к положительной биополитике. В таком случае требуется объяснение, каким образом меньшинство новых воинов может себе позволить политику, требующую больших финансов, чем обычные вооруженные грабители и мародёры могут себе позволить.

Вернёмся на короткое время к частным войнам, а именно — их версии позднего Средневековья.
Если задуматься над историей частных военных компаний (отходя от более тривиального и общего термина «наёмники»), на ум приходят рутьеры времен Столетней войны. Рутьеры использовались как дополнение и часто как замена регулярных войск. Они были хорошо вооружены и зачастую более опытны и организованы, чем регулярная армия и ополчение. Это легко объясняется рядом причин.
Во-первых, рутьеры не имели тех обязанностей, что обычные солдаты. Договорившись или самовыкупившись у своих командиров, они могли спокойно оставить службу и сменить род деятельности. С нанимателем их связывала только личная выгода, в то время как солдаты регулярных войск были обязаны служить и несли соответствующее суровое наказание за своевольство.
Разумеется, различалось и отношение к мирному населению. Если государственный офицер мог лишь опираться на законы и здравосмысленные аргументы при ведении дел с феодалом (крестьянин в случае несправедливого отношения армии мог разве что попытаться поднять с товарищами бунт, чтобы привлечь к себе внимание феодала), то рутьеры могли делать всё, что душе угодно — при возможности и заниматься разбоем, и уничтожать местную инфраструктуру, и даже наносить сопоставимый или больший ущерб в сравнении с тем, какой могла нанести бы армия противника.
Во-вторых, рутьеры могли принять решение односторонне разорвать контракт и стать третьей, т. н. «зелёной» стороной в конфликте. Захватив территорию, они могли заниматься её опустошением до тех пор, пока не появится более выгодная перспектива нажиться за счёт других контракторов и вооружённых конфликтов.
В-третьих, рутьеры могли сотрудничать и с негосударственными контракторами, имевшими свой интерес в разжигании войны и насаждении насилия. Это могли быть отдельные богатые личности или гильдии, представители государства-жертвы или государства, сохраняющего нейтралитет.
Читатель может задаться вопросом — чем это отличается от классического случая наёмного войска? Ответ кроется в мотивации. Наёмное войско в своей идеальной форме зарабатывает деньги на войне на собственных условиях: в то время как регулярная армия осуществляет своеобразную оплату долга жизни в безопасной и удобной системе государства, наёмник не имеет никаких гражданских гарантий и обязательств и за счёт этого может требовать столько, сколько готов заплатить контрактор. Рутьеры, как и их аналоги в других временах и местах, тянутся не только к оплате, но и ресурсам, получаемым посредством грабежа как альтернативы необходимости выслуги перед государством, а зачастую — и личных связей со знатью и семьёй правителя. Говоря ещё проще, наёмник может ограбить деревню, если он голоден и денег нет. Рутьер же обязательно ограбит её в довесок к тому, что уже получил от контрактора.

По мнению автора статьи, к коей я вновь возвращаюсь, малые войны XX века отличаются от своих новых версий XXI века рядом факторов в количестве шести: природой вооруженных групп, целевой направленностью, нарративом, тактикой, технологической оснащенностью и источниками дохода. Рассмотрим каждый фактор по отдельности.

За личный состав «классических» малых войн берутся низшие слои населения под руководством идеологически скрепленных интеллектуалов, в рядах которых могли быть и бывшие члены силовых структур враждебного режима. Им противопоставляются новые нерегулярные силы из одновременно негосударственных и подконтрольных государству групп военных, способных формировать транснационально перебрасываемые группы без жёсткой привязки к конкретному месту дислокации, характерному для военнослужащих регулярной армии. Делается акцент на том, что государство в этой ситуации находится не на пике своего могущества и может пытаться собрать взрывоопасный пазл из реакционных сил и своих же подчинённых в попытках достигнуть целей урегулирования конфликта.

Вместо смены режима посредством насилия и манипуляций населением новыми воинами ставится цель захвата ресурсов, территорий, а в идеале — смена режима на грабительский, террористический и жизнеспособный лишь за счёт максимально возможного выжимания территории и населения досуха. Несомненно, наиболее продвинутыми и удачливыми грабителями ставятся и более грандиозные цели: построение режима-ширмы, сотрудничающего на словах и бумаге с другими государствами с целью выиграть себе время для сбора жатвы на захваченной территории и силы для вооруженной экспансии в другом месте, лёгкая и скрытая версия которых может происходить даже в процессе существования такого режима. Если революционеры стремились создать жизнеспособное, долговременное государство согласно своему видению и догмам собственной идеологии, новые воины используют идеологию лишь как инструмент манипуляции своими жертвами и потенциальными противниками своих деяний. При этом путь в высокую политику диктуется большими деньгами и личными связями, как и во времена частных войн до Земского мира — но это условие в текущих реалиях удивительным образом совмещается с отсутствием каких-либо фактических правил достижения нужного уровня богатства, характерным для рутьеров «новых частных войн».

Нарратив в условиях отсутствия идеологии, в которую новые воины верят и которой следует, меняется на моральный популизм и может быть каким угодно в зависимости от условий общества, которым манипулируют. В основном это этническая, религиозная, даже мистическая идентичность. Однако часто распространены паразитизм на известных в обществе идеалах, их мутация и деформация в угоду воинствующему меньшинству. Это может быть апелляция к былым победам и поражениям, раздутие предположений до реальной возможности и проведение логически некорректных аналогий. Является приемлемой и крупная, чистая ложь, которая выглядит цельной и непротиворечивой — при условии, что регулярно и тщательно зачищается интеллектуальная прослойка, которая может быть заинтересована в выведении лжецов на чистую воду. Если же это невозможно, раскидываются якори фактической истины, поданной в неверном контексте для выгоды тех, кто не хочет быть уличён в аргументном жульничестве.

Тактика новых войн отличается, по мнению автора, акцентированным терроризмом в контрасте с созданием «безопасных зон» революционерами и повстанцами. Как я говорил в абзаце про целевую направленность новых войн, это связано с необходимостью остаться в выигрыше в любом случае, удастся ли новым воинам установить паразитический режим или нет. Террор и чрезмерное насилие лишь обеспечивают шоковый паралич обираемого мирного населения, в то время как потенциальные враги сами вылезают под прицел карающей длани неправосудия или сбегают с поля боя, в которое превратилось государство-жертва. Помимо этого, грабёж становится пропускным билетом в большую политику — чем быстрее будет достигнуто нужное количество ресурсов, тем меньше вероятность привлечения внимания раздраженных крупных внешних игроков-государств.

Развитие технологий сыграло на руку ведению нерегулярных вооруженных конфликтов и деятельности связанных с ними формирований. На основании этого можно было бы перейти к концепции неовойны, действительно несущей в себе множество характерных исключительно современности черт, но вместо этого автор предпочла лишь констатировать «народную» доступность средств, ранее подвластных лишь государству за большие деньги, такие как мощные взрывчатые вещества, глобальная мобильная связь и использование социальных сетей как способа дешёвого и доступного террора населения.

Наконец, по мнению Калдор, изменились источники дохода. Если революционеры и повстанцы нуждались в поддержке государств извне, то новые воины зависят от внешних частных меценатов в лице как организаций, так и конкретных лиц. Здесь снова можно вспомнить рутьеров, которые получали деньги от всех, кто готов был их им дать. Это, пожалуй, самый слабый довод у автора, поскольку на практике негативное участие одних государств в жизни других никогда не прекращалось по окончании холодной войны. Однако рост количества олигархов включил их в эту игру на уровне крупных игроков подобно государству. Неорутьеры получают деньги посредством грабежа населения, теневого (спустя несколько лет после написания статьи — уже и открытого) финансирования государств в псевдонейтралитете, а также от миллиардеров и сборов «сочувствующих», что существенно увеличивает число жизнеспособных «новых» конфликтов. Далее автор раскрывает эту идею, намеренно или ненамеренно не учитывая неизменную роль государств в поддержке конфликтов.

Характеризация новых войн заканчивается идеей противостояния сторонников демократии и предпринимателей. Там, где гражданское общество, основанное на демократии, терпит крах или толком не было построено, расцветают раффлезии мира большого бизнеса, собирающие вокруг себя толпы озлобленных бедняков, привлеченные идеей расквитаться с «Другим», который виноват во всех их страданиях. Там, где развит гражданский активизм (вероятно, действующий только в демократической парадигме), по мнению автора, новые войны осложнены по причине оказания активистами простейших и важных услуг той реакционноспособной части населения, которая является уязвимой к манипуляциям предпринимателей с неблагими намерениями.
Развивая мысль, недемократические общества обречены на конфликты по новому образцу, поскольку власть, основанная на страхе, насилии, и страхе насилия, рано или поздно подвергается аутоиммунной реакции своего народа, в которой заинтересованы другие режимы.

Что же по заключению автора? В нём в той или иной мере рассматриваются многие сделанные в ходе статьи выводы, из которых основными являются тенденция слабых государств к возникновению внутри себя экстремистских группировок, поддерживаемых извне и произрастающих на почве внутренней напряженности государства, мотивация таких группировок посредством насилия получить доступ к крупным финансам, требующимся для крупной игры на мировой политической арене, и решение проблемы новых войн улучшением экономического благосостояния населения, что должно понизить его уязвимость к манипулированию экстремистами.

Что же по моему заключению? Я позволю себе не согласиться с автором в вопросе «новизны» этих конфликтов. Экскурс в историю Средневековья показал широкую распространенность описанного автором способа построения вооруженных конфликтов в XXI веке. Хотя г-жа Калдор и обезопасила себя в начале статьи словами, что новые войны не являются абсолютно уникальным и новыми, я смею утверждать, что они новыми являются лишь на фоне крупных войн прошлого — и совершенно повторяющим старые сценарии до Великой войны.
Действительно новой войной можно назвать концепцию неовойны У. Эко, где возникновение новых технологий создания и распространения информации привело к ведению войны даже теми, кто не является в ней заинтересованным, способами, никак не связанными с насилием, вооружением и знанием политической подоплеки войны.
Мне видится более реальной концепция новой войны как прокси-войны, где с одной или обеих сторон участвуют слабые государства, поддерживаемые более сильными внешними государствами-игроками на открытом уровне. При этом участники могут и не иметь сильных идеологий, комбинируя открытые вооруженные столкновения с непрерывным ведением неовойны как в отношении друг друга, так и в отношении внешних государств. Такие войны финансируются и государствами, и частными источниками, при этом непосредственно комбатанты в процессе организуются в бандформирования, подобно рутьерам становясь третьей стороной в конфликте и наращивая ресурсы для прорастания смертоносным цветком на теле умирающего общества.

События двадцатых годов в лице некого не именованного тут конфликта, во всяком случае, делают кровавый абрис такого сценария, который, я надеюсь, всё же не станет тенденцией.