Лайам О Флаэрти Черная душа

Зима

1

Зимой всё умирает. Ревело море вокруг берегов Инверары. К западу, за Роруком, оно было черным, с тусклыми фонтанами белой пены, встающими то тут, то там, когда волна поднималась и обрушивалась на пляж. К северу, между Инверарой и материком, — белым, как воды горного потока, белым с широкими зелеными полосами, словно его вывернуло наизнанку. К югу — черным, с белой полосой вдоль берега под скалами, где прибой хлестал камни. К востоку, за Килмилликом, где север и юг сходились в узком проливе поперек Мыса Крома, — кипящим котлом, шипящим, как раненая змея. И вокруг Рурука море ревело в безумном восторге.

Зима пришла. Море крушило всё, что родилось весной, цвело летом и плодоносило осенью. Вырывало из своих недр огромные камни и гнало их, грохочущих, сквозь  толщу воды. Швыряло водоросли к берегу катящейся массой — те ложились на пляжи холмами, смешанные с песком и тушами морских собак. Обрушивало на скалы чудовищные удары, сотрясавшие их до основания, птицы срывались с утесов, вопя, метались в воздухе, высматривая рыбу в пене.

Зимой всё умирает. Вопил ветер, приходя через море с запада. Поднимался из моря и кружил над землей. Взбирался на стену валунов, защищавшую Рорук с запада. Огибал Холм Судьбы, охранявший Рорук с юга. Мчался на восток, летя прямо в своей ярости между землей и небом, опустошая землю. Трава вырывалась с корнями. Овцы блеяли, ища убежища среди скал. Лошади ржали в ужасе, ноздри их были красными. Козы, бродившие на утесах, фыркали и все они бежали на восток, в лощину за Коилнаманом. Птицы в посевах кудахтали и прятали головы в перья. Собаки выли. Свиньи хрюкали, а потом сбивались вместе в соломе, скуля. Старики, сидящие у огня в своих хижинах, дрожали и чувствовали, что смерть их близка.

Зимой всё умирает. Дождь, несомый ветром, падал большими черными каплями, которые стучали по скалам и снова поднимались синей дымкой. Приходил с потемневшего неба редкий и разрозненный, словно облака были выпотрошены в воздухе, и только их клочья достигли земли, устрашенные. Луны не было. Ее скрывали рваные облака. И звезды тускло светились по две и три, разбросанные по небу.

Между двумя холмами, укрытые от ветра и моря, лежали семнадцать хижин Рурука. Их соломенные крыши, связанные толстыми веревками и нагруженные камнями, дрожали, но оставались целы. Побелка на каменных стенах почернела. Двери были подперты камнями и полосами мешковины. Окна зашиты досками, прибитыми к деревянным рамам. То тут, то там стояли мужчины у фронтонов, наклонившись к ветру, расставив ноги, с раздутыми красными губами, оскалив желтые зубы, в клеенчатых шляпах, привязанных к головам веревками. Они кричали друг другу издалека, говоря о шторме. Потом пожимали плечами, смотрели на свою солому и шли в дом к огню. Женщины в красных юбках, накинутыми на головы, спешили к колодцу за водой. Они останавливались на мгновение, уперев руки в боки, склонив головы друг к другу, как птицы, и в страхе говорили о шторме, восхваляя Бога, который еще не уничтожил их. Потом наступила ночь, и деревня затихла, ничего не было слышно,кроме лая испуганных собак.

В самой западной точке деревни, ближе всего к берегу и морю, прижалась к склону холма хижина Рыжего Джона. Вокруг нее ветер только вздыхал и стонал, потому что до нее добирались лишь случайные порывы, отбившиеся от бури, упавшие в изнеможении из крутящихся вихрей, которые мчались на восток, не останавливаясь перевести дух. Но морская пена иногда била в дверь с медленным падающим шипением, словно гора рыхлого шелка сминалась. Крики морских птиц, круживших вокруг, звучали мрачно. Казалось, с пасти ада сорвали крышку, и вопли проклятых доносились из далеких пещер. Но внутри было тепло и спокойно, и это чувство усиливалось бурей снаружи.

На кухне на стене тускло горела парафиновая лампа, ее пламя дымилось от сквозняка, бившего из трубы, и копоть чернила побелку позади. На открытом очаге горел большой торфяной огонь, раздуваемый сквозняком. Его пламя было ярче лампы. Иногда синяя змеиная колонна выстреливала вверх, чтобы лизнуть сажу, которая скукоживалась перед ней. Фаянс на буфете поблескивал в полумраке. Среди закопченных стропил, где глиняная обмазка под соломой свисала засохшими комьями, была тьма. И в углах, казалось, таились тени.

Рыжий Джон сидел на трехногом табурете в углу слева от очага, раскуривая свою глиняную трубку углем, который вытащил из огня щипцами. Его красные, обветренные щеки, видневшиеся сквозь красную бороду, надувались и опадали, как мехи, когда он тянул трубку. Потом он бросил уголь в огонь и ударил собаку, лежавшую рядом с ним на очаге, щипцами. Собака заскулила и посмотрела на него. Но вскоре снова подкралась и сунула нос в желтый пепел. Она вздохнула, и этот вздох взметнул пепел на его штанины. Рыжий Джон выругался и ударил собаку в бок своим сыромятным башмаком. Собака взвизгнула и в два прыжка метнулась к буфету. Там она свернулась клубком и уткнулась мордой в то место, где ее ударили, словно там была блоха, а ее маленькие глазки злобно смотрели на него.

Жена Рыжего Джона, сидя в противоположном углу, посмотрела на мужа и скривила губы. Потом повернулась к собаке, щелкнула пальцами и сказала: «Бедная собачка». Она не чувствовала жалости к этой дворняжке, которую часто била сама, потому что это была паршивая помесь. Но она приласкала ее, потому что муж ее ударил. Дворняжка поднялась и подползла к ней почти на брюхе, косясь на Рыжего Джона. Виляя хвостом и скуля, собака устроилась у ее ног.

«Хух!» — сказал Рыжий Джон, ударив торфяной огонь башмаком. Его губы снова раздвинулись, чтобы заговорить, и сухожилия его пальцев вздулись буграми на тыльной стороне ладоней, словно он собирался задушить жену, но он не заговорил, не пошевелился.Не то что задушить, он боялся заговорить с ней.  За пять лет брака они почти не разговаривали. А когда разговаривали, то шипели односложными словами. Иногда они сидели целый зимний вечер в молчании, всматриваясь в пламя. Они ненавидели друг друга. Рыжий Джон, сварливый, с мягким безвольным лицом и кривоногий, ненавидел и боялся своей жены Мэри; а Мэри (прозванная крошкой именно, потому что она была самой высокой женщиной в Инвераре) ненавидела своего мужа и презирала его.

Крошка Мэри снова посмотрела на мужа, скривила губы и широко раздула ноздри.

«Тьфу», — прошипела она, и ненависть кипела в ней. Она ударила собаку и прогнала ее от себя к буфету, а потом, закутав свою черную хлопковую шаль вокруг хорошо очерченной груди, стала смотреть в огонь, думая о чем-то.

«О чем это она теперь думает, ведьма?» — пробормотал себе под нос Рыжий Джон. Она всегда так думала, иногда оскалив белые зубы в улыбке. Вот почему он так ее боялся. Никогда нельзя было знать, что творится за ее высоким лбом. Рыжий Джон сжался в комок до самых колен и предался размышлениям о своей глупости, что женился на ней. Разве она не была незаконнорожденной дочерью экономки сэра Генри Блейка, из замка Блейк на материке? А сама экономка была незаконнорожденной дочерью бретонского контрабандиста. Крестьяне тоже это знали и часто дразнили его тем, что он взял в жены бастардку, да еще с кровью Блейков. Часто, когда он пил в кабаке Маллахана в Килмуррадже, какой-нибудь человек шептал ему на ухо: «Правда ли, что у твоей бабы грязная кровь Блейков, Рыжий Джон?» Тогда Рыжий Джон сдергивал свою синюю шерстяную рубаху и плясал по полу кабака, предлагая драться со всей Инверарой, сплевывая на ладони между ругательствами. Но он был таким слабым и бестолковым, что все над ним смеялись. Даже маленькие мальчики, когда он проезжал мимо них на своем лохматом рыжем горном пони, кричали ему вслед: «Пустые Штаны!» — самое смертельное оскорбление для мужчины в Инвераре, где быть бездетным значило быть бессильным.

Он смотрел поверх своей красной бороды на грудь жены. Правая сторона его лица исказилась, и правая рука метнулась в карман жилета за ножом. Ему хотелось вонзить нож по самую рукоять в эту грудь. Он часто представлял себе этот удар и фонтан алой крови. Облизывал губы, словно пил ее. Но он боялся. Он боялся. Он, урод, боялся прикоснуться к такой красоте, к таким хорошо очерченным грудям, и красным щекам, и шее, белой, как морская пена, и серым глазам, которые всегда смотрели вдаль, и черным волосам, прямым черным волосам, свернутым огромной стопкой на голове. Она была совсем не такая, как любая другая женщина в Инвераре. «Проклята та ночь, когда я поехал в Балликаллу», — пробормотал он. Иногда Рыжий Джон ездил на ярмарку в Балликаллу на материке со своим дядей, Шоном Мором из Коилнамана, и Майклом Драконом из Килмиллика. Мать маленькой Мэри тогда жила среди крестьян после смерти сэра Генри во Франции и продажи его имущества, и они уговорили Рыжего Джона попросить у нее руки ее дочери. «Прокляты те губы, что сказали "да"», — пробормотал он; «не строй дом на холме; не женись на красивой женщине; не... не... не... чтобы дьявол измельчил ее кости». Он думал о брачной ночи. Все гости ушли пьяные и поющие, а он попытался обнять ее, но она ударила его в лоб так, что он отлетел к кухонной стене. Потом она легла в кровать одна, заставив его спать на соломенном тюфяке в углу комнаты. И за все пять лет он ни разу не обладал ею.

«Хух», — крикнул он, наливаясь яростью, когда вспомнил всю тяжесть своего унижения. «Что ты сидишь там, как мертвая? Почему не можешь заговорить с человеком?»

Крошка Мэри презрительно улыбнулась, не отвечая. Потом она подняла подол своей красной юбки, чтобы пламя согрело ее голени, а может быть, из женской злобы, чтобы свести с ума похоть мужа видом ее хорошо сложенных икр.

«Ты не мужчина», — сказала она небрежно, презрительно пожав плечами.

Рыжий Джон кипел и мычал.

Она оскалила белые зубы, чуть откинула голову, почти закрыла глаза, пока кончики длинных ресниц почти не коснулись скул.

«Ум-м-м-м», — сказала она.

Тысячи маленьких змеек заструились вверх и вниз по ее полной белой шее. Потом губы сомкнулись над зубами, и, широко открыв глаза, она снова стала смотреть в огонь, думая о чем-то.

Мужчины, мужчины, мужчины. Как она хотела мужчин, никогда не имев никого, кроме этого жалкого мужлана, уже немолодого, когда он женился на ней, и никогда не складного. Кровь ее отца, Блейка, аристократического кавалера, и ее авантюрного, свирепого деда, Ле Каше, делала невозможным для нее любить крестьянина, как ее муж, или любого из крестьян, которых она видела вокруг себя в Инвераре. Они были слишком грубы. Они пили виски, чтобы разжечь свою страсть, а потом спаривались, как свиньи, в своем пьянстве. И жажда любви горела в ней так же яростно в течение этих пяти лет, что прорывалась сквозь все: стыд, страх, скромность. Так что, когда с материка приехал художник писать прибой под Холмом Судьбы, она улыбнулась ему. Собирала водоросли на берегу с мужем, когда увидела его сидящим на камне с мольбертом. Подошла к нему молча и посмотрела через плечо. Потом засмеялась. «Напиши и меня», — крикнула она, — «я красивее моря!» Но он был глупым католиком и сбежал от нее. И тогда, не в силах найти любовь, она возжелала сына. Сидела у огня и представляла, что сын пьет из ее груди. Это утишало боль внутри нее. Она буквально чувствовала прикосновение его беззубых десен к своим соскам. И кровь безумно приливала к ее шее, вздувая вены, пока она дрожала от страсти. Часто она выбегала из хижины летним вечером, с расстегнутым у шеи лифом, с легкой шалью на плечах, ища любви, но молодые люди, которые улыбались ей при встрече, отталкивали ее. Они были деревенщинами, как ее муж. От их тел пахло солью, а дыхание было зловонным. Даже отец С—, который однажды попытался коснуться ее плеча в исповедальне, с тем странным огоньком в глазах, который бывает у всех мужчин, когда они смотрят на нее, отталкивал ее. Он не был деревенщиной, но... Ах! она хотела неукротимого мужчину и…

Огромная волна накатилась на берег позади хижины. Её откат обрушил ливень брызг на стены. Они с грохотом ударились о дверь, и хижина слегка содрогнулась. Затем раздался могучий падающий звук, подобный раскату грома, а за ним — звонкое эхо, словно серебряные монеты плясали на тарелке: это море оторвало еще один камень от Холма Судьбы. Ред Джон вздрогнул и вскочил на ноги.

— Хижину снесет до утра, — сказал он.

Крошка Мэри лишь пожала плечами. Ей было все равно. Затем Рыжий Джон подошел к двери и распахнул её, и она увидела вокруг кромешную тьму. Порыв ветра ворвался внутрь с ворчливым воплем, опрокинул кувшин с молоком на полку и замер с вздохом, когда дверь захлопнулась. Она вздрогнула и, откинув голову назад, стала слушать ровный гул снаружи: море, ветер, лай собак, крики птиц, грохот обваливающихся стен, хлещущий дождь.

Рыжий Джон задвигал засов. «Он сейчас там, в этой буре», — подумала Мэри. Затем она вгляделась в дымоход, её глаза заблестели, а кончик языка облизал нижнюю губу. Грудь и шея вздымались, словно кто-то пытался её задушить. Суровость сошла с её лица, словно она жаждала быть задушенной. Теперь она думала о мужчине, который жил в хижине последние семь дней. Неделю назад он пришел вместе с её мужем из Килмарража. «Я хочу, чтобы меня оставили одного», — бросил он, швырнув два чемодана на пол кухни. Господи Боже, что за человек он был! Говорили, что доктора велели ему приехать в Инверару, чтобы подлечить нервы. Он был на войне. По крайней мере, так говорили люди. Он ни разу не заговорил с ней и даже не посмотрел на неё иначе, как на автомат, который подает ему еду и стелет постель. Все звали его «Чужак», но дочь Шимина Деррана, работавшая в отеле Шонесси в Килмарраже, где он провел первые три дня после приезда в Инверару, сказала, что его зовут Фергюс О’Коннор и что он родом из Эшкро на большой земле, из маленького городка к югу от мыса Кром. Еще говорили, что он сумасшедший и что у него нет никакой веры. Но ей было плевать на то, что говорят. Он был именно тем мужчиной, которого она хотела. Его большие черные глаза пронзали её, как у волкодава, когда он хмурил лоб и сводил брови. А какой у него был рот! О Боже тысячи битв, это был тот самый рот, который она целовала в своих снах, целовала до синяков. Длинные, прямые, трепещущие губы! Конечно, он был худ и изможден, но все мужчины худы и изможденны, если живут на износ. Почему бы мужчинам не жить на износ? Её собственные предки всегда жили на износ. Её отец жил на износ. Разве её дед, Ле Каше Бретонец, не был застрелен во время пьяной оргии в борделе на юге Франции? Все настоящие мужчины живут на износ, а не лениво, как свиньи, как жил её муж, а дико, как этот шторм, у которого нет морали и который не признает законов, но безжалостно рвется вперед, и в этой своей свирепости он прекрасен.

Однажды, подавая ему чашку чая, она коснулась его правой руки ниже запястья, и... Дева Мария, что за ощущение! Ей пришлось отвернуть голову, чтобы скрыть румянец. Неужели он никогда не заметит её? Может быть, он презирает её как крестьянку. Конечно, он другой. Его руки гладкие и утонченные, и его лицо, несмотря на рыжую бороду, которую он отращивал, было похоже на лицо её отца. В нём было то особенное выражение, которого не бывает у крестьян, словно оно что-то скрывало. «Я заставлю его посмотреть на меня», — задыхалась она. «Сегодня будет шторм», — сказал Рыжий Джон, вскакивая на ноги. «Приготовь мне вещи. Большой Шон сказал, что придет за мной, чтобы пойти на берег. Приготовь мои вещи, говорю тебе, женщина», — крикнул он, топая по полу.

Она поднялась без слов. Лучше было подчиниться. В Инвераре все женщины подчинялись своим мужьям, даже если ненавидели и презирали их. Это был обычай, а обычаи сильнее желаний. Она сняла с гвоздя на задней двери пару старых штопаных фризовых штанов и бросила их в центр пола. Сверху бросила тяжелую синюю фризовую рубаху, клеенчатую шляпу, пару сыромятных башмаков, жилет, пару шерстяных носков и красный шарф. Положила половину овсяной лепешки в платок. Заварила чай и налила его в жестяную банку. Обернула банку фланелевой тряпкой, чтобы сохранить тепло. Потом снова села у огня.

Рыжий Джон взял одежду и ушел в комнату справа одеваться. Крошка Мэри теперь прислушивалась к звукам шагов. Чужак должен был войти с минуты на минуту. Какое восхитительное ожидание! Сегодня ночью она останется с ним наедине, пока мужа не будет. Громкий стук в дверь заставил её вздрогнуть — она вскочила и отодвинула засов. Но это был только Большой Шон, дядя её мужа. Огромная туша рыбака ввалилась в середину кухни, стряхивая дождь с одежды и топая по полу, крича, что это худшая ночь за сорок лет. Он шаркающей походкой подошел к табурету у огня, оставляя мокрые следы на глиняном полу. Потом начал громко разговаривать с племянником, который всё ещё был в комнате.

Крошка Мэри снова села у огня. Она знала, что Большой Шон смотрит на неё своим умом, пока разговаривает губами, похотливо скалясь этими своими маленькими глазками. Ему было пятьдесят, но он был сильный и крепкий, живущий морем, а его жена была тощей чахоточной женщиной. Однажды он попытался схватить Крошку Мэри, крикнув с грубым хохотом: «Вот если бы я жил с тобой, в доме было бы много маленьких голосов». Как он был отвратителен, с пятнами табака на бороде и черной грязью под его узловатыми ногтями.

«Ну», — сказал Рыжий Джон, выходя из комнаты и забирая свою банку с чаем. — «Во имя Божие, пойдем». Они окропили себя святой водой и, осеняя себя крестным знамением, произнесли: «Во имя Отца». Дождь хлестал косыми струями в кухню, пока они выходили. Дверь захлопнулась, лампа замигала, и наступила тишина. Собака понюхала дверь, а потом свернулась клубком у огня на табурете Рыжего Джона. Крошка Мэри теперь была возбуждена. Постоянно дрожала, страсть подступала к горлу. Порхала по кухне, наводя порядок, её бедра покачивались, как у танцовщицы. Расчесала свои длинные черные волосы и вдела в них ленту, поворачиваясь туда-сюда перед зеркалом у лампы. Ерзала, стоя перед огнем, и краснела, играя с лифом у груди. Потом ахнула и прижала руки к сердцу, услышав шаги, обходящие угол хижины. Открыла дверь раньше, чем постучали.

Когда Чужак вошел, его, гонимого бурей, швырнуло на нее.

— Прошу прощения, — мягко сказал он и наполовину обернулся, но тут же резко остановился, словно вспомнив, что совершил неприличие, и его лицо снова исказилось в хмурой гримасе.

Крошка Мэри присела в реверансе и улыбнулась.

Чужак подошел к центру комнаты и начал снимать промокшую клеенчатую куртку. Мэри замерла, наполовину стыдясь помочь, пока он не окликнул её резко:

— Ну же, помогите мне, пожалуйста.

Когда его лицо повернулось к ней в полумраке, она увидела, что он пьян, но это её не пугало. Ей казалось естественным, что её мужчина пьет. Пьянство делало мужчин дикими, а дикость была свойственна морю и всему, что страстно, сильно и прекрасно. Она мягко сняла куртку с его плеч и повесила на гвоздь. Чужак, бормоча что-то, пинком пододвинул табурет к огню, тяжело плюхнулся и протянул руки к пламени.

— Вы будете ужинать? — спросила она.

Он презрительно посмотрел на неё.

— Ужинать? — переспросил он. — А, да. Почему нет? Я не голоден. Да, конечно, буду.

Пока она сновала туда-сюда между огнем, готовя ужин, она всё время смотрела на него, желая заговорить и не в силах начать. Она надеялась, что он начнет первым. После этого будет легко. Но Чужак молчал. Он выпил несколько стаканов виски в кабаке Даррейна, и алкоголь сделал его мрачным и подавленным, как это всегда бывает с людьми, чьи души терзают тревоги. Он всё время смотрел в огонь, хмуря лоб, подергивая ноздрями и беспокойно хрустя пальцами правой руки. Его лицо, освещенное светом огня, было бледным, как лицо мертвеца, а высокие скулы, казалось, напрягались под кожей, как ребра старой ломовой лошади. Позвоночник четко проступал сквозь куртку, когда он сидел, наклонившись вперед. Но глаза были дикими и свирепыми. Они бы удержали даже сильного человека в страхе от этого разрушенного существа, которое их окружало. Они смотрели пристально, и ресницы ни разу не моргнули. Но брови всё время сдвигались.

Он сидел, пытаясь думать, но виски делал мысли бессвязными и призрачными. Вой ветра, казалось, проникал прямо в мозг.

— Есть для меня яйца, Мэри? — вдруг спросил он, вздрогнув, желая занять себя чем-то из окружающего мира, чтобы предотвратить безумный натиск воспоминаний, которые, он чувствовал, надвигались. Они всегда приходили, когда он садился думать.

— Да, есть.

— О, ну, я не хочу их.

— Но вы должны есть, — сказала Крошка Мэри. — Человек должен есть, чтобы жить в такую погоду.

Он посмотрел на неё, собираясь поспорить, но вспомнил, что она крестьянка. Она не поймет. Он засмеялся и снова уставился в огонь.

— Хорошо, Мэри, я съем их.

Конечно, было бы нелепо разговаривать с ней. Что она, черт возьми, знает о жизни? И зачем ему говорить с людьми о важных вещах, о жизни? Он приехал в Инверару, чтобы избавиться от важных вещей, от жизни. Но разве жизнь важна?

Он сжал кулаки и стиснул зубы, чтобы убить эти ненавистные мысли, которые начинали врываться в его мозг, как град пуль, выпущенных в быстрой последовательности. Нервным движением отодвинул табурет от огня, но сквозняк между камином и дверью подхватил его — пришлось придвинуться обратно, пробормотав ругательство. Начал дрожать от ярости. Собака залаяла в хижине справа. Рев моря стал отчетливым и отделился от других звуков. Ахнул и позволил телу обмякнуть. Не мог противостоять своим мыслям. Не мог управлять ими. С широко открытыми губами и изумленным выражением в глазах смотрел в огонь. Немедленно что-то начало пульсировать в мозгу, как мотор, прыгающий обратно в прошлое. Потом дверь, казалось, открылась — дверь его памяти. Она открылась с щелчком.

Как метель внезапно подхватывает кучу снега прямо за поворотом горной дороги и кружит бесчисленные хлопья туда-сюда в воздухе, масса остается вместе в извивающейся колонне, которая поднимается всё выше и выше, пока одинокие хлопья не отрываются от белого облака, замирают на мгновение и затем падают в долину внизу, так видения его тридцати лет жизни кружились в келье его памяти. Одно из них вырывалось на свободу, на мгновение задерживалось у двери и затем исчезало. Они приходили не в порядке времени или важности. Они даже не казались имеющими какое-либо отношение к нему самому. На самом деле он видел себя как чужака.

Сначала он увидел себя, двенадцатилетнего мальчика, сидящим в экипаже вместе с дюжиной других мальчиков, некоторые старше его, некоторые того же возраста. На нём был костюм с бриджами и поясом на спинке пиджака, школьная кепка на голове, отложной накрахмаленный воротничок поверх пиджака. Рядом сидел румяный священник с огромными красными руками, его священнический жилет был в пятнах от табака. Экипаж приближался к большим куполообразным мраморным воротам с бронзовым крестом над ними. Все мальчики молчали, некоторые курили сигареты.

«Ха, ха!» — засмеялся священник. — «Это Жемчужные Врата, мои мальчики. В Раю курить запрещено».

И когда экипаж со скрипом пробирался через гранитную пыль сквозь школьные ворота, мальчики со вздохом бросали свои сигареты на огромную кучу других окурков, лежавших слева от ворот, под нишей, где стояла статуя Девы Марии.

Эта картина исчезла. В ушах зашумело, и другая картина выступила, как Крошка красная звезда. Он увидел себя младенцем, распластанным голым на коленях матери. Черные тучи собирались вдали от его глаз, а потом приближались всё ближе и ближе, пока не стали маленькими красными точками. Он плакал от страха, боялся своей матери. Видел странный взгляд в её глазах над собой, когда лежал на спине. Она гладила его голые пальцы на ногах, но в то же время громко смеялась и отрывисто разговаривала со старой женщиной, которая мешала пунш за столом.

Потом эта картина слилась с другой, в которой он сам не фигурировал. Это был его дом: квадратное серое здание с садом перед ним, белые жалюзи опущены на верхних окнах, желтые дымоходы почернели от копоти. Голоса доносились из столовой. Его мать вопила:

— Ой, ой, ой! Ой,ой,ой!! Ты собираешься убить меня, Джон? Разве я не могу выпить глоток бренди от ревматизма? Ой, ой, ой!

Потом его отец вышел и хлопнул дверью позади себя. Он шел по гравийной дорожке к воротам: левая рука в кармане, правая поглаживает коричневую бороду, серая суконная шляпа надвинута на глаза, меланхолическое выражение на лице, полные красные губы подергиваются.

Затем возникло видение себя, семнадцатилетнего, стоящего над трупом матери. Рука отца была на его плече, пальцы судорожно сжимали лопатку.

— Фергус, — сказал его отец, — пообещай мне сейчас, что ты никогда не забудешь, как…

И тогда голос замер, когда он услышал, как приходский священник обличает его отца с амвона как атеиста, приказывая своим прихожанам под страхом отлучения держать своих детей подальше от школы мистера О'Коннора.

«Как бы мне хотелось посмотреть, как тот священник умирает от рака», — пробормотал вслух Чужак.

Потом пришла смерть отца. Задняя комната в одной из тех унылых улиц за Саут-Сёркулар-роуд в Дублине. Ему самому, тогда восторженному двадцатилетнему юноше, блестящему студенту университета, целомудренному, прилежному, содержавшему отца, работая вечером в редакции газеты, а себя — стипендиями в колледже, довелось держать руку отца, утешать его, говорить, что ещё будет счастье и достаток. А старик качал головой и спрашивал: «Скажи-ка, Фергус, разве их ад так же жесток, как жизнь?»

«О, чёрт возьми!» — крикнул Чужак, ударяя себя сжатым кулаком по лбу.

Крошка Мэри вздрогнула и посмотрела на него с нежностью.

— Не подходи к огню, — сказала она, — пока не поешь. Наешься. Жара плохо сочетается с виски.

Ха! Теперь видения стали уютнее. Он мог узнать себя таким, каков он есть сейчас. Одинок в мире, глумящийся над миром. Вот его первая ночь в мюзик-холле. Какое странное это произвело на него впечатление! Когда он увидел женщин, полуобнажённых, чувственно выставляющих напоказ свои полные, округлые ноги, пока те скользили взад-вперёд по сцене, он чуть не сошёл с ума от подавленной страсти. Ему тогда был двадцать один год, и он не пробовал ни выпивки, не знал женщин. Той ночью после театра он отведал и того, и другого.

«Конечно. А почему бы и нет?» — сказал он вслух.

— Что это? — спросила Крошка Мэри, ставя чашку с блюдцем на стол.

— О, ничего, — пробурчал Чужак.

Крошка Мэри вздрогнула и подумала, что это, наверное, был ветер. Иногда он словно разговаривал человеческим голосом, когда свистел вокруг западного фронтона хижины, где солома тёрлась между двух круглых камней, удерживающих манильские верёвки на крыше. А может, это была Волна Судьбы, рокочущая вдали у Провала Источника. Люди говорили, что там под землёй дворец, затопленный тысячи лет назад.

Мёртвые воины пировали там зимой, и звук их пиршественной музыки ветер уносил через море, сводя с ума одиноких женщин тоской по любви. Она вздохнула и задела локоть Чужака, проходя к огню.

Чужак внутренне содрогнулся, почувствовав прикосновение её тела. Он медленно повернул голову, чтобы посмотреть на неё. Когда она наклонилась над огнём, с отблесками пламени на щеках, она показалась ему красивой. Но она не разожгла в нём страсти. Для него это было как смотреть на статую.

«Женщины — проклятие», — пробормотал он. «Нет, нет. Не проклятие, а игрушки безумия, брошенные...»

С щелчком мотор в его мозгу снова заурчал. Снова картина вынырнула из массы воспоминаний и застыла. Это была картина ночи с его первой женщиной. На мгновение она предстала перед ним: красивые глаза, горящие как угли в руинах красивого лица, свободный грязный пеньюар с тощей ключицей, видневшейся в распахнутом воротнике. Потом женщина исчезла, протянув тонкие руки и сказав: «Уже уходишь, милый?» Он отчётливо увидел себя — бродящим по задворкам, рвущим на себе волосы, проклинающим себя, чувствуя своё тело нечистым, молящим землю разверзнуться и пожрать его. Потом целая серия картин хлынула волной, теснясь одна за другой. Это был его год разврата перед тем, как он вступил в армию. Наконец картины слились и сложились в одну. Он увидел себя стоящим у входа в призывной пункт, с изношенными каблуками, в рваном пиджаке, с впалыми щеками. Потом пришла чудовищная картина, искажённая, как видение безумца. Это была огромная равнина без единого дерева или травинки, изборождённая воронками от снарядов, покрытая гниющими трупами. Он видел, как по мёртвым губам ползут вши.

И он улыбнулся. Эта картина не обвиняла его самого. Она обвиняла мир, который он ненавидел. «Только подумать», — пробормотал он, — «я провёл три года в этом аду. Боже великий!»

Он улыбнулся, увидев себя бродящим по свету два года после войны, пытающимся найти место для отдыха — Канада, Аргентина, Южная Африка. «Какой же я был дурак! Будто есть на этом свете отдых для человека!» А потом, что ещё хуже, он увидел себя снова в Дублине, роющемся в недрах философии, пытающимся найти утешение сегодня в религии, завтра в анархизме, послезавтра в коммунизме, и отвергающим всё как пустое, ложное и бесполезное. И наконец, отчаявшись в жизни, бежа от неё, как от чудовища, которое его мучило, он прибыл в Инверару.

Он вскочил на ноги и, заложив руки за спину, начал мерить шагами пол, бормоча отрывисто: «Честь, цивилизация... э... всё вздор... к чёрту культуру... вся культура мира... проституция и лицемерие... единственное — жить как скотина без мысли... на всё наплевать...»

— Твой ужин готов, — сказала Крошка Мэри.

Он забыл про ужин, и у него не было желания есть. Всё равно у него не было сил отказаться. Да и что за разница, подумал он, поест он или нет? «В мире люди делают революции, чтобы поесть. Как нелепо!» Он сел за сосновый стол. Разбил яйцо и попробовал.

— Сначала выпей чай, — сказала Крошка Мэри. — Тебе полегчает.

— О, ради бога, женщина, отстань. Откуда тебе знать, что хорошо, а что плохо?

Мэри чуть не уронила чайник, который снимала с очага. Она обернулась, как тигрица. Глаза её вспыхнули. Он выругал её. Губы её побелели. Её муж часто ругал её. Мужчины вокруг Рурука всегда ругали своих женщин и часто били. Но она ожидала, что этот человек будет утончённым. Он оскорбил её! Она забыла, что она крестьянка. Кровь отца вскипела в ней. Рука, державшая чайник, задрожала. Потом гнев её мгновенно исчез. Вместо него она почувствовала пульсацию в груди. Это причиняло ей боль, как огонь причиняет боль онемевшей руке. Чужак посмотрел на неё свирепо, и под его взглядом её гнев превратился в голод любви. Она почувствовала физическую боль, словно он ударил её палкой. Это было ещё жестче. Он обжёг её своим языком, и его глаза вытянули жало из её тела, оставив его онемевшим. Она вздохнула. Грудь её вздымалась, и глаза затуманились печалью, глядя в его. Они говорили: «Иди, ты можешь убить меня. Я твоя.»

Он смотрел на неё сквозь туман, сквозь винные пары, и думал, что она куртизанка, заигрывающая с ним. Он видел её лишь на далёком расстоянии. Между его глазами и её глазами толпилась толпа видений — его мать, его отец, его чистая юность, его развратная зрелость и ужасы войны. Все эти видения говорили ему, что она куртизанка, «как все женщины», что она будет смотреть на всех мужчин так, как смотрит на него. За этими видениями была красота её печальных глаз и её полной белой шеи. Эта красота привлекала его. Но его душа, разъярённая своим грязным прошлым, шипела на красоту и хмурилась, убеждая себя, что женщина отвратительна, «как все женщины».

«Я не позволю этой шлюхе втащить меня обратно в жизнь», — пробормотал он, свирепо жуя свою овсяную лепёшку.

А Крошка Мэри возбуждённо сновала по кухне, следя за ним, не глядя на него.

«У него что-то на душе, — подумала она. — Я подожду. Подожду, подожду, подожду вечно.»

Чужак закончил еду и снова сел перед огнём. Крошка Мэри убрала со стола и села в углу рядом с ним, глядя в огонь. И тогда он снова начал чувствовать, как её присутствие тянет его к ней. Его разум скучал. Это было его тело, которое возбуждалось. Это было уродливое возбуждение, наполнявшее его разум отвращением. Он боролся с ним, но оно оставалось. Потом он посмотрел на неё тем взглядом, каким все мужчины смотрели на неё. Она содрогнулась. Накопленная за годы страсть горела в ней, и она жаждала его любви. И всё же она начала чувствовать страх. Она не видела света любви в его глазах. Она хотела его навсегда. И эта горячая страсть на его лице была похожа на то, что она видела на лицах всех мужчин. Это была похоть. Он поднялся со своего табурета и медленно двигался к ней, его руки дрожали.

«Нет, нет», — прошептала она губами, в то время как её тело двигалось к его. «Нет, нет. Я... я... не хочу.»

Он выругался, схватив её за плечи, и тут раздался громкий рёв, заставивший их обоих вскочить на ноги, задыхаясь.

Хижина задрожала. Гром грохнул по небесам. Щели между досками на окнах вспыхнули от разветвлённой молнии. Звук катился с востока на запад, всё громче и громче, словно каждый раскат рождал в своём пути раскат громче себя. Сквозь звук грома прорывался визг ветра. И море ревело монотонно, как голодный лев. Воздух был полон звука.

Чужак стоял поражённый у огня. Крошка Мэри стояла рядом с ним, глядя на него, не заботясь о буре. Потом она обвила его шею руками и прижалась к нему, будто испуганная.

Защити меня», — прошептала она.

Он мягко отстранил её и отошёл на середину пола, дрожа. Ему показалось, что гром ударил как предупреждение. Оно предостерегало его от того, чтобы стать жертвой страсти. Так Бог, должно быть, предостерегал когда-то древнего монаха-отшельника. Его переполнила жалость к себе. Он сказал себе, что весь мир ополчился против него, втаскивая его обратно в пытку, от которой он бежал. Даже сюда, в пустынное, суровое убежище Рурука, злоба мира преследовала его. Эти страсти и желания плоти были уродливы и бесполезны. Страсть принадлежала молодым людям, полным энтузиазма юности. Она принадлежала болтающей толпе. Он был мёртв для неё. Он нагромоздил огромные камни на её могилу.

«Да-а», — сказал он, оскалив зубы. Демонический блеск появился в его глазах. Потом его желудок перевернулся. Он пошёл, спотыкаясь, к двери и вышел в ночь.

Крошка Мэри опустилась на своё место у огня. Грудь её вздымалась от рыданий. Она кусала палец, пытаясь понять, что с ней происходит. Её тело ощущало, словно булавки втыкаются в каждую пору её кожи. Подошвы ног чесались. «Дева Мария», — повторяла она, — «что со мной творится? Я люблю его, я люблю его.»

Она не могла смотреть на него, когда он вернулся. Хотела остаться наедине с этим чудесным существом, которое захватило её тело, и подчинить его себе.

Он стоял у двери, стекая дождём, его чёрные волосы слиплись в спутанную массу вокруг лица. Ничего не было видно, кроме его налитых кровью чёрных глаз, дико таращившихся. Грудь его вздымалась, когда он икал. Потом он пошёл, спотыкаясь, в свою комнату, сорвал с себя одежду и упал на кровать. Через мгновение он уже крепко спал. Его страсть умерла и оставила его беспомощным, как смерть, ибо зимой всё умирает, что живёт летом.

Но даже зимой утро приносит жизнь и движение. Это славное движение для сильных — это зимнее движение жизни в Инвераре. Оно заставляет тело чувствовать себя чистым, а разум — сильным, словно он стянут стальными планками. Но для слабых — телом или разумом — это пытка. Солнце взошло на востоке, тусклое и кислое, с вуалью на лице. Оно снова зашло на западе, не согрев землю. Птицы молчали, прячась в своих норах, или улетели на материк через море, сидя на мачтах кораблей, высматривая юг и солнце. Море вздымалось. Иногда оно отдыхало, зелёное и болезненное, между двумя битвами. И ветер стонал, когда море отдыхало.

Повсюду в Инвераре была смерть — на земле и над ней. Люди ходили, закутанные в тяжёлый фриз, разговаривая тихими голосами. По ночам они сидели в подпольных кабаках и у своих очагов, рассказывая истории о кораблекрушениях, утопленниках и смерти. Даже грех бежал, ибо грех рождается от томной страсти лета и от холодных, шершавых бризов весны.

Крошка Мэри, с душой, сильной, как свирепая душа зимы, была счастлива. Она нашла мужчину, которого могла любить. Он отверг её. Да что с того? Так и море отвергает зимой, ласкает весной и любит летом. Да что с того? Она пела, доя корову по утрам. Она пела, идя к деревенскому колодцу за водой. Крестьянки замечали её радость и начинали шептаться между собой, тыча в неё пальцами. «О, жена Рыжего Джона, — говорили они ей с притворной тревогой и злым блеском в глазах, — что за человек, который снял комнату в твоём доме?» «Говорят, он сошёл с ума от войны; берегись его», — шептала другая. «Какой красивый! Он хорошо с тобой разговаривает?» — шептала третья. И все они смеялись. А Крошка Мэри, не обращая внимания на их болтовню, запрокидывала голову и смеялась, её горло надувалось, как горло поющего дрозда. Её муж начал боязливо посматривать на неё и говорить себе: «Что стало с этой женщиной? Эх, Рыжий Джон, что с ней стало?»

Для Чужака те дни были пыткой. После они остались лишь как размытое пятно в его памяти, то размытое пятно, которое встаёт перед разумом, когда пары хлороформа вдыхаются через ноздри, словно горы надвигаются, чтобы раздавить жизнь, с громкими, внушающими ужас звуками. По утрам он бродил по утёсу, нависающему над Холмом Судьбы. Его фигура сгорбилась. Голова вжалась в плечи.

Губы его были сжаты. На лице — такое хмурое выражение, что люди пугались, увидев его. Часто маленькие мальчишки из деревни подглядывали за ним сквозь щели в каменной ограде, что тянется вдоль утёса. Но матери утаскивали их прочь, приговаривая: «Господи, помилуй нас. Проклятие лежит на его душе. Отец Шеннон, дай Бог ему здоровья, бедняге, таким же был после того, как его расстригли.»

Потом пришла ещё одна страшная ночная буря. Норвежский барк разбился о мыс Кром, и весь экипаж утонул. Овец и коз побросало на утёсах. Хмурое утро застало крестьян Рурука спорящими на берегу, по горло в огромных бурунах, хватающими доски и мачты разбитого корабля. Чужак смотрел на них в ужасе — живые грабят дом мёртвых. Потом зашагал на восток, к утёсам. Ночная буря всё ещё свирепствовала. Солёные брызги проносились мимо, поднимаясь от моря на двести футов одним лёгким прыжком. Грохочущие волны катились внизу, словно обезумев. Катились весело, наступая, отступая, вздымаясь и падая в ритме оркестра. Их безумие охватило и его. Он ходил взад-вперёд по утёсу, упиваясь им. Море и ветер были безумны, и он чувствовал, что тоже безумствует вместе с ними. Они совершали самоубийство в своём безумии. Так сделает и он. Но как только эта мысль пришла, он испугался. Когда он смотрел вниз сквозь брызги на белую пену на тёмных вздымающихся брюшах моря, ему казалось, что они скалят зубы на него. И он бежал обратно в хижину.

Он заперся в своей комнате на весь день, лёжа на спине на кровати и глядя в потолок. Крошка Мэри звала его на обед, но он огрызнулся, чтобы оставила его в покое. А когда начало темнеть, вышел из дома и пошёл в подпольный кабак Даррейна на восточном конце деревни. Кухня Даррейна в ту ночь была пуста. Все люди были на берегу, спасая обломки норвежского корабля. Он сел в углу у огня и пил стакан за стаканом потин. Жена Даррейна, любопытная и языкастая баба, пыталась втянуть его в разговор, спрашивая, что он думает о женщинах Рурука. Он не отвечал, но она продолжала болтать, как это делают женщины.

Она уже говорила: «И верно, это рука Божья…» — когда Чужак швырнул свой стакан в огонь и вскочил на ноги.

«Чтоб дьявол пожрал и тебя, и Бога», — заорал он, пенясь от ярости. Женщина завизжала, а он заплясал по комнате, крича: «Да, к чёрту Бога. К чёрту Его, говорю. Что вы знаете об этом дураке?» Потом вылетел из дома и зашатался по тропинке к Красному Джону, выкрикивая проклятия. Крошка Мэри выбежала навстречу и втащила его в дом.

Группа женщин собралась у ворот двора Рыжего Джона, прислушиваясь к звукам ссоры, доносившимся из дома.

«Господи, спаси нас, это убийство», — сказала одна.

«Пусть кто-нибудь сходит на берег за мужчинами», — сказала другая.

Тут Рыжий Джон вылетел из хижины, лоб его кровоточил от длинного пореза, шедшего от правого глаза к правому виску. Женщины взвизгнули и столпились вокруг него.

«Что с тобой случилось?» — ахнули они.

Рыжий Джон стоял несколько мгновений, захлёбываясь словами и размахивая руками в воздухе.

«Полиция, полиция, — заорал он. — Сын несчастья пришёл богохульствовать, я попытался выгнать его из дома, а распутница, которую я украсил кольцом, дала мне это. Полиция, полиция». И он бросился к своему пони. Он бешено скакал в Килмуррадж за полицией, но, проезжая мимо дома учителя, испугался. Слез с пони и отпустил его брести домой одному. Потом пошёл через утёсы к подпольному кабаку Бранигана в Килмиллике. Там он провёл ночь, пьянствуя. Первые серые полосы рассвета начали освещать утёсы вокруг Рурука, когда он прокрался в свою хижину и сел у кровати, дрожа. Он слышал, как его жена напевает в комнате Чужака, словно убаюкивая ребёнка.

«Хо-ва, хо-ва, моя кровь, белая любовь моего сердца. Хо-ва, хо-ва, сияющий камень радости. Хо-ва».

Он слушал, разинув рот.

«Ха, — сказал он со страхом, прижимая руку к белой повязке, покрывавшей рану, — он наложил на неё заклятие. Так и есть». Поспешно сунул овсяную лепёшку в тряпку и вышел из хижины искать обломки.

Чужак проспал весь день. Это был его первый освежающий сон с тех пор, как он приехал в Инверару. Крошка Мэри бесшумно двигалась по хижине. Время от времени она останавливалась у двери и тоскливо смотрела в сторону материка. Она видела его вдали, когда туман рассеивался, разгоняемый бризами, что налетали порывами над зелёным морем. Она заходила в затемнённую комнату, где он лежал, и смотрела на его лицо — нежное и детское во сне. Однажды она наклонилась и коснулась губами его волос и лба.

Спящий Чужак увидел сон, будто фея коснулась его. Он долго видел во сне красивых женщин с розами, вплетёнными в чёрные волосы, целующих его губы. Потом проснулся и увидел лишь крестьянку, стоявшую у его кровати. Сознание своей деградации хлынуло обратно. Он проглотил чашку горячего чая, оделся и вышел. Ночь опускалась в густом тумане, окрасившем всё в бледно-голубой цвет. Он чувствовал сухость в горле.

«Ад, — сказал он, — мне нужно найти, с кем поговорить. Ужасно быть одному среди деревенщины, которая только таращит глаза, когда с ней говоришь. Что я здесь забыл». Но, шагая по мокрой дороге, с полами клеёнчатого плаща, влажно шлёпающими по ногам, он содрогнулся при мысли о том, чтобы остаться в Дублине «среди стольких людей, которым на всё наплевать». Он видел тот вечер, когда пришёл к доктору Маккарти и сказал, что не может спать. «Эй, парень, не спишь, да?» — крикнул Маккарти, его жирный живот пыхтел туда-сюда, пока он расхаживал по коврику у камина. «Говоришь, работаешь в библиотеке. Нравится работа?» «Ненавижу её». «Деньги остались?» «Около двухсот». «Ну так проваливай из Дублина, к чёрту. Поезжай на запад и лови рыбу. Больше пользы будет, чем книги каталогизировать. Беги отсюда, живей». Трамваи гудели в его ушах тем вечером, когда он мчался прочь от доктора, громче, чем артиллерийская канонада. Он едва дышал спокойно, пока не выехал с вокзала Бродстоун на следующее утро. А теперь…

Провались я, если вернусь, — пробормотал он. — Однажды я брошусь с того утёса и покончу со всем. Клянусь всеми богами, брошусь. Вот увидите.»

Потом, подходя к кабаку Джона Кармоди на перекрёстке над пляжем у Коилнамана, услышал звуки музыки. Замер посреди дороги и стал слушать.

Спустилась ночь. Было горько холодно, но ветра не было. Ветер заглушал сырой туман, надвигавшийся, как великая напасть, с гор материка на севере. Тускло виднелись огни кабака — приземистого одноэтажного бетонного здания на склоне, чуть в стороне от дороги. Джон Кармоди построил его годом раньше. Оно выглядело так же неуместно в этих краях, как электрические железные дороги на Ниагарском водопаде. И сквозь его окна неслись звуки дикой музыки. Музыка действовала на Чужака особым образом. Музыка любого рода всегда сводила его с ума — грустным, счастливым безумием. Она действовала на него в кишках. Часто он плакал от печали мыслей, которые она рождала в нём. В другое время она заставляла его хотеть убивать. Сейчас, слушая грубое бреньканье аккордеона, он был охвачен экстазом печали.

Он пошёл к дому тропинкой по утоптанной траве, избегая дороги, чтобы не потерять звук музыки. Споткнулся о пустую бочку и навалился на дверь. Музыка оборвалась. Кто-то вскочил внутри и крикнул: «Бог с тобой». Потом дверь открылась, и он вошёл в кухню.

Кухня занимала половину дома. Справа в перегородке было прорезано окно-прилавок, а за перегородкой — комната, уставленная полками с тёмно-коричневыми и зелёными бутылками. Несколько бочек были задвинуты вглубь, их круглые днища торчали над прилавком. На прилавок облокотился Джон Кармоди с трубкой в зубах, а его жена за его спиной вытирала пивную кружку. Вокруг огня на очаге и на деревянных скамьях у стены сидело несколько крестьян, пивших и куривших. Двое из них танцевали, когда вошёл Чужак. Другая кучка слушала, как Джон Кармоди рассуждает о политике. Ибо этот достойный человек, хотя ему уже было под сорок и он стал, по собственным словам, «буржуем» (слово, которое крестьяне понимали как «враг Божий»), всё ещё любил проповедовать социализм, когда бывал в хорошем настроении и слегка навеселе.

«Я заставлю вас, парни, пить из корыта, — говорил он, — если не возьмётесь за ум и не организуетесь, чтобы обобществить землю и промышленность, и не покончите со священниками.»

А люди просто думали, что он безобидный бедняга и добрая душа.

Наступила тишина, когда вошёл Чужак.

«Кто это такой?» — спросил Джон Кармоди у мужчины, стоявшего рядом.

Мужчина наклонился и прошептал Кармоди на ухо:

«Это жилец Рыжего Джона. Говорят, у него не все дома. Мы зовём его Чужак.»

«Да отстань, дурак, — сказал Кармоди. — Я про него слышал. Если бы вы, парни, были такими же чокнутыми, как он, вы бы не были такими чёртовыми дураками, какие есть.»

Он громко кашлянул, шагнул в кухню и подошёл к Чужаку, сидевшему на скамье у задней двери.

«Слушай, — крикнул он громким, сердечным голосом, — я до смерти рад видеть живого человека в моём доме. Давай руку, Чужак. Ты должен выпить со мной.»

Как только крестьяне увидели, что Кармоди приветствует Чужака, они переглянулись и зашептали: «Наверное, он всё-таки в своём уме.»

Ибо миссис Даррейн разнесла историю прошлой ночи, и с той быстротой, с какой крестьяне верят в дурное про каждого, как бы нелепа ни была история, все они решили, что Чужак одержим бесом. Музыка снова заиграла, и оборванный рыбак с грязной чёрной бородой поднялся, чтобы сплясать хорнпайп. Он неуклюже сделал несколько оборотов, но был так пьян, что, пытаясь хлопнуть в ладоши под коленом левой ноги, пошатнулся назад и шлёпнулся задом в кадку у задней двери.

«О, ты, бог всякого зла!» — простонал он печально, под рёв хохота.

Чужак, сидевший рядом с Кармоди на скамье, смеялся так же громко, как остальные. Он чувствовал странную радость от общения с этими людьми. Они казались ему настоящими. Он чувствовал ту радость, которую чувствует дурной парень, возвращаясь в кабак после вечера в приличном, скучном обществе респектабельного дома. И особенно его тянуло к Кармоди. Он пил дрянной бренди, который ему предлагали, и почему-то он казался вкуснее всего, что он когда-либо пил. Кармоди начал быстро рассказывать о Соединённых Штатах, где провёл десять лет своей молодости.

«Великая страна. Никаких ваших чёртовых суеверий.»

Чужак почувствовал, как на него наползает ощущение свободы. Кармоди был откровенным бродягой, изгнанным из общества, как и он сам, воюющим с миром. Он был родственной душой. «Ха-ха, — подумал он, — это была бы великая жизнь — болтаться по Инвераре, пить и разговаривать с Кармоди, наслаждаться, предаваться, без всяких мыслей о мире снаружи, просто жить как свинья. Это была бы месть миру. Это было бы гораздо лучше, чем убить себя. Если он будет мёртв, он не сможет ничего чувствовать, тогда как живым его жизнь будет постоянным оскорблением цивилизации.»

Цивилизация? Проклятая трясина, что засасывала всё хорошее в своё чрево! Марево, что манит молодость обещаниями, которым суждено не сбыться! Верно. Вот оно, идеальное дело. Встретить нескольких таких парней, как Кармоди, пить с ними и глумиться над миром вместе с ними, громко смеяться, чтобы обмануть черноту в собственной душе. Он будет изнашивать своё тело, пока эта проклятая штуковина не развалится. Он израсходует каждую унцию его в диком разврате.
Он чувствовал, что пьянеет, и радовался. Впервые с приезда в Инверару он почувствовал пьяную свободу. Виски, который он пил в подпольном кабаке, только одурманивал его. Компания не давала ему напиться. А разговаривая с таким, как Кармоди, он мог напиться. Он схватил Кармоди за руку. Кармоди повернул к нему своё длинное, бронзовое, мускулистое лицо.

— Я рад, что встретил тебя, — сказал он, — я извёлся без того, с кем можно поговорить.

Кармоди собрался было ответить, когда кто-то споткнулся о бочку у двери. Раздалась громкая ругань.

— Ещё один свалился, — крикнул крестьянин.

— Чтоб вас, Михаилин Грилиш, — заорал Кармоди, — разве я не велел тебе убрать эту... эту бочку?

— Эй, эй, — донёсся голос, — откройте дверь. Я руки своей не вижу.

Кто-то поднял засов, и мужчина ввалился в кухню, выставив вперёд левую руку. Как только он оказался в доме, он заговорил и не замолкал. Голос его звучал громко и отчётливо. Он размахивал обеими руками и откидывал голову рывком, как собака, трясущая крысу. Он снял шапку, и лысый лоб его блестел на свету. Бугры на белой коже у висков отчётливо выступали. Серые кустистые брови дёргались. Щёки были кроваво-красные, с узкими синими прожилками, проступавшими сквозь них. Нос длинный и прямой. Переносица острая, как хребет тощей лошади. Он носил густую серую бороду, выбритую на обеих губах. Подбородок краснел сквозь бороду, и посередине его была ямочка. Голубые глаза блестели, как ярко-синяя пыль, что светится в граните. Серые брюки облегали его тонкие ноги, и видно было, как левая нога выгнута наружу ниже колена. Чёрный пиджак висел на нём свободно.

Кто-то хочет меня убить», — крикнул он, и голубые глаза его свирепо обшарили всех вокруг. Но все смеялись. Тогда и он раскрыл рот и засмеялся. В верхней челюсти у него было всего пять зубов, разбросанных в беспорядке.

— Прошу простить меня, мистер О'Дейли, — сказал Кармоди, подходя к нему. — Я велел этому дураку Михаилину…

— Всё в порядке, мой хороший, всё в порядке. Добрый вечер, — сказал он, увидев Чужака. — Я слышал, ты остановился у Рыжего Джона. Я хотел зайти к тебе. Ну-ка, шевелись, Кармоди, и неси бутылку в гостиную. И стакан себе захвати.

— Бутылку того лучшего бренди, Мэри, — крикнул Кармоди жене, почтительно идя вперёд, чтобы открыть дверь гостиной. Он поставил стулья перед камином в гостиной и предложил гостям сесть, подтягивая свои американские брюки на талии и сплёвывая на ладони, как трактирщик из нью-йоркской забегаловки. Его огромная фигура возвышалась над двумя мужчинами среднего роста, как фигура преторианца, охраняющего цезаря.

— Позвольте представить… — начал он.

— Я всегда представляю себя сам, — перебил О'Дейли, откидываясь назад и закидывая обе ноги на каминную полку, так что его стул встал на задние ножки. — Моё имя — Мэтью О'Дейли из Лизамука, графство Слайго.

Он выпятил грудь, когда говорил, и глаза его сверкнули. Он сделал жест левой рукой перед лицом, а потом провёл ею вдоль левой голени, поворачиваясь к Чужаку, и глаза его сверкали вызывающе, словно он бросал Чужаку вызов усомниться в его личности. Запястье над его рукой казалось сделанным исключительно из квадратной плоской кости, покрытой белой волосатой кожей. На самом деле и всё его тело казалось сделанным из одной гибкого кости, как стальной меч.

Чужак поморщился и моргнул, не выдержав этого внезапного пристального взгляда. Прошло некоторое время, прежде чем он собрался назвать своё имя. Вдруг ему пришло в голову, что он стыдится своего имени, своего происхождения, что его отец был захудалым школьным учителем, что он сам — неудачник и трус.

— Моё имя — Фергус О'Коннор из Эшкрага, — произнёс он с напускной манерностью.

— Хе, — сказал О'Дейли. Потом издал звук в глубине гортани, как человек, погоняющий лошадь.

— Клянусь Христом, ты должно быть сын Джона О'Коннора, школьного учителя. Чёрт побери мою душу, эта собачья попадья плохо с ним обошлась. Давай руку.

Лицо Кармоди просияло, услышав, как О'Дейли ругает священника, и он ударил себя кулаком в грудь и смеялся так, что зубы, казалось, вот-вот выпадут. Он ненавидел священников как врагов «всех, кто умеет думать».

— Пейте, — сказал он, протягивая им стаканы с подноса, который принесли. — Вы двое будете пить на мой счёт сегодня. Редко когда трое мужчин —

Но О'Дейли снова перебил его и начал говорить с неистовой скоростью, обличая приходского священника, доктора, окружного инспектора полиции и всех знатных людей Инверары как негодяев худшего сорта, бесчеловечных мошенников, подлых типов и людей, чьё происхождение под сомнением.

— С тех пор как новое правительство пришло к власти, Кармоди, — кричал он, — страна пошла ко дну.

Чужак выпил свой бренди и почувствовал, как кровь приливает к голове. Вдруг он начал терять контроль над всем. Стал вызывающим и агрессивным. Включился в разговор и начал хвастаться на свой счёт, хвастаться своей прошлой жизнью, которой час назад смертельно стыдился. Кармоди тоже начал хвастаться, но О'Дейли хвастал громче всех. Никто из троих не слушал других. Только обрывки их разговора поднимались над общим шумом, среди звона стаканов и бульканья бренди, льющегося из бутылки. Казалось, что все трое провели всю жизнь, сражаясь, выпивая и разбивая женские сердца. О'Дейли провёл больше ночей своих шестидесяти лет в сапогах, чем без них. Он выпил больше виски, «чем теперь делают на всех винокурнях». Он сломал человеку руку в двух местах простым поворотом запястья. Он объездил всю Ирландию и знал каждого епископа, политика, владельца скаковых лошадей и атлета. Иными словами, он знал всех, кого в Ирландии хотят знать. Кармоди не отставал. На самом деле, он однажды, оказывается, выставлял свою кандидатуру в американский Конгресс от социалистов. Его знали по всему американскому континенту как меткого стрелка, и любовных историй у него было больше, чем он мог сосчитать. Чужак был одним из самых одарённых и подающих надежды гениев в Европе до войны, пока выпивка и женщины не свалили его.

Потом они стали слегка сентиментальными. Чужак чувствовал, что наслаждается, как никогда раньше. Он продолжал громко смеяться без всякой причины. Он был уверен, что будет счастливо жить вечно в Инвераре в этом обществе. Вдруг смерть показалась ему угрозой, которую надо избегать.

— Эй, — икнул он, наклоняясь к О'Дейли, — что ты думаешь о том свете?

О'Дейли снова издал звук, словно погонял лошадь.

— Слушай, — сказал он, — только молодые могут позволить себе тратить время на размышления о том свете. Насколько я знаю, этот свет слишком короток, и Кармоди не так уж часто потчует нас бесплатным бренди. Пьём за жизнь, а тот свет к чёрту. Давайте споем перед уходом.

Распалённые и одуревшие от выпивки, они затянули какую-то нелепую песню вразнобой. Не успели закончить первый куплет, как каждый уже пел своё. Тут Кармоди вдруг уронил голову на стол и захрапел. О'Дейли тряс его, пытаясь разбудить. Кармоди поднял голову и пробормотал:

— Заходите сюда каждый вечер… поговорим о Карле Марксе. — И снова отключился.

— Чёрт побери мою душу, — сказал О'Дейли, — что это за тип такой, Маркс, о котором он всё талдычит? Должно быть, должен ему денег. Скупые ребята эти кабатчики, между нами говоря. Поехали ко мне, пусть спит.

Они вдвоём забрались в лёгкую повозку О'Дейли, которая ждала во дворе. Выносливый горный пони, не обращая внимания на промозглый туман, уже два-три часа спокойно жевал здесь дрянное сено. Поехали через деревню. О'Дейли объяснил, что заезжал в Килмуррадж на заседание местного суда.

— Это новое правительство назначило меня мировым судьёй, — кричал он. Потом снова начал обличать всех подряд и жестокость злой судьбы, что преследовала его и его род поколениями. Он яростно стегал кобылу, говоря это, но шкура у кобылы была, видимо, такая же жёсткая, как у него самого, — она и шага не изменила. — Приходится мне жить вон там, в маленьком коттедже, с дочерью и старухой, которая присматривает за хозяйством. Она уж слишком стара, чтобы даже спать с ней. А дочь моя вынуждена учить этих сорванцов в школе, чтобы прокормиться. Всем теперь приходится работать, чтобы прокормиться. Мир переменился. Вот так-то. Помню, в мои времена… Клянусь богом, дочь моя — жалкое подобие женщины по сравнению с её матерью. В мои времена они были такими же дикими, как мужчины, сильными, дородными бабами. Ах, ну да… — И он пустился рассказывать истории о своей молодости и славе своих предков, истории, которые по большей части были выдумкой, ибо времена, когда О'Дейли из Лизамука были важными людьми, были слишком далеки, чтобы кто-нибудь их помнил.

Холодный туман рассеивал хмельную бодрость в голове Чужака. Им снова овладела меланхолия и недовольство. Он начал завидовать силе О'Дейли, его хладнокровию и крепким нервам.

«Ах, — сказал он себе, — у него нет ума. Вот в чём дело». И проклял Бога за то, что тот наделил его сильным умом, пока не вспомнил, что никакого Бога нет, и впал в ещё большее уныние, потому что некого было винить в его печали. Тогда, чтобы облегчить накопившуюся тоску, он начал рассказывать О'Дейли о своих бедах, но О'Дейли не слушал. Он постоянно перебивал своими воспоминаниями.

— Молодой ты еще, — говорил он, — и не понимаешь мира. Вот в мои времена парни ничего не боялись. Даже чёрта в аду. Это что, та жалкая война, о которой ты толкуешь? Да это были петушиные бои по сравнению с тем, что я видел в своей молодости.

Они подъехали к коттеджу О'Дейли. Чужак, раздражённый тем, что О'Дейли не хочет его пожалеть, хотел сразу ехать домой, но О'Дейли и слышать не хотел. Он стоял посреди дороги, одной рукой держа вожжи, другой — сжав плечо Чужака.

— Видишь этот мой дом, — орал он во всё горло. — Вот в какой халупе живёт О'Дейли! Чёрт побери мою душу, да мир пошёл ко дну. Слушай меня, — он тяжело дышал и хрипел, — слушай меня. О'Мэлли жили здесь в старые времена. А где они теперь? Ушли в ад. Ушли и забыты. Нет от них и следа. Последний из них, чтоб его, были, слышал я, у него странные мысли в голове; сбежал в Америку с вертихвосткой, девчонкой. И вот тебе. Подожди тут, пока я поставлю кобылу в конюшню.

Чужак стоял, прислонившись к воротам, ведущим к коттеджу. Ему стало стыдно, что час назад он был привязан к жизни. Он чувствовал себя так, как чувствует монах после того, как его соблазнила женщина. Мрак снова собрался вокруг его души. «Я выставил себя дураком», — пробормотал он.

Туман, казалось, прилипал к его скулам, как сосульки. Ему хотелось убежать, но не было сил даже решиться на что-либо. Желудок его стал твёрдым, как шар. Он лишил его всякой энергии. Слабость проползала по кончикам пальцев рук и ног. Тут подошёл О'Дейли, громко дыша. Чужаку казалось, что он мог бы убить этого человека за одно только то, что тот так громко дышит.

— Заходи, — буркнул О'Дейли. — Только шумите поменьше, — добавил он. — Не хочу будить Кэтлин. Бедной девушке утром идти в эту проклятую школу. Срам и позор этого меня убивают.

Они крадущись, на цыпочках, поднялись по тропинке и вошли в кухню через заднюю дверь. О'Дейли немного шатался. Он зажёг свечу и поставил её на стол посреди комнаты. Потом откуда-то достал бутылку и две пустые чашки без ручек. Они снова принялись пить. О'Дейли впал в сентиментальность, плача о падшей славе своего рода. Чужаку вдруг стало страшно — страшно О'Дейли, страшно тёмной кухни с тусклой мигающей свечой посреди, как предостережение смерти, страшно тёмной безмолвной ночи снаружи, откуда доносился звук моря. Он пил торопливо, но выпивка, казалось, бессильно испарялась в горле. На вкус как вода. Странные тени начали собираться перед глазами. Он вздрагивал от каждого звука. Он не видел О'Дейли, но слышал его дрожащий голос. Море, катящееся на пляж у Коилнамана, напоминало ему плакальщиц на поминках над мёртвыми телами. Словно слышишь, как закипает горшок за миллион миль. А к югу, у утёсов, оно звучало, как огромная тяжесть, стремительно падающая в глубокую пещеру. Тут он вскочил на ноги, услышав, как О'Дейли захрапел.

Он слушал целую минуту, дыша тихо, совершенно неподвижный. В эту минуту ему казалось, что он чистая душа, которую судят злые демоны. Потом рот его раскрылся, когда картина ночи, когда его засыпало снарядом во Франции, вспыхнула перед глазами. Баклан печально крикнул, пролетая над домом. Слышен был свист крыльев. Потом его правое колено задрожало. Левая нога начала отбивать дробь. Он нагнулся, осторожно пытаясь удержать её.

— Держись, — пробормотал он, пытаясь рассмеяться.

Потом всё его тело задрожало. Капли холодного пота выступили на лбу и шее. С руганью он выбросил руки и бросился к двери. Он был уверен, что умрёт, не добравшись до свежего воздуха. Круглый шар в желудке душил его.

Ночной воздух привёл его в чувство. Он засмеялся над своими страхами. Выпрямился, выйдя на дорогу, и сказал: «Тьфу, я в порядке». Но в этот момент поднялся вдруг ветер. Шквал налетел с юга, через утёсы. Нахлынул внезапно. Он ахнул, и глаза его выкатились. Когда он бросился бежать сломя голову, фантастические видения толпами хлынули в его разум. Он видел миллионы умирающих людей, миры, разваливающиеся на части, континенты, швыряемые в воздух, а сам он блуждал среди хаоса, единственный живой атом в разрушенной вселенной. Он бежал быстрее, пытаясь убежать от видений, но они преследовали его, теснясь друг на друга, — крики раненых, вопли проклятых, трупы, сложенные в горы, народы, бредущие через пустыни, пропасти, открывающиеся повсюду, оскаленные черти, дикие звери с окровавленными челюстями, мечущиеся туда-сюда в тёмных лесах, мириады людей, говорящих на странных языках, жестикулирующих, яростно кричащих, вопли женщин, тела детей, нанизанные на копья. Надо всем этим — грохот орудий, миллионы орудий, нарастающий и спадающий, перемешивающийся. Их звук был как поток водяной мельницы. Это была прекрасная музыка, которая очаровывала его и заставляла хотеть убивать. Потом музыка смолкла, и вернулись ужасные призраки. Теперь это были голые оскаленные черепа и тошнотворные запахи. Его тело поднималось в пространство и улетало, направляясь к луне. Но к желудку был привязан огромный груз, который тянул его назад. Его мозг начал расширяться. Он покрыл землю, потом вселенную, а потом лопнул, причиняя боль лбу.

Он упал на дверь хижины Рыжего Джона. Он был без сознания, когда Крошка Мэри бросилась ему на шею. Безумие, безумие, безумие, что такое безумие?

2

В Роруке зима спит в своих глубинах. Но это тревожный сон, печальный, усталый, полный кошмаров. Это сон блудницы, которая прячется от разрушений, что она навлекла.

После месяца штормов и ярости море, пенясь у Холма Судьбы, лижет его серое подножие, как лев свои раны. Оно простиралось на лиги, белое от пены, местами окрашенное обломками и массами блуждающих водорослей, досками, тиной и мертвыми телами птиц. Рассеянные среди скал к северу, вдоль берега у Рорука, где утес спадал в длинный неровный бастион из огромных валунов, лежало еще больше обломков. Говорили, что три изуродованных трупа видели, запутавшимися среди камней у Мыса Фирболга. Шон Мор, увидевший их, бежал в страхе, и когда деревенские пришли, их снова смыло приливом. Еще дальше на север, как раз к югу от места, где воды севера и юга соединялись, чтобы течь на восток, где стремительное течение, казалось, втягивало волны вниз, в какую-то пещеру в глубинах, лежали на камне три лошади, лежа на боку, их жесткие ноги вытянуты, лишенные шерсти, животы раздуты, ноздри полны песка.

Люди боялись отдыхающего, желчного моря, как солдат боится тишины орудий в промежутке между двумя сражениями. Когда оно бушевало, взметенное ветром, оно являло свою мощь, но теперь огромные когти его валов были скрыты под его пеной. И они могли вырваться в любой момент. Море могло внезапно подняться далеко на западе и прийти, возвышаясь, каждый раздвоенный гребень волны — магнит, который втягивал море перед собой в свою полую грудь, пока Риф Гигантов не обнажался на милю, и скользкие насекомые, цепляющиеся к его спине, не замирали, задыхаясь, глядя на устрашающее небо, прежде чем отступающее море снова не окутывало их в привычную тьму. Ибо битва не так страшна, как ожидание ее, и меч не так ужасен, как огонь в глазу, что направляет его. Так крестьяне боялись моря, и, боясь его, благословляли его как свою щедрую мать, которая крушила корабли вдали, чтобы дать им доски и бочки масла, манильские веревки и тюки хлопка. Они бродили по берегам и среди валунов под Холмом Судьбы, ища обломки.

Днем солнце светило приступами на Рорук, нехотя поднимаясь над высоким утесом Крепости Коилнамана. Его тени мерцали сквозь туман и сквозь облака, что преследовали его. Ночью изморозь покрывала землю, въедаясь в раны, что нанес ветер. Дикими, звездными были те ночи в Инвераре. Мальчики в рубашках, дрожа, сидели у окон, боясь спать из-за странных звуков обрушивающихся волн, что доносились из Колодца. Фонтана, где, говорили, русалки плачут по потерянным возлюбленным, расчесывая свои длинные золотые волосы, окуная гребни в черную соль, что капала с потолка их пещеры в Пурпурный Пруд внизу. Дикими, звездными ночами, когда люди видят сны о смерти и безмолвии, наблюдая за дрожащей луной, бегущей сквозь исцарапанное небо. Смерть, смерть, смерть, и унылые ветры, дующие вокруг замерзших мертвых сердец, что когда-то бились от любви. Инверара зимой — это остров смерти, остров побежденных народов, пришедших сюда сквозь века через море, преследуемые врагами. Их дети сидят на утесах, мечтая о прошлом своих отцов, мечтая о море, о ветре, о луне, о звездах, о разбросанных остатках армии, об остатках пира, съеденного собаками, о крушении безумной амбиции.

    Чужак в хижине Рыжего Джона лежал при смерти. Он упал на руки Крошкой Мэри, когда она открыла дверь, разбуженная шумом его падения.

— Ах, Матерь Божия, — выдохнула она, увидев его белое лицо с волосами, слипшимися от дождя, словно он был мертв. Она подняла его на своих сильных руках, как ребенка, и побежала с ним задыхаясь, в его комнату. Бросив его на кровать, она дико провела руками по его телу, ища в нем жизнь. И когда она почувствовала, как бьется его сердце, она подняла руки к небу и поблагодарила Бога, и заплакала от радости. Она уложила его и натирала его конечности скипидаром. Потом она завернула его в одеяла и села, подложив руку ему под голову, наблюдая, пока он не придет в сознание.

Только занялась заря. Рыжий Джон встал и пришел на кухню босиком.

— Где этот… — начал он, когда увидел свою жену сквозь открытую дверь комнаты Чужака, её руки обнимали шею Чужака, её щека прижата к его губам. Его маленькие глаза сузились, и он сжал кулаки. Он подкрался к двери и, заглянув внутрь, злобно ухмыльнулся. «Ха, теперь я тебя поймал, прелюбодейка», — прошипел он. Но когда она посмотрела на него, он в страхе отступил назад. В её взгляде не было ни страха, ни стыда, ни гнева. В её глазах была печаль, отдаленная тень, словно она больше не осознавала свою связь с ним как жена, словно его память умерла и была забыта в её страхе за своего возлюбленного, который был болен.

Рыжий Джон закрыл дверь и держался за щеколду обеими руками, чтобы не смотреть в её глаза. Его суеверный ум подумал, что она сошла с ума или что её «увели феи», точно так же, как Сару Халлоран несколькими годами ранее. Морской змей посмотрел на неё, когда она стирала мешки в пруду под Холмом Судьбы, и с тех пор она сидела там целыми днями, наблюдая за местом, где исчез змей, пока однажды, рвя на себе волосы, она не бросилась головой вниз со скалы. Так верили в Роруке, ибо кто мог не верить в магию у этого унылого моря зимой, слушая его стоны по ночам?

Рыжий Джон побежал к очагу, когда услышал, что его жена идет к двери.

— Беги за доктором, Рыжий Джон, — сказала она.

Её голос был так же нежен, как голос матери, говорящей со своим первенцем. Это был первый раз, когда он услышал, как она говорит с ним нежно с тех пор, как они поженились. И снова вернулась к Чужаку, не дожидаясь его ответа. Она чувствовала в себе силу, которая заставила бы целую армию подчиниться её приказу.

Рыжий Джон стоял у очага в рубашке, босиком, почёсывая бедро. В нём боролись два порыва — страх и ревность: страх перед тем взглядом, что он увидел в её глазах, и безумная ревность к тому, как она сидит, обняв руками шею Чужака, прижавшись щекой к его губам.

— Пусть сдохнет, ублюдок, — пробормотал он.

Но снова всплыла в памяти Сара Халлоран и призрак, которого он сам видел у Монашеского Колодца, возвращаясь однажды ночью из Килмурраджа. Он сидел у огня, обхватив подмышки, и так перепугался, что жена его заколдована, что не мог пошевелиться. Он даже не услышал, как она налетела на него из комнаты, пока её рука не вцепилась ему в волосы и она не прошипела ему в ухо:

— Быстро веди доктора, а не то размозжу тебе башку.

— Не бей, женщина, — заныл он. Иду.

Она смотрела, как он одевается и выходит из хижины за пони. Скоро он уже скакал вниз по каменистой тропе через деревню, на дорогу к Килмурраджу, размахивая концами повода над головой и оря на кобылу как сумасшедший. Крошка Мэри стояла у двери, слушая замирающий стук копыт, и её пробирала дрожь.

— О, жестокий Боже, не забирай его у меня, — вскричала она, сжав горло.

Звук скачущих копыт наводил её на мысль о смерти возлюбленного. Этот звук — предвестник смерти в Инвераре зимой, слышимый на заре или в глухую полночь, когда море всегда пожирает кого-нибудь или калечит, и лошади несутся галопом в Килмуррадж с пеной на боках, торопясь за доктором и священником. Женщины бросаются к окнам в одних рубахах и шепчут: «Господь между нами и всяким злом — кто утонул, кто ранен?»

Потом она закрыла дверь и на цыпочках подошла к кровати Чужака, оглядываясь по сторонам, словно собиралась совершить постыдный грех. Она достала из-за пазухи амулет. Её мать дала ей его в день свадьбы. Он переходил в семье её матери из поколения в поколение. Все женщины по материнской линии отдавали свою любовь свободно и были суеверны, как все женщины, которые ничего не просят у мира и за это презираемы. Она положила амулет на кровать. Наполнила чашу водой и поставила её на стул у изголовья. Потом прижала амулет к сердцу и поцеловала. Это был плоский квадратный кусок желтоватого камня, покрытый надписями, якобы начертанными огамом Краомб, древним друидическим письмом. Мать рассказывала ей, что сам амулет когда-то был подарен принцессе фир болгов воином туата де дананн в плату за её любовь, и что он обладает силой спасти возлюбленного своей владелицы от смерти или козней дьявола. И кто знает? Одно так же верно, как и другое, и ничто не разумно. Все мужчины и женщины сами лепят себе богов, и все они всемогущи.

Трижды она окунала камень в воду и трижды прижимала его к губам Чужака, молясь Хрому. И, что странно, после третьего прикосновения он зашевелился, потом перевернулся на бок и открыл глаза. Она поспешно спрятала камень в маленький вышитый мешочек, висевший между грудей на шёлковом шнурке. Застёгивая лиф, она обернулась к нему и улыбнулась.

Он тоже улыбнулся, мимолетно, словно видел сон. Потом улыбка быстро сошла, как луч солнца, за которым следует дождь в сырой весенний день. Он вздрогнул. Конечности его задрожали, и он вцепился в одежду.

— Что это за шум я слышу? — вскричал он с диким взглядом.

— Это ничего, — сказала Крошка Мэри, — это прилив бьется о Зубчатый Камень. Может быть, это шумы твоих снов ты слышишь.

— Шумы моих снов? Что ты имеешь в виду? Что со мной случилось?

Она начала рассказывать. Её голос звучал звонко и сладко, совсем не так, как её обычный голос, когда она говорила с Красным Джоном. Звучание каждого слова, казалось, на мгновение застывало в воздухе после того, как она его произносила. Так казалось Чужаку. Он слушал это послезвучие, не слыша слов, которые она произносила. Его воображение, напряженное приступом, который его сковал, думало, что она — дух.

«Ха, — сказал он себе, — я не верю в духов».

Потом вдруг странное ощущение в голове, словно что-то должно щелкнуть внутри  черепа, прямо внутри. Сел в кровати, вытянул руки во всю длину. Страх охватил — что-то должно случиться. Но что? Смерть? Мысль пришла внезапно, и он закричал.

— Что такое? — вскричала Крошка Мэри, побелев от страха.

Она бросилась к нему, обхватила его за талию и прижала свое лицо к его. Он обхватил её в ответ, но его глаза блуждали по её телу, не видя её. Видение смерти было перед его глазами. Он видел свой собственный труп, лежащий окоченевшим и обнаженным. Он ждал, когда щелкнет внутри его черепа. Куда он пойдет тогда? Что там, за пределами? Он смеялся над смертью. Он говорил себе, что жаждет положить конец мукам существования. Смерть, смерть, да, смерть, но не так. А как тогда? В сапогах? В бою? Но его память, ясная и презрительная в этот страшный момент ожидания, дразнила его тем фактом, что он боялся её так же в бою. Он дрожал от страха, когда снаряды рвались рядом с ним, и ночью, когда слышал глухой звук подкопа под ногами. Христос! куда делась его философия?

— Крошка Мэри, — простонал он, — я не хочу умирать.

Когда он произнес слова «умирать», его голос поднялся почти до визга, словно он боялся даже слышать, как сам говорит о смерти.

— Ты не умрешь, — сказала она спокойно. Но прижалась к нему еще крепче, потому что ей тоже было страшно.

Она боялась не смерти, но жизни без возлюбленного. Её сильное, здоровое тело не могло представить себе смерть.

— Нет, я не умру, — сказал он, но даже произнося это, почувствовал еще больший страх. Ужас разлился по всем его конечностям, словно у него были сознательные нервные центры повсюду. Подошвы ног чесались. Ступни и голени словно протыкали быстро вонзаемыми иглами. Ему казалось, что сердце сейчас разорвется. Потом легкие начали расширяться. Горло вздулось. Глаза начали выдвигаться прямо из головы. Наступила полная остановка всех его органов. Тело окаменело. Был напряженный момент ожидания, когда же это случится, его смерть. Но как раз когда он достиг этой точки, его разум снова начал работать. Он начал работать, как часы, которые таинственно останавливаются на мгновение в ночной тишине и снова начинают идти сами собой. Мысль пронеслась в его сознании, холодная и хитрая. Она издевалась над его страхом. «Ба, — сказал он со смехом, — о чем я говорил? Принеси мне выпить!»

Пока она ушла за питьем, он лежал на спине, думая. Его разум продолжал мучить его. «Вот тебе, — говорил он. — Ты хотел умереть, но теперь, когда смерть угрожает тебе, ты боишься умереть». Он пытался это отрицать. Его тщеславие говорило, что он боится не самой смерти, а неопределенности того, что будет после нее, что он ненавидит умирать, потому что не сделал ничего из того, что мог бы сделать. «С моими способностями я мог бы… о, черт возьми». Снова он начал рассуждать, что с ним будет, если эта штука щелкнет в его мозгу и он умрет. К тому времени, как Крошка Мэри вернулась с питьем, он совсем забыл о себе и спорил, является ли монистическая концепция Вселенной правильной. Он только что решил, что «эта идея» (он не очень ясно понимал, что это), гораздо страшнее полного уничтожения, когда Крошка Мэри подложила руку ему под голову и поднесла питье к губам.

— Выпей это, — сказала она.

Он залпом выпил горячее молоко, и вдруг почувствовал благодарность к ней. Он ясно осознал её присутствие рядом с собой, и это дало ему странное чувство чистоты. Это было первое пробуждение его чистой юности в нем, того Фергуса О'Коннора, который жил чистой жизнью до того, как смерть отца повергла его к цинизму и разврату. Он всегда был таким, жертвой порывов. Он мог с равным спокойствием созерцать уничтожение расы, и все же вспоминал щедрость бродяги, а причинить боль мухе вызывало у него физическую боль.

Он посмотрел на неё и коснулся её руки. Он попытался что-то сказать, но не смог. Горло пересохло, и он покраснел. Он впервые увидел её  как нечто чистое. Эта её красота заставила его стыдиться самого себя. Он поспешно выпустил её руку.

Пока он держал её руку, Крошка Мэри глубоко покраснела. До этого она была холодна и собрана, как больничная сиделка. Но пожатие его руки послало тёплую дрожь по всему её телу. Ей захотелось лечь и закрыть глаза. Страсть, наполнявшая её, пока он не замечал её присутствия, покинула её. Как только он обратил на неё внимание — хотя бы взглядом и пожатием руки, — женские инстинкты заставили её отстраниться, краснея. Она отошла к стулу у изголовья кровати и села; руки её дрожали, пока она застёгивала ворот лифа, который оставила расстёгнутым, когда торопливо прятала амулет. Лицо её подрагивало спазматически, словно она глотала что-то невыразимо сладкое.

Они ждали в тишине, пока не приедет доктор. Застенчивая даже в мыслях о нём теперь, она слушала с напряжённым вниманием звук воды, капающей в бочку, поставленную у фронтона, чтобы собирать воду, стекающую с крыши. Он лежал, думая о многом. Его усталый мозг всматривался в это новое ощущение, столь непохожее на всё, что он чувствовал прежде, — ощущение очищения присутствием красивой женщины, ощущение заботы, ощущение духовной защищённости. Как дикая природа снаружи, лежащая обнажённой в зимнем сне, его душа отдыхала. Так они ждали, отдыхая, — он, она и природа, — словно вместе в тишине ждали начала жизни.

Стук копыт донёсся до них с тропы. Звуки были неровные, как у лошади, на которой едет неумелый всадник. Потом послышался громкий крик, и Крошка Мэри выбежала наружу. Пони стоял у двери. Он жевал удила и бил себя правой задней ногой по животу, ибо никогда прежде в его жизни седло не касалось его спины и удила не были у него во рту. В Инвераре считалось немужским использовать на лошади что-либо, кроме верёвочного недоуздка и грубого одеяла, чтобы защитить пах от жёсткого лошадиного хребта. На пони сидел новый доктор, преемник доктора Кэссиди (доктор Кэссиди был вынужден уйти на покой на восьмидесятом году жизни из-за петиции, поданной островитянами в окружной совет). Новый доктор был из Дублина. Он считал себя важной персоной и потому всегда настаивал на том, чтобы ездить к больным на осёдланной лошади. Будучи слишком скуп, чтобы купить лошадь и кормить её, он вместо этого купил дешёвое седло и поводья и принуждал островитян приводить ему их лошадей для его пользования.

Он сидел на спине пони, белая шерстяная повязка много раз намотана вокруг его шеи, на нем были совершенно новые рыжие рейтузы и краги, как у английского спортсмена из кинофильма. На его квадратной голове красовался жесткий котелок. Аккуратно подстриженные усики покрывали его верхнюю губу. Он робко щелкал кнутом, стараясь не задеть кобылу. Он сидел и ждал, то ли потому, что не мог спешиться без помощи, то ли потому, что считал подобающим для джентльмена ждать, пока кто-нибудь придержит стремя. На почте и в правительственных бумагах его звали доктор Алоизий Роган, но крестьяне называли его «Сын Трактирщика», потому что, как они говорили, его отец держал паб в дублинских трущобах.

Крошка Мэри помогла ему спешиться. Он оперся на неё тяжелее, чем было нужно. По собственному мнению, он был неотразим и давно уже «положил глаз» на Крошку Мэри. Группа крестьян, высыпавших из своих хижин, как только о приезде доктора сообщил грязный мальчишка, копавший крысу в заборе у дороги, собралась у ворот Рыжего Джона, сплёвывая из горла без нужды и протирая тыльной стороной ладони рты. Доктор на мгновение остановился, чтобы осведомиться о названии деревни, хотя прекрасно его знал, а потом вошел в хижину. Крестьяне перегнулись через забор и отпускали пренебрежительные замечания насчет доктора, седла и насчет Рыжего Джона за то, что тот не подковал свою кобылу сзади.

— Он что, думает, лошадь — это осёл, сын хромого монаха? — сказал один.

— Кто это, черт возьми, заболел, Бог нас прости? — сказал другой.

— Чужак, и не удивительно, что Бог сковал его богохульный язык, — сказал третий.

— Нет, нет, кудрявый Стивен, — сказал другой, — это, верно, война сразила беднягу. Он угостил меня выпивкой на днях. Он добродушный и богобоязненный.

— Ей-богу, — сказал крупноухий мужчина с грубым смехом, — я думал, это Рыжий Джон наконец завёл свой корабль в гавань, — имея в виду, что он думал, будто Рыжий Джон собирается стать отцом семейства. Все засмеялись.

Доктор стоял целую минуту на кухне, снимая перчатки. Он обнюхал все стены вокруг, как акцизный чиновник, выискивающий запах незаконного виски. Он протянул перчатки Крошке  Мэри и многозначительно посмотрел на неё, когда она их брала. Потом из комнаты донёсся резкий голос Чужака.

— Кто это, чёрт возьми, Мэри? — крикнул он.

Доктор приподнял брови и пожал плечами. Он подошёл к двери комнаты Чужака и просунул внутрь голову и правую ногу, как человек, идущий осматривать призёра из свиней в свинарнике. Он увидел Чужака, лежащего на кровати, длинные бледные руки лежали поверх одеяла, чёрные глаза блестели, свирепо глядя на него, коричневая борода придавала лицу вид бродяги. Он снова пожал плечами и вошёл в комнату. Его лицо застыло в выражении, которое он отрепетировал в дублинских больницах, когда понял, что его способности никогда не позволят ему претендовать ни на что большее, чем практика среди крестьян или в трущобах. Это было презрительное, снисходительное выражение.

— Ну, любезный, — сказал он, — как вы себя чувствуете? Затем, не дожидаясь ответа, он повернулся к Маленькой Мэри и спросил: — Море когда-нибудь доходит сюда от пляжа? Как вы сказали, называется деревня? Ро-ро-руй, о! Забавное название. Потом он сразу забыл о Маленькой Мэри и своём вопросе, начал насвистывать «По волнам», снял с плеч охотничью сумку, в которой были его инструменты, и начал их раскладывать на столе. Крошка Мэри смотрела на него с задумчивым выражением в глазах, словно он был опасным зверем. Чужак повернулся на бок и уставился на него. Он кипел внутри против «этого наглого типа», но боялся что-либо сказать. Он больше боялся смерти, чем был оскорблён отношением доктора. Сможет ли доктор ему помочь? Сможет ли он вылечить эту боль в груди, когда сердце бьётся слишком быстро? Сможет ли он остановить дрожь в конечностях, когда страх настигает его? Сможет ли он рассеять видения? Ему было также стыдно за положение, в котором его застал доктор, лежащим в хижине крестьянина. Он боролся между стыдом и страхом, надеждой и гневом на кровати, пока наконец доктор не подошёл к нему со стетоскопом.

Потом ему захотелось вскочить и задушить доктора, чтобы избавиться от этого сложного клубка эмоций каким-нибудь внезапным физическим действием. Но этот порыв тут же исчез. Он почувствовал какую-то безразличную покорность, очень похожую на ту, что чувствует солдат, когда его судит военный трибунал, и он знает, что никакое усилие воли или тела, никакая сила доказательств не подействует ни на тупость его судей, ни на могучую машину, которой они управляют.

Доктор выслушал его грудь и спину. Постучал по коленям. Поднёс руку к его глазам, приказывая смотреть на точку на стене голосом, каким говорят с каменным человеком. Он осмотрел его язык, вставил зеркальце в рот и заглянул туда. Он небрежно постучал по зубам зеркальцем. Нажал пальцем на скулы и наблюдал, как кровь медленно приливает обратно к побелевшему месту. Он нащупал пульс и засвистел, как тарахтящий двигатель, и отбивал ногой в такт мелодии, считая удары. Он ощупал его пах и спросил, не было ли у него когда-нибудь венерических заболеваний. Потом он откинул одеяло с вздохом, подошёл к столу и разложил инструменты. Чужак лежал, дрожа, покорно принимая все эти унижения в своём страхе смерти. Он перестал дышать, ожидая вердикта доктора.

— Ничего страшного, что я мог бы заметить, — сказал доктор, зажигая сигарету. — Слишком много пили, и у вас острое несварение. Только что вернулись из Соединённых Штатов? Родственник этих людей? — Он помахал спичкой в сторону Маленькой Мэри.

Обнаружив, что непосредственной опасности смерти нет, а все его страхи — лишь плод воображения, Чужак закипел от ярости при мысли об «этом неотесанном типе». Его охватила желчная злоба. Губы кривились, ноздри вздернулись, как у собаки, готовой зарычать. Но он не мог вымолвить ни слова. Доктор же оставался абсолютно невозмутимым.

— Извините, любезный, — сказал он. — В таком месте легко стать раздражительным. Это море, должно быть, тоскливо по ночам. Ужасное место. Удивляюсь, как правительство допускает… Ах да, с вас причитается… да, хм… Скажем, десять шиллингов. Я пришлю вам бутылочку. По ложке три раза в день. Ваш, э-э, ваш муж, полагаю, моя хорошая, э-э, заберет его для вас. И, клянусь, я бы посоветовал вам бросить пить.

— Дайте мне мое портмоне, — сказал Чужак Маленькой Мэри. — Вы найдете его вон в том дорожном сундуке. Там, там, вот это черное. Быстрее.

Он щелкнул пальцами, жаждая расплатиться с доктором и вышвырнуть его из комнаты, пока не потерял над собой контроль и не задушил его.

— Осел, — пробормотал он про себя, садясь в кровати, дергая пальцами ног и сжимая одеяло руками в ожидании портмоне. — Подумать только, я должен терпеть оскорбления от такого типа. Боже правый, неужели они так со всеми обращаются? Господи, если бы я мог только разбить его лицо в лепешку.

Он дрожащими руками достал из портмоне десятишиллинговую купюру и бросил ее доктору, не говоря ни слова. Доктор ловко подхватил ее двумя пальцами на лету, прежде чем она коснулась пола. Он небрежно упаковал свою сумку, перекинул ее через плечо, сказал: «Доброе утро, через пару дней вы будете в порядке», — и вышел из комнаты, а за ним последовала Крошка Мэри.

Чужак лежал на кровати, не двигаясь, с портмоне в руках. Вдруг он достал купюры и пересчитал их. Раз ему не грозила смерть, его материальное богатство вновь обрело для него ценность, и он задумчиво прикоснулся к подбородку.

— Постой-ка, — пробормотал он, — я заплатил Красному Джону за год проживания и питания. Хорошо, что я это сделал. Я в безопасности на целый год. Посмотрим: двадцать, двадцать пять, тридцать, сорок, сорок пять, пятьдесят, пятьдесят три фунта… десять, и еще несколько шиллингов в карманах брюк.

Он убрал купюры обратно и крепко сжал портмоне в пальцах. Ему нужно беречь эти деньги. Жизнь все-таки сладка. Жить в Роруке будет неплохо… вдали от мира. Просто жить, не прилагая никаких усилий. Бог знает, какие открытия в жизни он еще может сделать, сидя там, на Холме Судьбы.

— Скажите на милость, а что, если сама судьба послала меня сюда, чтобы я открыл нечто чудесное! — Он воодушевился.

Тут вошла Крошка Мэри, и он протянул ей портмоне. Она улыбалась, радуясь, что он не тяжело болен. Искорки в ее серых глазах ярко сверкали в ее улыбке.

— Слава Богу, вы поправитесь, — сказала она. — Он велел принести вам капельку бренди от боли в желудке. Сказал, это ветры. Я сбегу в Деррейн, посмотрю, есть ли у них.

— Только не надолго, Мэри, — крикнул он ей вслед, когда она уходила. Ему было страшно оставаться одному. Как только она вышла из дома, он снова начал тревожиться. Его воодушевление исчезло. Он заподозрил, что доктор солгал ему. Что доктору до него? Он вспомнил истории, которые слышал о врачах, позволяющих людям умирать, не прилагая ни малейших усилий, чтобы их спасти. Он почувствовал, что мир его бросил, что никому нет дела, жив он или мёртв, что он не может себе помочь, что нет никого, кто был бы связан с ним узами крови. Он слышал, как рокочет море. Он почувствовал мрачное удовлетворение при мысли, что оно облизывает пасть, готовясь его пожрать. Потом ему пришла мысль, что он умрёт ночью, один в своей комнате. Ветер будет петь свою хитрую шипящую песню, пытаясь успокоить его страхи, чтобы море подкралось незамеченным и пожрало его. Все те чёрные бакланы, которых он видел на Зубчатом Рифе, вытянут свои искривлённые длинные шеи и будут рвать куски от его тела. Они будут глотать куски, не жуя, и рвать снова. Он обнаружил, что считает количество бакланов, рвущих его тело, и попытался закричать. Но он был слишком взволнован, чтобы кричать. Забрался под одеяло и начал плакать. Ему было жаль, что он не может молиться Богу, не потеряв самоуважения. Это было бы таким утешением — броситься на милость какого-нибудь Существа, которое сильнее природы. Нет смысла взывать к природе. Природа слишком сильна и справедлива, чтобы её могла тронуть молитва. Потом он вспомнил Крошку Мэри. «Боже великий, — пробормотал он, — эта женщина добра ко мне». Потом, чтобы скрыть от себя тот факт, что  хочет, чтобы она была рядом, потому что  болен и беспомощен, он подумал, что очень привязан к ней, и стал ревновать к её мужу.

Когда она принесла ему бренди, он поблагодарил её со слезами на глазах. Ей хотелось обнять его и прижать к себе, но вместо этого она отошла к окну и задернула занавеску.

— А теперь спите, — прошептала она и на цыпочках подошла к двери. Она уже закрывала дверь, когда он попросил оставить её открытой. Ему хотелось слышать, как она ходит по кухне. Было страшно оставаться одному. Он какое-то время смотрел, как она двигается по кухне, а потом его начало клонить ко сну, когда бренди согрело его желудок.

Лежа ничком и закрыв глаза он услышал, как Рыжий Джон входит на кухню, шаркая и ворча.

— Эй, женщина, вот тебе поездка, а сын распутной женщины так и не дал мне выпить. Эй, вот тебе доктор.

— Тише там, тля, — сказала Крошка Мэри.

— Эй, чей это дом, сумасшедшая баба?

Потом он услышал, как Рыжий Джон громко разговаривает у двери с кем-то о погоде. «Готов поклясться, хоть бы и на четырёх Евангелиях, положенных мне на ладонь, что ветер сместился на румб к югу», — говорил Рыжий Джон.

Чужак на несколько минут задумался, откуда Красному Джону известно про четыре Евангелия, и знает ли он вообще, о чём они, и если бы он их прочёл, счёл бы ли их правдоподобными? Он решил, что Рыжий Джон плюнет и скажет: «Тьфу», когда закончит читать Евангелия. Потом он уснул.

Он просыпался время от времени в течение дня. Кухня была полна крестьян, мужчин и женщин, каждый раз, когда он просыпался. Крестьяне Рорука, как все крестьяне, деревенские жители и обыватели маленьких городков, любили сенсации, когда кто-то в их деревне умирал, болел, был убит, обвинён в убийстве или сходил с ума. Они не читали газет, поэтому удовольствие от сплетен и попыток приписать друг другу преступления и безнравственные привычки было их единственным безобидным развлечением. Но они были готовы платить за своё удовольствие. Они приносили Маленькой Мэри кувшины молока, круглые «холмики» масла и сушёную рыбу в подарок «больному». Мужчины сидели у двери на деревянной скамье, упираясь локтями в колени, сплёвывая повсюду. Женщины жались друг к другу, как турки, на полу, сложив руки перед голенями. Они могли долго сидеть в молчании, покачиваясь из стороны в сторону беспокойно, как овцы, которых едят черви. Они энергично вращали глазами, чтобы всё рассмотреть. Потом уходили и собирались группами по деревне. Они разговаривали часами, прижавшись головами друг к другу, обхватив локти, как злые китайцы в киношной трагедии.

— Господи спаси нас, как Крошка Мэри смотрит на него.

— Ты заметила что-нибудь, жена Хромого Петра?

— Заметила, да не хотелось бы говорить.

— Тебе нечего бояться. Я сама то же самое заметила.

— Ты хочешь сказать, что —

— Да, это самое я и подумала, как только вошла в дом.

— Это надо пресечь.

— Такая видная женщина — и без ребёнка. Это проклятие Божие поразило её бесплодием.

Было около полуночи, когда Чужак проснулся. Он чувствовал себя отдохнувшим.

Он чувствовал себя отдохнувшим. Когда сознание полностью пробудилось и он вспомнил события вчерашнего дня, его охватило странное счастье. Ему казалось, что он избежал великой катастрофы. Он сел в кровати, обхватив руками колени, созерцая самого себя.

Природа была неподвижна, если не считать отдалённой перебранки моря, словно волны жаловались, что их заставляют нести вахту над спящей природой. Было так тихо, что он подумал, будто мир мёртв. «Это поворотный момент в моей жизни», — сказал он, кивая головой и хмурясь, словно изрекал неопровержимую истину. Потом он начал думать с поразительной ясностью. Ему казалось, что он видит, как думает его мозг. Он представлял его похожим на кристалл, внутри которого мерцают бесформенные идеи. Ему хотелось просунуть пальцы в его стенки, как мальчик, разглядывающий золотых рыбок в стекле. Он отстранился от созерцания своего мозга и осознал мощь и необъятность природы. «Я — часть природы». Раньше он считал себя выше природы. Теперь его поразила мысль, что он — лишь составная часть вселенной, просто атом, с меньшей силой, чем у мельчайшей пенной капли, которую ветер срывает с ноздрей надвигающейся волны. Ха! Значит, он принадлежит чему-то. Есть и мать, между грудей которой он может укрыть голову, мать, более могущественная, чем тысяча богов. Просто поразительно. Он может предаться природе без страха. Он улыбнулся, уверенный, что разгадал загадку жизни. Теперь смерть не может его ужаснуть, ибо после смерти он вернётся в природу, а природа бессмертна. Она всегда движется, а движение — это жизнь. Он жадно слушал голос моря, как голос отца. Он представлял, как оно катится среди скал, гряды водорослей плавают в белой пене. Он слышал его удар, когда оно бьёт в подножие утёсов. Он видел фонтан прибоя, вздымающийся, шипящий, поднимающийся к тонкой изогнутой вершине. Он видел, как он падает назад в отступающую волну, которая суетливо снует туда-сюда среди длиннозубых скал, словно ослепла и сбилась с пути. Он видел, как она стекает слюной в лужи, а затем устремляется с приглушённым рёвом в тело океана, чтобы слиться с другой волной, которая всё выше и выше поднимается, наступая, зелёная и зловещая. Ха! Она движется без цели. Это и есть жизнь — движение без цели.

Он подскочил в кровати и прошептал благоговейно: «Клянусь Богом, я нашёл это!» Он судил мир в свете своего открытия, что жизнь есть движение без цели. Его мозг обладал странной способностью ярко представлять ему вещи, так ясно, словно они были сняты на киноплёнку. Он видел десятки миллионов людей в городах, стремящихся к богатству, власти и славе, жертвующих всем ради чести и собственности. Он засмеялся в голос, от души. Это был самый нелепый фарс, который он когда-либо видел. Он держался за бока от смеха. Он начал их пародировать. Он видел толстопузого мужчину, встающего на деловом ужине. «Джентльмены! — говорил он. — Я могу с уверенностью заявить, что Джеймс Бьюкенен — человек, который оставит свой след на страницах мировой истории. Его самопожертвование, его несгибаемое мужество, его деловая хватка, его неутомимая энергия, его…» «О, чёрт, — булькнул Чужак, — теперь я понимаю Рабле!» Он видел других, худощавых мужчин с гневом в глазах и голодом в желудках, кричащих на толстопузых, агитирующих за революцию и свободу, кричащих об идеалах и принципах, чести, самопожертвовании, братской любви! Они были ещё более нелепы. Разве у моря есть принципы? Разве ветер поднимается и срывает дома, вдохновлённый идеями? Разве дождь затапливает города, вдохновлённый духом самопожертвования? Разве волны считают себя обязанными по чести топить корабли? «Тьфу! Это движение без цели», — сказал он, поворачиваясь на бок, чтобы лучше видеть этих идиотов. Он устроил руки между бёдер. И теперь мир представился ему как сумасшедший дом. Помешанные бегали вокруг, скалясь, как обезьяны, крича друг на друга, надувая груди, кувыркаясь, как маленькие мальчики из школы на каникулах. Один человек бежал с рукописью в руке. «Я гений, — кричал он. — Смотрите на эту книгу, которую я написал!» Рукопись разматывалась страница за страницей перед глазами Чужака. Он прочитал каждое слово в мгновение ока. Он видел, как черви ползают по трупу прекрасной героини ещё до того, как она упала в объятия возлюбленного в последнем абзаце. Потом появился другой человек, с чем-то в маленькой стеклянной пробирке. «Эй! вы, люди, — кричал он, — эй вы, смотрите на меня. Я чёртовски великий учёный! Я открыл лекарство от всех болезней. Человек скоро станет бессмертным». И он едва успел закончить говорить, как его сбила машина и убила. Появился толстый генерал с кривыми ногами, свирепыми усами и покатым лбом. Он стоял приземистый и рычал, как бык, пока его лёгкие почти не лопнули и его лицо не стало красным и желчным. «Говорит генерал Диктатор, — кричал он. — Я убил миллион врагов. Теперь пусть царит свобода и мир». Миллионы подбросили шляпы в воздух, когда огромная волна игриво поднялась и поглотила все миллионы! Потом весь мир замерз и заскользил в пространстве. Другая планета столкнулась с ним.

Чужак смеялся над своим видением, когда вдруг разозлился на глупость мира. «Какой же мерзкий фарс! — пробормотал он. — И посмотрите, скольких хороших людей он обманывает!» Не было ни конца, ни цели, ни уверенности, кроме как в жизни без цели. Ничто не было обеспечено, кроме воздуха, земли и моря. Ему казалось, что он видит бакланов, глупо сидящих на Зубчатом Рифе, лениво кивающих головами. «Мы живем здесь пятьсот лет, — каркали они сардонически. — И мы слышали всё это, всё это уже было! но скажите нам, чем это заканчивается? Пеплом и забвением?»

Затем, сорвав покров рассудка с лица безумного мира, он обратился к себе. Он был так же безумен, как и все те, кого презирал, — он тоже пытался создать цель в жизни. Он считал себя гением и злился на своих собратьев за то, что они его игнорируют. «Подумать только, злиться на людей, которых ты презираешь!» Ха, теперь он мог смеяться над ними всеми!

Потом, удовлетворив свое тщеславие, он перестал думать. Начал прислушиваться к звукам в доме. И когда почувствовал легкую жажду, подумал, что попросит немного бренди. Но тут же обнаружил, что чувствует не жажду, а голод. Он был так рад, что чувствует голод, что шлепнулся плашмя на кровать, захрапел и тут же уснул.

Крошка Мэри, сидя у кухонного очага, неся вахту над ним, услышала скрип кровати и на цыпочках подошла к двери комнаты.

— Вам что-нибудь нужно? — прошептала она.

Не услышав ответа, она мягко подошла к кровати и услышала, как он спокойно спит. Она легко провела рукой по его волосам и вернулась к очагу. Она сидела, наполовину дремля, наполовину мечтая о любви, обдумывая мельчайшие детали своей будущей жизни с возлюбленным. Все её мечты начинались с дня, когда они вместе убегут из Инверары. До этого момента была огромная пустыня, в которой она ничего не могла разглядеть.

Когда Чужак проснулся на следующее утро, он чувствовал себя лучше. Осталось лишь легкое подрагивание в коленях, когда, против его воли, его разум на мгновение обращался в прошлое. Он ел жадно. Крошка Мэри стояла рядом, пока он ел, надеясь, что он одарит её взглядом узнавания. Но он забыл о ней, как только его приступ прошел. Она снова стала для него просто крестьянкой, которая подавала ему еду. Её ресницы опустились и губы задрожали. Она раздумывала, ненавидит ли она его или любит. Ей хотелось ненавидеть, но это не получалось. Она сделала раздраженный жест, когда убирала остатки его завтрака. Он не заметил этого.  Не замечая ничего, кроме себя, он откинулся назад и закурил трубку.

«Я новый человек, — думал он. — Я покончил с прошлым. Думаю, встану и прогуляюсь по берегу. Посмотрю на море». Он оделся и вышел на кухню. Но тут у него закружилась голова, и Маленькой Мэри пришлось помочь ему сесть.

Крошка Мэри устраивала ему кушетку у огня, когда вошел Рыжий Джон.

— Как выглядит море сегодня? — спросил Чужак.

Рыжий Джон прорычал: «Выглядит очень хорошо», и сплюнул в огонь. Он сел в противоположном углу, опустив голову между рук. С тех пор как он увидел свою жену у постели Чужака с зачарованным взглядом в глазах, его разум терзали странные и ужасные мысли. Он хотел убить свою жену, но боялся это сделать. Добрый Бог запрещал это. А каким другим способом он мог от неё избавиться? Что говорят о нем соседи? Пресвятая Дева Доблестных Дел! как они будут смеяться над ним, если узнают, что его жена влюблена в Чужака! Сидя у огня, он думал о толстой вдове из Килмиллика, у которой было пятнадцать акров земли, и которая, как он знал, готова была выйти за него замуж. Разве она не шепнула ему однажды ночью в Килмуррадже, что одиноко спать зимой в одиночестве? А Килмиллик был лучшей деревней во всех отношениях, чем Рорук. Он слышал, как Шон Мор доказывал это однажды ночью в трактире Маллигана. Но как ему избавиться от жены? А? Он украдкой посмотрел на Чужака через бороду, потом вскочил на ноги и пробормотал, выходя за дверь: «К чёрту всё это, просто история».

— Что он сказал, Мэри? — спросил Чужак.

— О, не обращайте на него внимания, — сказала она, тревожно суетясь по комнате. Она поклялась себе, что отлупит мужа при первой возможности.

Но Чужак почувствовал беспокойство. Похоже, что Рыжий Джон ревнует его. Ему показалось, что тот думает, будто он дурачит голову Маленькой Мэри. «Но, боже мой! Я же ничего не сделал», — сказал он себе. Нелепо было думать, что у него будет «интрижка» с ней. «Она добра ко мне, и это всё», — подумал он. Но даже пока он думал это, его страсть слегка вспыхнула. Но тут же снова угасла. Тело его было очень слабо. Он тихо рассмеялся и подумал: «Какой же я дурак!» Крошка Мэри посмотрела на него, и он сказал ей со смехом: «Ну конечно, я же знаю, он ничего такого не имел в виду». Но оба покраснели, глядя друг на друга, словно им было что скрывать от Рыжего Джона.

Он провёл день тихо, размышляя у огня, перелетая с одной мысли на другую сонно. В один момент он чувствовал себя счастливым и уверенным во всём; в другой момент ему становилось мрачно и он сомневался, реагируя на каждый звук, который доносился снаружи. В один момент это был мальчик, едущий на осле по тропе; дикие вопли мальчика поднимались торжествующе после каждого шипящего удара высохшей морской розгой по боку осла. И копыта осла медленно отбивали землю звенящей чередой, словно его не били. Стая чаек кружилась с криком над деревней. Крестьянка выкрикнула: «Хо-о-о-о, Белый Энтони, какие новости?» Потом все звуки затихали, кроме звуков моря, тр-р-ап, флюп, хсссс. Потом петух кукарекал печально. Им сплетались нити мыслей обо всех этих звуках. Ночь принесла ему крепкий сон. Его разум был окутан чем-то вроде родовой оболочки, которая отрезала мир. Прошлое становилось нереальным и далёким. Море пело ему в уши монотонную песню, которая баюкала его. Это была печальная песня, как те песни, что матери поют своим младенцам в Инвераре, где вся радость — это глубина печали зимой. Это была радостная печаль тех, кто вырастает, презирая радость в своей скорби. На его губах была полуулыбка, когда он засыпал. Ветер, спускавшийся со склона форта Коиллнаман с востока, был последним звуком, который он услышал. Он играл сонной музыкой на серых гладких скалах, эпосами рас, вымерших миллион лет назад, мгновением в его безвозрастной жизни. Он пел их с насмешкой в конце каждого порыва, насмехаясь над усилиями и амбициями. Чужак вытянул ноги, скрестил ступни и уснул.

На следующее утро он снова сел у огня. У него не было сил - хотелось сидеть тихо и слушать, как жизнь движется вокруг него. И содрогнулся, когда увидел Рыжего Джона, вошедшего после ночи охоты за обломками, промокшего до нитки ледяной морской водой. Он дрался с другими крестьянами за две бочки керосина, которые выбросило на берег, и не получил ничего. Рыжий Джон ходил туда-сюда у двери, топая мокрыми ногами и время от времени злобно говоря «хух» и ругая других крестьян, размахивая руками.

— Этот сын шлюхи, Патч, сын Бартли, не дал мне забрать вторую бочку, — кричал он, сплёвывая в дверь. Он присел на корточки посреди пола, описывая борьбу за бочку: как вышел по пояс в воду, чтобы встретить огромную волну. Его рука уже лежала на бочке, когда она проносилась мимо. И волна швырнула бочку и его самого на пятьдесят футов вдоль покрытых водорослями скал - и его ударило о лужу. Бочка снова неслась к нему на обратном потоке волны, когда Патч, сын Бартли, с глазами, вылезающими из орбит от жадности, ринулся вперёд него. Цепляясь одной рукой за выступ скалы, Рыжий Джон собирался схватить бочку другой рукой, когда Патш бросился на неё с воплем, крича: «Отпусти, отпусти, она моя!»  Они оба боролись, и бочку несло вдоль скал, пока Майкл, сын Литтл Майкла, не подцепил её крюком. «Я ещё его убью, сына шлюхи», — яростно кричал Рыжий Джон. Не переодеваясь, он взял вилы и вышел собирать водоросли на галечный пляж, который тянулся к северу от Рорука к Коиллнаману.

Крошка Мэри была у колодца, отбивая одежду, а Чужак сидел у огня, дрожа, радуясь, что ему не нужно выходить драться за бочки. Эта яростная борьба на диком пляже… такая жизнь пугала его.

— Хочу, чтобы Мэри пришла, — пробормотал он. Ему было одиноко. Он слушал плеск её колотушки, падающей на одежду, и считал удары, думая, когда она закончит и вернётся к нему. «Почему я хочу её?» — сердито крикнул он себе. «Мне и так хорошо, да? Мне никто не нужен». Он начал оправдываться за то, что хочет её близости. Да, это не более чем её компания. Не более. Было бы совершенно позорно влюбиться в неё. «Любовь?» — крикнул он вслух. Потом рассмеялся резко. «Давай, О'Коннор! Ты дурак. Полный идиот. Я просто хочу говорить с этой женщиной. Я должен с кем-то поговорить». Он ждал, пока она вернётся. «Сядь, Мэри, — сказал он, — я хочу с тобой поговорить». Крошка Мэри взяла вязание и села рядом с ним тихо. Её лицо несло выражение человека, готовящегося к исповеди.

Он начал говорить, возбуждённо слушая собственный голос. Это были сложные проблемы. Он задавал себе вопросы, пока говорил. Выдвигал теории как свои  и начинал опровергать их, словно их выдвинул враг. Время от времени он спрашивал Мэри: «Ты понимаешь это?» Она кивала головой молча и смотрела на него с улыбкой из-под ресниц. Но она не понимала ни слова из того, что он говорил. Она следила за движением его губ, когда он говорил, чувствуя, что хочет их поцеловать, раздумывала с собой, что могло бы «нарастить немного мяса на его теле». Она думала, как бы он её любил, если бы она только могла разжечь его страсть и инстинктивно улыбалась в нужном месте или кивала головой, или пожимала плечами, чтобы он думал, что она слушает его и был доволен ею. Потом Чужак сбил подушки под спиной в жару спора с самим собой, и она вскочила, чтобы удобно их поправить. Чужак вдруг остановился с открытым ртом. Он достиг того, что считал великолепной кульминацией цепи рассуждений, обличая жадность американского миллионера, который мчался от успеха к успеху, пока наконец унылое накопление его удовлетворённых корыстных желаний не довело его до… И как раз тогда, когда он ожидал, что Мэри будет нетерпеливо ждать кульминации, она вскочила поправлять его подушки. «Ба! — подумал он, — глупая крестьянка. Она меня не понимает. Я должен пойти поговорить с О'Дэли. Я могу говорить с ним. Он человек света». Но он сидел мрачно у огня ещё час, не чувствуя в себе сил и энергии.

Потом ветер задышал громче. Мычали коровы. Море тяжело билось о южные утёсы. Тусклые тени дня подкрадывались всё ближе к двери хижины. Опускалась ночь. Он вскочил на ноги. «Принеси мне клеёнчатый плащ, Мэри, — сказал он, — я хочу пойти в Коиллнаман».

Она вздрогнула, испугавшись, что он идёт в трактир Кармоди.

— Ой, не ходи опять пить, — сказала она умоляюще, стоя рядом с ним.

— Давай, принеси мне плащ, — сказал он сердито.

Она забыла свою робость перед ним и схватила его за грудь. Она прижалась к нему и нежно посмотрела ему в глаза. Он почувствовал горячее сладкое дыхание на своём лице. Непроизвольно он обнял её и поцеловал её красные губы. Но даже когда его губы коснулись её, его разум был далеко, созерцая миллион мужчин, целующих миллион женщин бессмысленно. Мягкое присасывание её губ, врезающихся в его, оттолкнуло его. Он отстранил её и погладил её волосы. Она стояла неподвижно. Сорвав свой плащ с колышка он вышел - и, зашагав вниз по тропинке, чувствовая гордость от своей победы над ней,  он улыбался. Но, выйдя на большую дорогу, остановился и прикусил губу. Его совесть колола его за то, что он поцеловал её. Щёлкнув пальцами  он нахмурился. «Она отличная женщина для меня, я должен присматривать за ней», — сказал он и пошёл дальше, словно он был всемогущим Богом, который мог сотворить чудо или уничтожить королевство щелчком пальца. Но поцелуй всё ещё преследовал его. Он продолжал вытирать губы платком, словно это была физическая рана. Он целовал сотню женщин, в кабаре, в кафе, даже в борделях. Он занимался любовью иногда со страстью, иногда от скуки, всегда небрежно, забывая женщин равнодушно после того, как оставлял их. И всё же теперь он чувствовал угрызения совести после поцелуя с этой крестьянкой. «Это проклятый остров, — прорычал он. — Он заколдован. Тьфу!» Природа, казалось, злорадно скалилась на него. Ему казалось, что духи наблюдают за ним среди чёрных скал, которые мрачно высились из темноты по обе стороны белой дороги, предостерегая его от нарушения закона спаривания природы. Море бежало шипя туда-сюда по песчаному пляжу в Коиллнаман. Оно прорезало узкие глубокие раны в песке. Ему казалось, что оно показывает ему, насколько остры его когти. Ветер налетал маленькими льстивыми порывами вокруг его ушей, как кошка, похлопывающая мышь мягкими лапами, прежде чем внезапно вонзить свои острые зубы в шею и заурчать, слыша, как хрустят кости. Он сказал «Фью» и зашагал быстрее. Потом он крикнул вслух раздражённо: «Но, клянусь Богом, это она сама… но о, к чёрту всё, я схожу с ума. Ха, ха, ха!» Потом он забыл о ней и начал выстраивать в уме те любимые темы, которые хотел обсудить с О'Дэли.

Стали слышны звуки музыки, доносящиеся из коттеджа О'Дэли, когда приближался. Остановившись в изумлении, слушая, впитывая этот восхитительный звук, который всегда опьянял его, он понял, что это классическая музыка, и задумался, кто играет. «Это скрипка», — сказал он. Он позавидовал О'Дэли за то, что тот может так хорошо играть, ибо сам он не мог играть и ненавидел, когда кто-то мог делать что-то, чего он сам не мог. Выругавшись он постучал в дверь. Прождал две минуты, но ответа не последовало. Музыка продолжалась. Женский голос начал сопровождать её. «А, это его дочь», — сказал он, и его сердце начало биться. Её голос был печальным и сладким. Казалось, он сливался со звуками ветра и моря. Он шёл вперёд некоторое время мягко, шипяще. Потом набирал силу и поднимался в сгущающемся диком каскаде звука, как волна, оседланная ветром, разбивающаяся о утёс. Потом другая чистая нота присоединилась к ней на высоте, нота свирепой непокоримой гордости, которая обвивала её вихрящимися стальными кольцами. И сразу она упала, ниже и ниже, смеясь, звеня, словно она содрогалась в экстазе свирепой радости, как голос сумасшедшей женщины, смеющейся над мёртвым телом её возлюбленного. Почувствовав воодушевление, ему захотелось схватить меч, разить горы, поднимать огромные тяжести, чтобы исчерпать энергию, рождённую в нём музыкой. Он побежал вниз по тропинке прочь от дома. Но оказавшись вне досягаемости музыки, он остановился, фыркая. Наклонился над воротами — вспотевшее тело дрожало от холода. Посмотрел назад на дом, словно тот скрывал врагов. Он  дрожал от страха, думая, что место заколдовано. Луна и мириады звёзд озаряли ночь. Соломенный коттедж чётко выделялся на фоне низкого холма позади него, где скала заканчивалась ущельем. Ущелье было покрыто призрачным туманом, тощие голые деревья стояли вокруг. Он слышал глухой рокот родниковой воды, капающей от основания скалы, покрытой плющом, слева. Крыша коттеджа нависала низко, словно ей было тяжело под своей соломой. Дождь запятнал жёлтую краску на стенах.

Увядающие розовые кусты выстроились по обе стороны маленького крыльца. «Чёрт, я глуп!» — сказал он. «Я видел сотни таких коттеджей. Пойду внутрь».

Он уверенно подошёл к двери снова и постучал. Музыка прекратилась. Он услышал, как перевернулся стул, и потом дверь открылась. Дочь О'Дэли стояла перед ним в прихожей. Лампа, качающаяся над ней, окутывала её голову ярким светом. Отдельные пряди каштановых волос вздрагивали на ветру от огромного узла, который лежал, обвивая её лоб. Они блестели, словно искры огня упали из лампы на них. Её глаза были точно как у её отца — синие, блестящие, свирепые, холодные глаза. Её лицо было как у её отца. Губы были тонкими и сжатыми. Нос был прямым, и ноздри были слегка раздуты. Тело же ее было хрупким. В правой руке она держала скрипку, на которой только что играла.

— Добро пожаловать, — сказала она, слегка поклонившись. Её голос был холодным, почти резким, совершенно непохожим на голос, который он слышал поющим минуту назад.

Он сказал «Спасибо» и последовал за ней в гостиную справа.

Гостиная была с низким потолком и большая. Торфяной огонь ярко горел в большом чёрном камине. Французское окно с наклонными створками почти занимало одну стену. Настольная лампа стояла на круглом красном столе в центре. Остальные стены были заставлены книгами. Портрет свирепого человека с бакенбардами висел над камином. Очевидно, О'Дэли, и похоже древний, потому что он носил жабо. Голова О'Дэли появилась над спинкой обитого кожей кресла, которое было придвинуто к огню. Пальцы его правой ноги, покрытой серым носком, торчали над спинкой кресла. Она лежала на низкой каминной полке. О'Дэли не встал, но он пыхтел и стонал, извиняясь за то, что не встал. «Ревматизм… Познакомьтесь с моей дочерью Кэтлин… приближаюсь к концу… слышал, что у вас был доктор… жаль слышать… ужасный негодяй… подвиньте своё кресло к огню… принесите ту бутылку бренди, Кэтлин».

Чужак сел напротив него и бросил нерешительный взгляд вслед Кэтлин, когда она медленно шла к двери, перебирая пальцами по столу, проходя мимо. Он заметил, что она была одета в вязаное шафрановое платье с глубокой чёрной полосой вокруг талии. Её стройное тело было гибким, как тело дикого животного. Игра ее пальцев, которые перебирали стол, заставила его смотреть ей вслед, когда она исчезла за дверью. В глубине её шеи под уложенными волосами была глубокая впадина, и волосы густо спадали по обе стороны впадины. Когда он повернулся от неё к О'Дэли, он покраснел. Она была первой образованной женщиной, с которой он столкнулся за долгое время. На самом деле он никогда не знал общества образованных женщин. Те, кто отдавал свою любовь легко, привлекали его больше. «Это была меньшая трата времени», — говорил он обычно. Теперь он чувствовал смущение и влечение. Он также чувствовал стыд за себя. Он смотрел на О'Дэли несколько секунд, прежде чем смог увидеть человека. О'Дэли делал странные гримасы, подёргивая лицом слегка вверх с загнутой верхней губой. Потом он наклонился и прошептал, схватив Чужака за правое колено: «Будьте осторожны, когда говорите. Она очень религиозная. Устраивает форменный разнос за сквернословие. Клянусь Христом, женщины сегодня… тсс! вот она идёт».

Кэтлин вошла в комнату с подносом, неся бутылку и два стакана. Молча наполняя стаканы, она делала гримасы, словно запах бренди душил её. Она протянула стакан каждому и потом села у стола, прижав платок ко рту. О'Дэли, с  поднятым к губам стаканом, посмотрел на неё наполовину скорбно, наполовину свирепо, как старый пёс, которого избил молодой хозяин, и потом сказал: «Фью. За ваше здоровье, мистер О'Коннор». Он выпил. «Моя дочь — трезвенница», — добавил он. Кэтлин пожала плечами со вздохом, и оба посмотрели на неё. Но никто не заговорил. О'Дэли проглотил содержимое своего стакана, но Чужак поставил свой стакан почти полным. Он знал, что Кэтлин смотрит на него, и его мучило осознание ветхого состояние его одежды, его измождённого лица и… хотя он ненавидел это признавать… его греховное прошлое. Но он начал говорить с ней; сначала небрежно, пока О'Дэли свирепо смотрел на каждого из них, щёлкал пальцами, издавал звуки, как человек, погоняющий лошадь, и ругался под нос, пытаясь найти более удобное положение в кресле. Он был как рыба на мели в присутствии своей религиозной, образованной и высоко цивилизованной дочери. Но Чужак, как только она начала говорить с ним, почувствовал напряжение, которое вытеснило его смущение. В её голосе был агрессивный и одновременно жалостливый тон, который сводил его с ума. «Вы были в университете», — сказала она, медленно проводя пальцами правой руки по тыльной стороне левой.

Он почувствовал, что она покровительствует ему.

— Да, — сказал он отрывисто, — я провёл несколько лет в этом притоне суеверий, прежде чем у меня хватило ума заняться своим образованием как следует.

О'Дэли громко рассмеялся и потом выругался, когда ударился пальцами ног, пытаясь сесть прямо.

— Чёрт побери, верно, — заорал он, развевая свою бороду в экстазе самодовольства, — единственное место, где можно учиться, это… — И тут он внезапно остановился, встретив холодный взгляд своей дочери. Он опустился в кресло так, что только его руки торчали наружу.

Кэтлин посмотрела на Чужака с наполовину жалостливым, наполовину презрительным взглядом. Она смотрела из-под ресниц и, казалось, содрогалась внутри от ужаса перед таким заявлением.

— О, — сказала она, — я понимаю.

Чужак кипел. Он прекрасно понимал, что она сказала несколько вещей тем манером, как женщины умеют говорить тысячу горьких вещей одним молчаливым взглядом. Она сказала: «Вы были в британской армии, и поэтому вы враг своей страны», поскольку она, как все образованные молодые ирландские женщины, была националисткой по той же причине, по которой подобные типы женщин в других странах являются суфражистками или последователями культов природы или социальных реформаторов — чтобы выразить свою новооткрытую сексуальную свободу. Она сказала: «Вы изгой, поскольку потеряли свою религию», ибо для неё, как для образованной молодой ирландской женщины, христианская религия была эмблемой чистоты, сексуальной свободы и оплотом против всего грубого и чужеродного. И Чужак, хотя его разум презирал и национализм, и христианство как пережитки детства человеческой мысли, чувствовал себя в положении человека, обвинённого собственной семьёй в гнусных преступлениях против семейной чести.

Он начал яростно обличать всё — религию, национализм, цивилизацию.

— Цивилизация, — сказал он, — это лишь пластырь, чтобы скрыть язвы. Священники — это наёмники патриотических вампиров, которые высасывают кровь народа.

Он стал красноречив, пока Кэтлин пыталась опровергнуть его доводы. По-ирландски они жестикулировали, били по столу, говорили вещи, которые не хотели говорить, и в конце концов забыли, с чего начали спор, и погрузились в накалённое молчание.

О'Дэли, который всё время спора смотрел на них с открытым ртом, потом вскочил на ноги и рассмеялся.

— Я, — сказал он, — вы оба молоды и глупы. Конечно, вы ничего не знаете о жизни. Сказал человек: «Ешь, пей и веселись, ибо завтра мы умрём». Пойдёмте, спустимся к Кармоди».

— Нет, я должен идти домой, — сказал Чужак, тоже вставая. — Мне не очень хорошо. Он был очень бледен и слаб и слегка дрожал, измученный недавней болезнью и волнением.

— Чёрт побери, — нежно воскликнул О'Дэли, схватив его за плечо, — я не знал, что вы прихворнули. Выпейте этот бренди. Вот так. Кэтлин, вы чертовски горазды на разговоры. Вы… фу! — Он свирепо посмотрел на свою дочь.

— Мне так жаль, — сказала Кэтлин. — Конечно, я не хотела вас раздражать. Пожалуйста, простите меня.

Чужак взял её руку и рассмеялся.

— О, всё в порядке, — сказал он. — Со мной всё в порядке, совсем. Это только нервы. Мне ужасно жаль. Но он увидел мягкость в глазах Кэтлин и румянец, заливший её шею, когда она говорила, и это ещё больше разозлило его изнутри. Он чувствовал, что она выше его, что она больше владеет собой, что она чище. «Я должен идти сейчас, — сказал он. — Нет, нет, не двигайтесь, мистер О'Дэли. Спокойной ночи».

Кэтлин начала снова извиняться перед ним у двери, но он, рассмеясь, торопливо попрощался. Она смотрела, как он спускался по тропинке, и потом крикнула: «Обязательно заходите еще».

— Хорошо, — крикнул он, — спасибо. А потом, торопливо шагая по дороге, он говорил себе: «Никогда. Никогда больше. Я пропал. Я не гожусь даже приближаться к ней. Я проклят. Что я наделал со своей жизнью!»

Весна

1

Зима умерла под с тоскливым рёвом всех стихий. Три дня гонимый бурей дождь яростно падал на Иниверару, пока изможденное море билось в предсмертной агонии своего зимнего безумия. Затем солнце взошло дугой мерцающего света к югу от мыса Кром. Оно выбросило свои бесчисленные щупальца над морем и землёй. Оно посылало негреющий, бодрящий свет. Море танцевало, рябило и напевало мелодию, похожую на звук насекомых, дышащих на покрытой водорослями скале, когда оно билось о утёсы. Иниверара, омытая дождём и разорванная ветром, беззвучно потрескивала в каждой поре, начиная двигаться. Роса на утёсах сверкала, а затем умирала, впитанная солнцем. Каждая прядь увядшей травы, лежавшая долгую зиму в расщелинах скал, покусанная морозом, дрожала. Зелёные ростки начали выползать сквозь увядшие. На голых зелёных равнинах над пляжем в Коиллнамхане травы  судорожно замахали своими остроконечными головками. Как слепцы, они цеплялись за воздух, ища путь к солнцу и теплу. Черви, одурманенные после зимнего сна, с головами, пьяно качающимися на кольцах их тел, извивались в холодном свете. Птицы щебетали, перелетая туда и сюда, пытаясь найти пару и место для гнезда. Жаворонки поднимались с сумрачным рассветом, запинаясь, когда они взлетали с земли, как будто их музыка, замороженная зимой, таяла в их горлах от радостного света. Их голоса звучали ясно и вызывающе, когда они взмывали высоко над Иниверарой. Вестники весны и жизни, они трубили побудку земле внизу.

«Весна пришла. Вставайте, лентяи. Ваш сон окончен». Так шептал ветер, налетая быстро, шипя и устремляясь с моря. Это не был нежный, томный ветер. Он был резким и колючим. Он бил землю тонкими стальными прутьями. Он пульсировал энергией. Он закалял мускулы. Он гнал кровь от сердца к конечностям. Он заставлял зубы стучать. Он пробуждал страсть. Он был полон холодной похоти. Он вливался в каждую расщелину скал, захватывая всё в свою жёсткую хватку. Он вливался в каждую хижину, чтобы разбудить людей и заставить лошадей ржать и скакать, срывая косматую зимнюю шерсть с их спин. Это был бичующий, секущий ветер весны.

Поверхность моря покрылась морщинами, словно сжималась от холодной ласки ветра. И, подгоняемое ветром, оно наносило утёсам мощные удары мягко, как гигант, строящий тяжелыми инструментами. Оно катило валы жёлтых, коричневых и чёрных водорослей к берегам, чтобы удобрить землю. Его широкое лоно покрывалось низкими гребнями, когда оно вздымалось к земле, гонимное ветром, а тонкие белые линии разделяли зелёные полосы воды. Оно спешило, непрестанно строя на развалинах зимы. Его бесконечный звук разносился по всей Инивераре, как запыхавшееся дыхание природы, строящей весну. Всё живое в Инивераре вдыхало его сильный запах, принесённый ветром. Он расслаблял одеревеневшие конечности и вливал железо в кровь, которая за зиму стала жидкой.

Жизнь, жизнь, жизнь и труд сильных рук в Инивераре весной. От рассвета до темноты люди спешили, взволнованно вскапывая землю для посева. На рассвете они выходили из своих хижин, их носы блестели от мороза, они хлопали свои худые руки под мышками, их голубые глаза жаждали энергии. Они бежали сквозь дымящуюся росу за своими лошадьми. От рассвета до темноты их лошади рысили, ржали, их стальные подковы звенели по гладким камням.

Сквозь дождь и гонимую ветром крупу люди работали. Коровы телились, и тихое пение женщин, доивших вечером, мечтательно сливалось с радостным пением птиц. Жёлтые ягнята ковыляли рядом с матерями, совершая свои первые дрожащие путешествия в жизни. Худые козы прятали своих новорождённых козлят в расщелинах скал. Всё жадно тянулось к жизни. Даже серые известняковые скалы, казалось, двигались, когда солнце высасывало росу с их спин. Дым поднимался повсюду, словно природа потела, зачиная жизнь.

Долина, лежавшая под Роораком, ограниченная с юга низким холмом, увитым плющом, где кончались скалы, а с севера — полосой чёрного, каменистого, лишённого песка пляжа, кишела звуками работы. Каждый участок земли, обнесённый каменными изгородями, возделывался. Гниющие водоросли, побелевшие от дождя, разостланные ещё зимой, лежали, как целебная сыпь, на жёлтой траве. Кучи свежих водорослей, блестевших на солнце и под крупой, сбрасывались тут и там со спин лошадей. Крестьяне, в белых фризовых рубахах, свободно свисавших с их тел, резали землю лопатами, засыпая картофельные семена, которые разбрасывали женщины. Яростные звуки наполняли воздух: крики мужчин, ржание лошадей, удары лопат о землю, мальчики хлестали ослов стеблями водорослей, крупа стучала по каменным стенам.

Весна не пришла за одну ночь. Она не вырвалась из зимы, как снаряд из жерла пушки. Она приходила постепенно. Но Чужаку казалось, что она пришла внезапно, мрачная и отвратительная. В течение недели после возвращения со встречи с дочерью О’Дэйли он не выходил из дома, лихорадочно споря с самим собой, не сознавая ничего вокруг. Сидя молча у огня, он спорил с Кэтлин О’Дэйли, защищая свой цинизм против её набожности, свою слабость против её стойкости. «Ба, — говорил он, — она дура. Всё мертво. Какая польза от добродетели, честолюбия или Бога? Всё это бессмысленно». И всё же он не мог прогнать её образ. Её образ пробуждал воспоминания о его юности, сладостном честолюбии, респектабельности, уважении окружающих, утешении религии. Она была символом того, что он оставил, что оттолкнул от себя. Он сознавал, что не приобрёл ничего взамен. И он цеплялся за это ничто, за это уничтожение жизни, как люди цепляются за ничего не стоящую вещь, за которую они дорого заплатили. «Она лицемерка», — говорил он. Он обвинял её в грубой безнравственности, но содрогался при этой мысли, как при осквернении памяти матери. Он пытался возбудить в своём уме непристойные желания к ней, чтобы разрушить чары её личности, но тщетно. Он не мог думать о ней как о женщине во плоти. Она была почти духом. Она была олицетворением воспоминаний. И в бунте против этих чар он лениво слонялся по хижине, небритый, немытый, хмурый, чтобы загнать себя ещё глубже в бездну падения, куда не могли бы достичь даже воспоминания о чистоте.

Всю ту неделю он ни разу не осознавал присутствия Крошки Мэри или её мужа. Они двигались вокруг него, а он их не видел. Рыжий Джон подчинялся весне, как автомат. Он подчинялся ей бессознательно, как травы, которые выталкиваются из земли против собственной воли. Его слабая воля восставала против жизни, что была для него безрадостным бременем, но неумолимый ветер хлестал его, заставляя действовать. Он без устали работал: чинил корзины, сращивал верёвки, удобрял два поля, на которых готовился сажать картофель, резал семена. И всё это время его страсть к Крошке Мэри, раздуваемая похотливым духом весны, сводила его с ума. Но её взгляд пугал его. Он видел, что она потеряна для него. Он переводил взгляд с неё на Чужака, лениво сидевшего у огня, и его глаза сверкали ненавистью. Затем они тотчас менялись и расширялись от страха. Мрачные фантомы преследовали друг друга в его диком, неразумном уме, и дыхание вырывалось из его лёгких судорожными вздохами. Так он яростно работал без цели, чтобы не сойти с ума. Сеял, не заботясь, пожнёт ли. Больше не бушевал против своей судьбы. Люди вокруг перестали его интересовать. Сам же он ничего не понимал. В нём была великая нужда, постоянно требовавшая удовлетворения, и он не мог её удовлетворить. Он хотел свою жену. Ветер весны сек костный мозг, побуждая его удовлетворить эту нужду. Шаткое строение его разума опасно кренилось. Ни с кем не разговаривал, и они презрительно качали головами, говоря: «Ну и мужик. Это жадность делает его таким». Никто не хотел доискиваться причины его меланхолии, меньше всего его жена, Крошка Мэри. Весна была и в её крови, но для неё она была эликсиром, заставлявшим её трепетать от любви к жизни. Она двигалась бойко, пружинистым шагом, покачивая бёдрами. Её глаза озорно блестели. Ямочки на её щеках, когда она улыбалась, терялись в тысяче морщинок. Её зубы, когда она обнажала их в смехе, блестели, как слоновая кость. Она, бывало, смотрела на Чужака, угрюмо сидевшего у огня, и улыбалась про себя. «Ха, — говорила она, — это начало». Казалось, в её душу, кроткую и печальную зимой, вселился шаловливый бесёнок. Этот бесёнок преобразил её. Её красота, которая зимой была сумрачной, как красота горы, окутанной туманом, теперь сводила с ума, как красота фонтана, в котором сверкают солнечные лучи.

Однажды утром Чужак проснулся и разом ощутил жизнь вокруг себя, её движение. Звуки доносились со всех сторон — люди работали.

Они доносились до него каждое утро всю прошлую неделю, но проносились мимо, не замечаемые. Его ум, занятый своими спорами, не схватывал их значения. Одеваясь, он услышал блеяние овцы, спускавшейся по переулку за хижиной. Он подошёл к окну и выглянул. Крестьянка несла в руках новорождённого ягнёнка. Его тело, жёлтое от блеска рождения, неловко свисало через её грудь, длинные ноги болтались, большие уши поникли. Маленький мальчик, бежавший рядом с женщиной, всё гладил его по голове и подпрыгивал, крича: «Ягнёночек, ягнёночек мой». Овца кружила вокруг, блея, с её крупа свисал шиповник, живот был покрыт твёрдыми комками земли, которые звенели, когда она бежала. Женщина время от времени подносила ягнёнка к носу овцы, чтобы унять её тревогу.

Чужак почувствовал боль в груди, глядя на это зрелище. Ему казалось, что это воплощение жизни, весны, пробуждающейся энергии. Затем, пришли все остальные звуки жизни. Из дверей хижины он видел мужчин в белых рубахах, работавших в полях под деревней. Пот блестел на боках лошадей, когда они рысили мимо него. Их навоз дымился в переулке. Ветер бежал низко над землёй со свистящим звуком. Он стоял неподвижно, глядя наружу, словно изумлённый предательством природы, возвращающейся к жизни и деятельности. Он чувствовал себя горько одиноким, как распутник, когда все его собутыльники вдруг оставили порок ради добродетельной жизни. Он стоял, глядя из двери, добрых полчаса, не в силах понять это.

Крошка Мэри готовила ему завтрак

Он резко обернулся и посмотрел на неё. Она отошла к окну, не взглянув на него, замерла, мечтательно глядя наружу, поправляя завиток волос на правом виске. У стула он застыл, уставившись на неё, словно она причинила ему обиду. Пытался придумать, что ей сказать.. Он слышал, как она беззаботно напевала песню, двигаясь туда-сюда. Звук воды, булькающей из носика чайника в заварочный чайник, показался ему странным, словно он никогда не слышал его прежде. Он боялся обернуться, чтобы взглянуть на неё, как бы и она не изменилась за ночь вместе с остальным миром вокруг него.

— Завтрак готов, — сказала она.

Резко обернулся. Она уже отошла к окну, не взглянув на него, замерла, мечтательно глядя наружу, поправляя завиток волос на правом виске. У стула он застыл, уставившись на неё, словно она причинила ему обиду. Пытался придумать, что ей сказать. Но не мог. Что-то бродило в нём, привязывая язык к нёбу. «Тьфу!» — сказал наконец раздражённо и грохнул стулом об пол. Крошка Мэри бросила на него кокетливый взгляд и вышла.

Было слышно, как она громко зовёт своих кур: «Цып-цып-цып! Идите сюда, душечки вы мои», — словно совсем забыла о нём. Но всё улыбалась про себя, думая: «Теперь-то я с ним поиграю».

Чужак проглотил свой завтрак, злясь на себя. Взволнованно заходил по кухне. Надел шляпу и пальто, чтобы пойти прогуляться, но вернулся от двери и снова снял пальто. Потом выругался, поняв, что хочет Крошку Мэри. В памяти всплыла Кэтлин О’Дэйли. Поймал себя на религиозных мыслях — он, атеист. «Это был бы грех», — сказал себе, стоя у постели. Но сама эта мысль ещё сильнее разжигала страсть. Затем расхохотался вслух над несообразностью — думать, что такое может быть грехом в глазах человека, который глумится над миром, в глазах человека, который… ну, сделал всё то, что делают люди, сорвавшись с цепи. Пошёл в кухню и сел у огня ждать её. Когда она вошла, улыбнулся ей, но та и не заметила.

— На улице холодно? — сказал, гадая, как подступиться.

— Нет, — ответила небрежно, пожав плечами. — Я иду в поля разбрасывать семена. Хочешь пойти посмотреть?

— Нет, не хочу. Чёрт бы побрал эти семена! — Снова надел пальто и выскочил.

Хотел идти на восток, в кабак Кармоди в Коиллнамхане, но обнаружил, что не может уйти из Роорака. Кружил вокруг поля, на котором работала Крошка Мэри. Придумывал всякие отговорки, чтобы пройти мимо этого поля. Приближаясь, заговаривал с крестьянами на соседнем поле и проходил дальше, не сказав ей ни слова. А потом, возвращаясь к хижине, проклинал себя, как круглого идиота. Гордость была оскорблена тем, что страсть брала верх. Зимняя апатия ускользала. Перед обедом побрился и подстриг бороду. Чувствовал недостаток плоти на костях и желал быть в лучшей форме и менее отталкивающим физически. И всё это время какой-то шаловливый бесёнок посмеивался внутри, прячась от его обвиняющей совести. Пульс участился, кровь согрелась. Почти кружилась голова от этого странного чувства весны. И оно было совершенно физическим, подавляющим ум, как вино. В сущности, оно формировало собственный ум, с особой философией и моральным кодексом. Этот ум, казалось, был не в мозгу, а где-то около сердца и внутренностей. Отсекал прошлое и будущее и требовал немедленного удовлетворения желаний. Был холодным и колючим, как ветер. Был неодолим.

Пока Крошка Мэри готовила ему обед, следил за ней затаив дыхание, яростно борясь с собой. В её присутствии чувствовал стыд, угрызения совести. Но когда она выходила из хижины, чтобы отнести Рыжему Джону обед в поле, поймал её за руку и заглянул в глаза. Она засмеялась и вырвала руку. Выругался. Она остановилась в дверях и сказала переливчатым голосом: «Я спешу». Потом побежала по переулку.

— Чёрт бы побрал эту бабу, — сказал он. — Она делает из меня дурака. Ладно. На этом конец. Боже мой, я был безумен, когда подумал о крестьянке. Я  низок! С женщинами покончено! Они проклятие жизни. Вот, она пыталась меня соблазнить. Хорошо, что я устоял против её заигрываний. — И съел обед с аппетитом, вполне довольный собой. Потом попытался вернуться к своим праздным зимним привычкам.

Сидел у огня, куря. Но не мог усидеть на месте. Руки и ноги не находили покоя. Предлагал себе всякие занятия — прогулку к Холму Судьбы, визит к старому форту, обход полей, где работали крестьяне, — но ничто не удовлетворяло. Все эти места были связаны с Крошкой Мэри, а её следовало избегать. Наконец, к вечеру, отправился в Коиллнамхан. Сказал себе, что идёт туда совершенно без цели, но сел на изгородь над пляжем и стал ждать. Это была дорога от школы к дому О’Дэйли. Поглядывал на холм между собой и школой. Кэтлин О’Дэйли могла пройти этой дорогой.

Затем увидел, как она спускается с холма, разговаривая с другим мужчиной, священником. Сделал движение, чтобы спрыгнуть с изгороди, но удержался. «С чего это я должен убегать от женщины?» — спросил себя. Попытался успокоиться и сделаться равнодушным, ожидая, пока она подойдёт. Слышал, как она смеётся, приближаясь, но не смотрел в её сторону. Следил за двумя чайками на пляже, горланившими из-за туши собачьей рыбы. Затем вдруг повернулся к ней и приподнял шляпу, когда она проходила.

— Добрый вечер, мисс О’Дэйли, — сказал.

Кэтлин замерла на месте и сделала испуганный жест.

— Боже милостивый! Мистер О’Коннор, — сказала она, — вы меня напугали. Я вас совсем не заметила. — На самом деле она увидела его издалека. — Позвольте представить вас нашему викарию, отцу Ронану. Мистер О’Коннор, отец Ронан.

Чужак пожал руку викарию с усилием изобразить приветливость, хотя ненавидел священников. Он каким-то странным образом связывал их со всем, что стало причиной его погибели. Викарий — приземистый, тяжело сложенный, плохо одетый мужчина с тёмным лицом и красивыми серыми глазами — пробормотал что-то неразборчивое и улыбнулся. Начал улыбаться в сторону Чужака, а закончил улыбкой в сторону Кэтлин. Викарий всегда робел с мужчинами, хотя с женщинами чувствовал себя свободно. Престранный человек, но прекрасного нрава и абсолютно искренний в своей вере в религию и своё призвание. Тело у него было как у кулачного бойца, а глаза — как у монахини, и манеры соответствовали глазам. Он не мог смотреть ни одному мужчине в глаза и всегда краснел и ёрзал, когда говорил. Лицо его вдруг темнело, и он хватался за бок, словно у него там кололо. Чужак превратно истолковал его смущение. «Он влюблён в неё, — сказал себе. — Лицемер!» Затем сам пошёл рядом с Кэтлин и принялся говорить оживлённо и непринуждённо. Он покажет этому деревенщине-священнику, что он человек света.

Но наигранное циничное подшучивание не произвело никакого впечатления ни на Кэтлин, ни на священника. Оба жалели его. Не раздражались, как он надеялся. Только поднимали брови и время от времени вставляли слово в знак согласия с самыми горько-циничными вещами, которые он мог сказать о стране и её религии. Расстались почти молча у западного конца пляжа. При рукопожатии Кэтлин слегка сжала его руку и жалостливо заглянула ему в глаза.

— Вы должны бывать у нас почаще, — сказала она. — Отец всё время о вас говорит. Приходите, пожалуйста.

Викарий попытался что-то сказать, но покраснел и посмотрел на Кэтлин. Чужак уловил слова «интересные книги».

— Ах, да, — сказала Кэтлин. — Если вы хотите что-нибудь почитать, отец Ронан будет рад…

Чужак прервал её взмахом руки и зашагал прочь.

— Нет, — сказал он. — Я предпочитаю быть первобытным человеком. Я не желаю, чтобы меня обратили в веру. — И зашагал дальше.

Дороги расходились под прямым углом. Быстро прошёл немного, потом остановился, чтобы завязать шнурок, который не хотел завязываться. Развязал его и снова завязал, глядя вслед другой паре. Те были на гребне холма, направляясь к деревне. Кэтлин шла, слегка подёргивая плечами, держалась очень прямо и смотрела перед собой. Из-под её чёрной круглой шапочки вился локон.

— Вы должны попытаться спасти его, — говорил викарий. — У него что-то на душе. — И Кэтлин улыбнулась, ей нравилось такое толкование  своих желаний.

Но Чужак, глядя им вслед, думал, что они совсем забыли о нём.

«Они считают, что я не гожусь им в компанию, — думал он. — Даже спорить со мной не стали. Ладно. Чёрт с ними. Такова твоя цена, Фергус О’Коннор». И вдруг расхохотался вслух, втянув нижнюю губу. «Зато есть Крошка Мэри!». Шёл на запад, резкий ветер пронизывал до костей, и зов весны яростно взыграл в нём. «Ура!» — крикнул он и подбросил шляпу в воздух. «Хотел бы совершить какую-нибудь гнусность, чтобы утолить себя».

Прошёл мимо Рыжего Джона, ехавшего на пони возле дома. Рыжий Джон не сказал ни слова, а хлестнул пони и промчался  галопом, его короткие ноги качались в противоположные стороны по бокам лошади. Чужак ещё долго слышал, как тот ругает коня, уже скрывшись из виду.

«Ладно, мужлан, — злобно пробормотал он. — Я сделаю тебя рогоносцем за твою угрюмость».

Все утончённые чувства оставили его теперь. Весна держала в крепкой хватке, давившей совесть. Он был как первобытный дикарь. Перемахнул через каменную изгородь во двор и, не медля, открыл дверь. Крошка Мэри накрывала ему ужин, повернувшись спиной. Не оборачиваясь, отошла к огню и сказала:

— Ты встретил Рыжего Джона по дороге?

— Да, — сказал он. — А куда он ехал?

— В Килмурраг, за новой лопатой. Не думаю, что вернётся раньше утра. Как только заведётся шиллинг — пропьёт. Он мне сердце разбил. — И горестно уставилась на огонь, разыгрывая печаль.

Но Чужак видел, как краска заливает ей щёки, опровергая слова. Молча сел за ужин и ковырял еду, но проглотить не мог ничего. Сердце колотилось бешено. С минуту сидел, вслушиваясь в тишину за стенами. С запада донеслось долгое шипение — волна отступала по галечному пляжу. Звук, как приказ, заставил встать. Пришлось отодвинуть стул, и это раздражило. Потом быстро шагнул к ней и наклонился над её плечами, пока щека не коснулась её щеки. Чувствовал, как её тело дрожит. Со вздохом она обернулась и упала в его объятия.

Было темно, когда бросился на постель. Голова кружилась. Тело словно горело, сжигаемое стыдом, охватившим его за то, что взял её. Метался на постели, бормоча: «Господи! Что на меня нашло?» Чувствовал, что теперь связал себя с ней. Капитуляция перед страстью снова швырнула его в мир. Это казалось ему гнусным. Пытался презрительно рассмеяться, но не мог. Повторял без конца: «Я её не люблю. Не надо было этого делать. Она мне доверяет». Приходил в агонию, вспоминая выражение её глаз, когда она лежала в его объятиях. Кроткие, мягкие, доверчивые. Рвал на себе волосы и кусал зубами постельное бельё. Потом затих, и постепенно ум начал успокаиваться. Вместо стыда перед собой теперь злился на Крошку Мэри за то, что она поддалась ему. Но гнев был не настоящий, и лежал на боку, подперев голову рукой, уставившись в стену и гадая, что теперь делать. Бежать? Да, он убежит. Встал и уложил вещи. Тут сообразил, что парохода на материк до завтрашнего дня не будет, и снова сел на постель. Сидел так долго, мрачно раздумывая, пока не услышал, как отворилась дверь и кто-то ввалился в кухню. Вскочил на ноги и протёр глаза. Был яркий день.

— Эй там! эй там! — донесся густой шёпот Рыжего Джона. — Никого, что ли, нет в этой дыре? — Пнул стул и опрокинул его.

Чужак вышел в кухню и спросил, в чём дело.

Рыжий Джон, с одеждой, забрызганной грязью, и бородой, слипшейся от портерной пены, держался правой рукой за посудный шкаф.

— Хо! хо! вот и ты, молодец, — хихикнул он. — Так вот ты где, сукин сын. Выродок собачьей рыбы. Ты… — Он издал дикий вопль и начал рвать рубаху со спины, когда Крошка Мэри выбежала на него из своей комнаты, — и он вмиг упал на колени. — Не бей! женщина безжалостная, — заскулил он. — Не дали мне лопаты. Не открыли мне лавку, говорю тебе, так пришлось пить у Маллигана, пока я послал мальчишку искать лопату. Клянусь крестом Распятого, не мог я достать лопату. Что за шум из-за лопаты? Разве у меня нет хорошей лопаты? — Он всё бормотал, и полз к очагу. Уселся там, глядя на них обоих, как дикий зверь. Крошка Мэри пожала плечами и ничего не сказала.

«Боже мой, что меня сюда занесло?» — думал Чужак. Им овладело такое яростное отвращение к убогому окружению, что захотелось броситься прочь и оставить их. Но куда идти? Весь день просидел в своей комнате, пытаясь придумать план. Невозможно! Даже холод воздуха снаружи был преградой против того, чтобы куда-то идти. Избегал глаз Крошки Мэри. Не заговаривал с ней. Хотел пойти к О’Дэйли и спросить их совета. Но как сказать им, что соблазнил жену Рыжего Джона? И весь день слышал, как Рыжий Джон кричит и вопит в другой комнате.

— Они меня живьём съедят, — вопил он. — Синие черти и красненькие, с глиняными трубками в зубах. — Это было как в аду — слушать пьяное бормотание этого человека.

«Хоть бы чёрт его придушил и покончил с этим», — думал он. Пошёл в кухню за ужином и увидел Крошку Мэри, спокойно вязавшую у огня, словно ничто в мире её не тревожило. «Хм! — подумал он. — Странная женщина. Боже мой, она меня погубила», — забыв о её доброте к нему зимой и о любви, что заставила её отдать ему себя.

Он яростно нахмурился на неё, но она так и не взглянула. Весь день была в облаке счастья, которого ничто не могло пронзить.

С той ночи, когда отдалась своей любви, она не могла думать ни о чём, кроме свершения своей женственности. Это было начало жизни. Даже если бы это был конец жизни, всё равно стоило жить ради тех мгновений. Как опиум, удовлетворённая любовь делала её нечувствительной к окружению, даже к предмету своей любви. Ни одна тень грубых условностей или трусливой морали не омрачала облака её счастья. Не мучилась желанием, которое есть у цивилизованных женщин, — требовать плату за свою привязанность браком или иначе. Отдала свободно, как природа. Приняла от природы чистый дар удовлетворённой женственности.

Но его собственное тщеславие и философия вырождающихся глупцов наполнили Чужака ветром раскаяния. В ту ночь, ложась спать, сказал себе: «Я буду держаться в стороне от них обоих. Образованному человеку неправильно опускаться до уровня крестьян». Две недели так и делал. Беспокойно бродил по Рураку, ни с кем не говоря. Притворялся, что вполне доволен своим мрачным одиночеством, но был глубоко несчастен. По ночам спал хорошо. Ел с аппетитом. Чувствовал, что с каждым днём становится сильнее, и возвращающаяся сила была ему отвратительна. Она возбуждала страсть. Заставляла применить руки и ум в каком-нибудь деле. Каждый день был непрерывной борьбой между его решимостью быть несчастным и зовом весны и возвращающихся сил, влекущих его к любви и деятельности.

«О Боже доблестных деяний, что за упырь этот парень!» — говорили крестьяне, когда Чужак проходил мимо них молча, с холодным взглядом. Молодые женщины деревни, все в полях или на берегу, легкомысленно поглядывали на него и говорили: «Тс! куда спешишь?» — но он не обращал на них внимания. Потом шептали достаточно громко, чтобы он слышал: «Он вовсе не мужчина, я думаю. Говорят, его тяжело ранили в большой войне». Как жаль!» И их насмешки бесили его.

Те дни Крошка Мэри провела в тревоге, боясь, что потеряла его. Смотрела на него иногда печально и устало, широко раскрытыми глазами, в которых блестели скрытые слёзы. Иногда глядела с ненавистью, и ноздри дрожали оттого, что он её презирает. Каждую ночь подолгу лежала без сна, яростно думая о том, что делать, если он больше на неё не взглянет. Злобно вслушивалась в море, бьющееся о скалы, и представляла своё тело, унесённое на его лоне. И тогда сквозь стиснутые зубы, сжимая пульсирующее горло, говорила: «Я заставлю его полюбить меня. Заставлю — или убью». Ибо её первобытная душа была так же безжалостна, как сама природа. Нежная поросль цивилизации никогда не пускала корней в её уме. Любовь бушевала в ней могуче. Как океанская волна, ничто ни внутри, ни вне её не могло остановить её хода. Она должна была удовлетвориться или разбиться насмерть.

Тогда природа  повернула Чужака к ней. Природа вырвала его тело из зимней апатии. Ум, который был не от природы, а от цивилизации, оставила барахтаться в тисках его фантастических рассуждений, но тело, вскормленное бодрящим дыханием моря и закалённое ветром, влекло неодолимой силой к подруге. Самые свирепые кары, какие христианская церковь предписывала для оскопления своих возлюбленных святых, не помогли бы заглушить требования природы в Рураке весной. Та весна в Рураке, когда сильные люди жадно живут каждым мгновением от серого холодного рассвета до мглистых сумерек! Жизнь там — только для сильных и безжалостных. О, сильное, прекрасное море! Возбуждающее голод! Дарующее жизнь! О, ледяная хватка ветра, как суровый приказ гордого отца. Даже когда на рассвете коченеют конечности, сердце радостно бьётся, любя жизнь. Так и у него: хотя слабый ум оставался беспомощен, тело с каждым днём всё больше любило жизнь. Две личности росли в нём рядом. Одна обнимала Крошку Мэри и любила её телесно, любовью природы. Другая ненавидела её и пряталась за мрачным молчанием. А она изо всех сил пыталась проникнуть в те пещеры, где таилась его Чёрная Душа.

— Поговори со мной, — говорила она, когда сидели вместе в кухне. — Расскажи о местах, где ты был, о войне, о всех странных странах, которые ты видел. Ну расскажи! — Жаждала узнать то, что он знал о жизни, чтобы суметь занять его разговором и стать для него привлекательнее.

Много дней отказывался говорить, отвечая ей: «Какой толк мне с тобой разговаривать, ты меня не поймёшь». Наконец одиночество стало таким невыносимым, что пришлось заговорить. Говорил яростно, расхаживая по кухне, забывая, что говорит и кому говорит. Говорил неистово, как весна, о завоеваниях, о великих деяниях. В восторге от того, что с кем-то говорит, чувствовал, что способен на чудеса.

Она слушала затаив дыхание. Новые горизонты  счастья открывался перед её глазами. О, слышать такие слова, обращённые к ней! Её любовь, прежде бывшая лишь созданием собственной фантазии, теперь вздувалась в ней потоком, когда она осознавала, что он уважает её. Она влюбилась в его ум, способный зачать эти слова. Как сладки были эти неистовые слова и сверкающие глаза, сквозь которые выглядывал ум и исчезал, вспыхивая, как солнечные лучи сквозь облако.

Сидела, сложив руки на груди и склонив голову набок, чтобы лучше слышать, покачиваясь, как монахиня в духовном экстазе.

Он её счастья не чувствовал. Вдруг замолчал и, не взглянув на неё, вышел. Ужасная усталость охватила его. Всегда чувствовал это недовольство, когда много говорил, словно было что-то, что хотел сделать и не мог. Ночь опускалась, когда шёл деревней к берегу. Горький ветер дул порывами, почти заглушаемый грязно-серым туманом, который, казалось, катил перед собой лучи заходящего солнца. Казалось, солнце, как больной, оправляющийся после долгой болезни, отказывалось от своей слабой попытки согреть землю, и остатки зимы обращали его в бегство. Сквозь туман видел смутные серые фигуры, приближавшиеся к нему, — крестьяне устало возвращались домой после дневной работы, с лопатами на плечах. Болтали праздно и смеялись. Говорили о женщинах. В их усталых голосах была похабная свирепость. Время от времени кто-нибудь из них вопил и скрёб лопатой по каменной изгороди, словно охваченный пьяным бешенством. Против воли чувствовал, как кровь горячо приливает от их замечаний, и они были ему отвратительны.

«Боже мой, — думал он, — как я грубею! Я, образованный человек!» Но тело восставало против этого ханжества ума. Весна говорила внутри него: «Ты прекрасно знаешь, образованные люди в такого рода делах куда хуже этих бедных крестьян, но они слишком трусливы, чтобы только выразить это. Порок рождается от подавления». «Верно», — подумал он и вдруг осознал: причина, по которой держался в стороне от Крошки Мэри последние две недели, была в том, что она отдалась ему. И считал Кэтлин О’Дэйли выше Крошки Мэри. Почему? Очевидно, потому что она была лучше одета, респектабельна и училась в университете. И подумать только — ставить такую пустую, тщеславную женщину выше Крошки Мэри, точь-в-точь как искусственные, лишённые пола дамы, что населяют пригороды больших городов, полные поддельной интеллектуальной спеси, опора светских врачей, спиритуалистов, психоаналитиков и писателей-уродов. Пересчитал всё, что Крошка Мэри сделала для него зимой, когда болел. Чувствовал тёплый аромат её тела, лежавшего в его объятиях. Видел дикий огонь любви в её полузакрытых глазах, обращённых к его глазам, и содрогался, ненавидя себя за то, что унизил её в мыслях. Но даже когда делал это, его мрачный интеллект сардонически воскрешал чудесную музыку скрипки Кэтлин, утончённые руки, колыхание локонов на её щеках. Тяжело ударил себя по лбу и выругался. Удар вернул в чувство, и, вздрогнув он остановился и огляделся.

Очнулся стоящим на полпути к Зубчатому Рифу, совершенно один в тёмной ночи. Слышен был низкий гул моря впереди, доносившийся сквозь туман. Камни под ногами были покрыты жёлтым морским мхом, скользким и блестящим. Белая пена сочилась из него там, где стояли ноги. Птицы с криком бегали по камням. Едва различимы были их длинные, яркие, красные лапы. Тела их, цвета серого тумана, были невидимы. Бакланы, летевшие низко над землёй, с глотками, отягощёнными дневным уловом, проносились мимо со свистящим звуком, уклоняясь в сторону. А над головой не было видно ничего, кроме чёрного жирного брюха тумана. Резкий, колючий ветер заставил его дрожать. «Боже, — сказал он, — что за ночь!» Угнетённый природой, чёрной, как его собственная душа, торопливо зашагал к морю, убеждая себя, что больше не может выносить жизнь и идёт топиться. Вода почти совсем отошла. Казалось, шёл уже часами, прежде чем из тумана внезапно выросла перед ним огромная необъятность. Её огромное, тёмное, движущееся лицо скалилось. В ужасе от мысли прыгнуть в брюхо такого чудовища, резко повернулся и поскользнулся на мху. Упал на колени в лужу. Зубы начали стучать. Вскочил на ноги и бешено побежал назад по камням. Спотыкался среди луж. Ему казалось, что его окружает армия призраков. Был уверен, что огромный зверь несётся позади, пытаясь схватить его за пятки. Добравшись до хижины, вздохнул с наслаждением и перешёл на шаг. Весь вспотел. Осторожно огляделся — не увидел ли кто его поспешного бегства, — потом беззаботно засвистел и замахал руками, направляясь к хижине. Всё качал головой и говорил себе: «Богом клянусь, больше никогда не унижу Крошку Мэри». Хотел, чтобы она утешила его, и потому убедил себя, что он славный малый и любит её.

Увидел двух огромных мастифов, стоявших у двери Рыжего Джона, вилявших хвостами и обнюхивавших друг другу носы. Дворняга Рыжего Джона лежала на спине у их ног, скуля и дрожа, когда мастифы презрительно её обнюхивали. Узнал собак О’Дэйли и перепрыгнул через калитку, радостно посмеиваясь про себя. «Ей-богу, славно поговорю с ним». Два мастифа с рычанием бросились на него. Всегда боялся собак, но радостно пнул их, словно эти огромные косматые твари с зазубренными клыками были робкими овцами. Открыл дверь и вошёл в кухню.

— Как поживаете, мистер О’Дэйли? Рад вас видеть.

О’Дэйли издал звук, будто понукал лошадь, поворачиваясь на табурете перед огнём. Одной рукой поглаживая бороду, а другой опираясь на правое колено, смотрел на Чужака своим особенным свирепым взглядом, который никогда не внушал ни страха, ни неловкости, а только любовь к этому странному старику.

— Ну, — сказал он, тряхнув головой, как лошадь, — странный вы человек. Клянусь душой, нелюдим, как англичанин. Что ж вы не приходите к людям? Садитесь да расскажите, что за чертовщину вы затевали. Садитесь вот тут и поговорите с людьми.

— Погодите, я переоденусь, — сказал Чужак, смеясь. — Промок до нитки. — И ушёл в свою комнату.

— Как у вас с севом, Рыжий Джон? — сказал О’Дэйли, вынимая трубку и переводя свирепый взгляд с Рыжего Джона на Крошку Мэри, сидевших в противоположных углах, туда и обратно, словно допрашивал их в мировом суде в качестве мирового судьи. Рыжий Джон поджал ноги под себя и шмыгнул носом. — Да ничего, ничего, — сказал со вздохом.

— Провалиться мне! — вскричал О’Дэйли. — Что за жалкий вы человек. Вы самый… — потянул трубку, — …жалкий человек, какого я встречал. Вот именно. — Хрустнул пальцами, покачал головой и выпустил изо рта облака табачного дыма. — Провалиться мне, но ведь у вас самая красивая женщина во всей Инивераре, а вы всё равно жалкий человек. Как это объяснить? А вы что скажете, милая женщина?

Принялся говорить с Крошкой Мэри, тонко ей льстя, пока она чуть не плакала от смеха и удовольствия, а лоб Рыжего Джона подёргивался, когда переводил взгляд с одного на другую. Глядел на красивое лицо Крошки Мэри и сверкающие глаза и говорил себе: «Моя женщина, а? Чтоб её чёрт драл». Потом смотрел на О’Дэйли с ненавистью. Ненавидел его за то, что тот был большой и сильный и умел свободно говорить с женщинами. Глаза блуждали по бурому заплатанному костюму, свободно висевшему на худом теле, и воображал, что даже сама ткань — живой враг. Ягдташ, висевший на плече О’Дэйли, приобретал свойства врага. Он был связан с тем, чего никогда не знал, чем никогда не владел. Даже окровавленная голова кроншнепа, торчавшая из дыры в боку ягдташа, скалилась на него. Она говорила: «Вот ты, жалкий мужик, ты никогда не мог убить кроншнепа. Ты бедный, затюканный горемыка. Ты червяк. Тебя только и годится пинать, как дворнягу». А ружьё, лежавшее на полу рядом с О’Дэйли, со стволом, блестевшим в свете огня, словно грозило мгновенной смертью, если осмелится поднять палец, чтобы заявить о своей мужской силе. Сидя в своём углу, душа сжималась в дрожащую точку в груди. Весь объём его понимания съёживался внутри этой точки, трепеща перед всем, что двигалось вокруг. Ни одно живое существо, ни даже собака или птица, не смотрело на него с сочувствием. Он был один — и даже знание о Боге не утешало. Разум медленно умирал, как растение, внезапно поражённое засухой под палящим солнцем. Сидел неподвижно, без мысли, чтобы ни движение, ни мысль не выдали его присутствия всем этим врагам, жаждавшим его одолеть. Медленно, боязливо душа отступала назад, увлекая за собой тело в огромную бессознательную пустоту первобытной жизни, из которой поднялись его предки. Ибо в Рураке весной жизнь — только для сильных и безжалостных.

Чужак, одеваясь в своей комнате, слышал, как Крошка Мэри весело смеётся в ответ на шутки О’Дэйли, и понял, что ревнует. Ревновал не потому, что подозревал, будто она его не любит, — это принимал как должное, — а потому, что она могла смеяться с другим мужчиной. «Вздор, — сказал себе. — О’Дэйли старик, и я всё равно её не люблю. Какое мне дело, что она делает?» Но всё равно кипел. Каждый раз, когда она смеялась — звонко, с переливом посередине, словно смех застревал в горле, — это било в грудь, как обухом. Закончил одеваться и с досадой сел на постель, говоря себе, что в кухню не пойдёт. Сидя там, обнаружил, что никогда в жизни не ревновал ни к одной другой женщине, и решил, что становится очень слабодушным. «Это проклятое существование…»

Тут О’Дэйли крикнул ему.

— Ах ты, господи, господи! Одеваетесь, как женщина.

Засмеялся с напускной весёлостью и вышел в кухню. Сел подальше от огня, чтобы остаться в тени.

О’Дэйли оглядел его с оценивающим видом.

— Ей-богу, раздобрели, — сказал он. — Ну, как вам это нравится. Мы из вас скоро мужчину сделаем. А ведь ваш отец, царствие ему небесное, был славный человек… не хуже лучших.

Чужак бросил острый взгляд на Крошку Мэри и увидел, что она счастливо улыбается. Закипел и повернулся к О’Дэйли с улыбкой. Ему чрезвычайно польстило что тот заметил его возвращающуюся силу. В конце концов, он сильный мужчина. Подумать только — сильный мужчина печётся о жалкой женщине! Да, выбросит он её из головы!

— Я на днях встретил вашу дочь Кэтлин, — сказал со смехом. — Боюсь, она пытается обратить меня в веру.

— Клянусь душой, обратит, пока не закончит, хотя со мной у неё вышло плохо. Смотрите, не влюбитесь в неё. Все влюбляются. Хотя в моё время мы искали другого сорта… Когда я был молод…

Чужак услышал, как Крошка Мэри шевельнулась, и тотчас забыл об О’Дэйли. Первым побуждением была радость от того, что удалось вызвать в ней ревность. Затем сразу же презрел себя за подлость. Она слабо улыбалась в огонь, но горло её пульсировало, а пальцы правой руки беспокойно постукивали по колену. Потом встала поспешно и ушла в свою комнату. Ей казалось, что она никогда не пересёчет пол до своей комнаты. Бросилась лицом вниз на постель и разразилась слезами.

«Значит, он влюблён в Кэтлин О’Дэйли, — задыхалась она. — В эту тощую девчонку, эту пустоголовую куклу! О, раздавить бы руками эту голову!

Потом поджала губы и правой рукой туго откинула волосы со лба. Мокрые глаза затвердели — пыталась разжечь в себе ненависть к Чужаку. Он заговорил о Кэтлин нарочно, чтобы уязвить её. Она знала это. Пыталась убедить себя, что ненавидит его, презирает и больше не хочет. Но как только воображала жизнь без него, её охватывал ужас. Ум, как бабочка, порхающая среди бесплодных цветов, в ужасе метался от одного к другому, пытаясь зацепиться хоть за какой-нибудь интерес, но тщетно. Чёрный саван опускался на всё с издевательской стремительностью, стоило сказать себе, что он ей не нужен. И поток слёз вновь хлынул из глаз в её горе. Потом, всхлипывая, осушила глаза — ревность смыло слезами. «Нет, нет, я люблю его, что бы он ни делал, — задыхалась она. — Что у меня ещё есть?» И принялась умолять небо, море и Кром Дува поразить всех, кто когда-либо носил имя О’Дэйли. Изливала бесконечный поток безумных слов, пока не пришлось остановиться, задыхаясь. Тут ей стало легче.

Чужак, стараясь весело слушать разговор О’Дэйли, знал, что она плачет у себя в комнате, и мучительно стыдился себя. Хотелось встать, войти к ней и обнять. Но чувствовал, как красные глаза Рыжего Джона впиваются ему в правую щёку. Глаза волчицы, у которой украли волчат. И всё же смеялся в ответ на шутки О’Дэйли. И способность смеяться в такое мгновение заставляла чувствовать себя последней собакой. Хотел встать и кого-нибудь ударить. О’Дэйли боялся, потому обрушил ярость на Рыжего Джона — знал, что тот слабее. Глянул на него свирепо. Рыжий Джон, до того смотревший на него злобно, опустил глаза и принялся возиться с огнём. Потом встал, потянулся с глупой ухмылкой.

— Пойду узнаю, не даст ли Долгий Бартли вилы взаймы, — пробормотал и выскользнул из хижины. Но к Долгому Бартли не пошёл. Перебрался через скалы туда, где на вершине утёса паслись его чёрные овцы, и всю ночь гонял их вверх и вниз по скалам. «Тс!» — говорил, швыряя в них камешек. «Чтоб вас феи забрали. Какая от вас польза? Чтоб вас черви съели. Меня самого черти гложут». И смеялся, как ребёнок.

Когда Рыжий Джон вышел, О’Дэйли наклонился к Чужаку и шепнул:

— Что-то с этим парнем неладно. Как они ладят между собой? — кивнув в сторону комнаты, где была Крошка Мэри.

— Да ничего, ладят, — сказал Чужак. — А что?

О’Дэйли посмотрел на него с любопытством, потом перевёл взгляд на огонь и подмигнул.

— Красивая женщина. Вам бы следовало поберечься.

— Почему? — снова раздражённо сказал Чужак.

— Да ни почему, — шепнул О’Дэйли. — Женщины — сущий дьявол.

— О, вздор! — сказал Чужак. — Я человек света.

— Гм, гм, — сказал О’Дэйли. — Забавно, как молодые всегда считают себя умнее отцов. Ну ладно, пора мне. Доброй ночи, милая женщина.

Крошка Мэри проводила его до двери, упрашивая остаться подольше и в душе надеясь, что какой-нибудь злой демон «осветит утренним солнцем его гниющую падаль». Чужак пошёл с ним по дороге. Некоторое время шли молча. Потом О’Дэйли сказал:

— Жаль мне эту бедную женщину. Ей-богу, душа болит, когда видишь, как увечат красивую лошадь или как красивая женщина живёт в нищете. Жестокая несправедливость мира.

О’Дэйли, у которого, как у большинства ирландцев его склада, не было ни малейшего чувства справедливости, в ту минуту отдал бы состояние, чтобы вытащить Крошку Мэри из её убогого окружения. И при этом с наслаждением выпорол бы её — с той же искренностью и тем же чувством справедливости, — если бы его раздражила родинка на её лице. Говорят, однажды на одном заседании приходского суда в Килмурраге он оправдал человека, раскроившего соседу череп в припадке гнева, и приговорил другого к месяцу каторжных работ за то, что тот обвязал старому козлу бедро острой верёвкой. Люди его склада сегодня в стране почти вывелись — страна не ценит порывистой силы железных людей былых времён, что были так близки к безжалостной, несправедливой природе.

Вдруг О’Дэйли остановился посреди дороги и положил руку Чужаку на плечо.

— Чёрт возьми, сынок, — сказал он, — мне не по душе смотреть, как вы здесь чахнете, губите свою жизнь. Не место это для молодого человека. Я бы и внимания не обратил, но ведь ваш отец был из старого племени, из наших. Знаю, в вас хорошая кровь. Смотрите, я не лезу своим старым носом, но если я могу что-нибудь сделать… Ну вот, чёрт меня дери, о чём это я? — И принялся громко и грубо ругаться, чтобы скрыть внезапно прорвавшееся наружу то, что сам считал позорным проявлением чувств. Чужак ковырнул дорогу носком и ничего не сказал. — Чтоб мне провалиться, — сказал О’Дэйли, хватая его за руку, — приходите когда угодно, если делать нечего, выпьем бутылку. Не гордитесь настолько, чтобы не навестить старика. Ну, доброй ночи, и да благословит вас Бог, сын мой. — И зашагал по дороге, проклиная себя за то, что проявил интерес к этому «никудышному слабаку; как их только чёрт производит на свет, ума не приложу».

Чужак стоял, глядя ему вслед, сжимая кулак, благодарный за сочувствие и в то же время проклиная за попытку оказать услугу. Услышал, как мальчишка едет по дороге верхом на осле, и О’Дэйли остановился поговорить с ним.

— Ах, мальчики, ах, мальчики, где вы взяли такого славного осла?

Чужак резко повернулся на каблуках и пошёл обратно к хижине. «Да, он сразу обо мне забыл, — злобно пробормотал. — Никому до меня нет дела».

Сквозь густую тьму то тут, то там мерцали в окнах хижин одинокие огоньки. Маленькие болезненные красные рубцы на чёрном лице ночи. Один поднимался к нему, мерцая, словно ночь качалась, и снова отступал. Или это ум качался, пытаясь найти выход из противоречивых внушений, толкавших его то к одному, то к другому? Слова О’Дэйли — «вы губите свою жизнь» — катались у него в мозгу, принимая странные формы по мере того, как слова смешивались: «губите ли вы свою жизнь», «жизнь губит вас», — во всех мыслимых сочетаниях. Он отшатывался от этих слов, а потом, указывая пальцем в небо, выводил слова: «Я буду губить свою жизнь, как мне вздумается». Но это казалось ребячеством. И ум снова качался, как вдруг что-то внутри говорило: «Зачем беспокоиться о своей жизни? Там Крошка Мэри. Забудь мир». И вошёл в хижину.

Она сидела у огня и качалась, когда он вошёл. Вскочила с жадным блеском в глазах, взглянув на него, но тут же подавила этот взгляд и холодно уставилась, ставя ему стул перед огнём. Потом снова села в угол, нервно запахивая шаль плотнее у шеи. Посмотрел на неё, досадуя на себя за то, что обидел её, и на неё за то, что она причина его досады, — ибо, будучи себялюбцем, как большинство мужчин, всегда заботился о том, чтобы свалить вину за свою подлость на чужие плечи. Нервы начали сдавать от тишины, губы подёргивались. Одно мгновение дергались, сдерживая лавину извинений, в следующее — сдерживая вспышку гнева. В гневе говорил себе: «Какое право она имеет ревновать к Кэтлин О’Дэйли? Сама виновата, если я чем-то ей обязан». Потом, взглянув на её печальное красивое лицо, смягчался. Делал движение протянуть ей руку и отшатывался, вздрагивая, закрывая рот ладонью. Наконец вскочил на ноги и крикнул: «Ах, чёрт бы побрал это дело, оно меня с ума сведёт!» Стоял, тупо глядя в огонь, с руками в карманах. Не в силах больше сдерживаться, она издала тихий крик и, вскочив, бросила руки ему на шею. Но отчего-то её прикосновение ожесточило его. Разнял её руки и, держа за плечи, посмотрел в глаза, сжав губы. Она взглянула на него устало. Печаль в её глазах физически сжимала ему сердце. Чувствовал отчаянное желание поцеловать её и сказать что-нибудь нежное. Но что-то удерживало, и продолжал смотреть на неё жёсткими глазами. Тут Крошка Мэри, с глазами, расширившимися от испуга при его взгляде, с грудью, вздымавшейся от невыплаканных рыданий, вырвалась из его рук. Пошатываясь, добралась до табурета и упала на него ничком, лицом вниз, заливаясь слезами. И тут то, что удерживало его, разом исчезло, и упал на колени рядом с ней. Целовал её глаза, губы, уши, лоб, горло, руки. Пропускал ладони сквозь её волосы и, прижавшись щекой к её щеке, бормотал почти неслышно: «Я люблю тебя, люблю». Рыдания её оборвались внезапно, и она напряжённо вслушалась, едва веря словам, на которые почти не смела надеяться. Медленно подняла глаза к его лицу, и из груди начал подниматься низкий булькающий звук, всё громче и громче, пока не вырвался из губ почти с криком — звук, который мог быть криком боли или острой радости. Закрыв лицо руками, прижалась головой к его груди. Упираясь подбородком в её голову, понял, что любит её, и со страхом гадал, чем это кончится. Даже любовь наполняла его Чёрную Душу страхом.

А Крошка Мэри, когда он ушёл спать, сидела у огня и целовала те места на своих руках, где отдыхали его губы.

2

В Рураке весна не умирает. Как река, стремящаяся к океану, набирала силу и красоту день ото дня от своего шаткого, скованного морозом рождения, пока не переходила величественно в роскошное лоно лета. Рурак менялся час от часу, ежеминутно, с каждым порывом ветра, с западным скачком солнца, с ударом моря о его скалы. Голодная чёрная земля зеленела от покрытой росой травы. Остроконечные бутоны робко пробивались сквозь твёрдую почву вспаханных полей. Ветер и дождь мягко опускались на скалы и поля, шепча жизни, что шла из чрева земли. Воздух благоухал чувством радости. Это было как услышать добрую весть о любимом. Ягнята резвились в полях среди скал над деревней, их растущая шерсть уже свисала с боков зигзагообразными кудрями. Телята бестолково носились, задрав хвосты. Люди начали смеяться и радостно оглядываться, засеяв поля. Они уже съели яйца в знак почтения к Крому за все жизни, что родились у них от овец и скота, в тот день, что христиане называют Пасхальным воскресеньем.  Казалось, можно было услышать, как природа бьёт в кимвалы, побуждая жизнь расти. Прекрасная, сурово-серая весенняя жизнь в Рураке, что распирала грудь, вкладывала сталь в глаз и военную песнь в горло. Весна в полной силе в Рураке, что отнимала у людей страх и слабость.

Крошка Мэри была счастлива, как жаворонок, что каждое утро поднимался петь из своего травяного гнезда в клеверном поле под хижиной, где пушистоголовые молодые жаворонки жались друг к другу. Теперь всё было ей ясно. Видела, как перед ней разворачивается простор будущего, и всегда они с любимым шли по нему рука об руку. Каждый год, кроме этого, в конце весны сажала гусыню на яйца. Но в тот год не стала. Уже отрезала себя от всего. Ждала нетерпеливо, когда любимый скажет «пойдём», ждала, чтобы улететь с ним за море. Когда обнимались, смотрела ему в глаза и говорила: «Хотела бы я, чтобы мы были вместе, вдали от всех». И он отвечал: «И я тоже, дорогая», — и потом прикусывал губы, ибо боялся того последнего шага, что сделает его её.

Природа тянула его за сердце, побуждая быть мужчиной и взять её с собой в мир, но ум отказывался двигаться в ответ на природу. «Как я буду её содержать?» — говорил он. А потом: «Да чёрт возьми, зачем она мне вообще? Я не вернусь в мир ни ради кого». И страх перед необходимостью вернуться в борьбу жизни держал его в муке, мешая любить её. Каждый раз, когда обнимал её, в уме постоянно была мысль, что она пытается использовать его для своих целей, себялюбиво. Повторял себе снова и снова, что жизнь ему неинтересна, и всё же чувствовал побуждение что-то делать, росшее с каждым днём всё сильнее. Довольный счастливый вид крестьян, засеявших поля, сводил его с ума. Чувствовал себя солдатом, отставшим от победоносной армии, не способным достичь покорённой столицы вместе с ней, потому что вёл распутную жизнь. Чувствовал, что все его презирают, и это вынуждало ещё сильнее желать притворяться равнодушным.

Тут Бартли, сын Чёрного Питера, женился на женщине из Коиллнамхана. Лошади бешено скакали из Рурака к церкви в Коиллнамхане. Потом скакали обратно, впереди жених, а невеста ехала позади него.

Вся деревня собралась в хижине Бартли и готовилась провести тот день и следующую ночь в попойке, празднуя свадьбу. Двое мужчин обошли все хижины с жбаном виски, заставляя каждого выпить за здоровье новобрачных. Тогда все, кто не был в церкви, выпили по стакану, говоря: «Да процветёт их семя», — и пошли на свадьбу. Рыжий Джон и Крошка Мэри пошли. Чужак, увидев, как Крошка Мэри тянется к крестьянам, к их музыке и танцам, безумно приревновал и почувствовал к ней отвращение.Словно увидел цивилизованную дикарку, пожирающую человеческую плоть в минуту безудержности. По крайней мере, говорил себе, что это отвращение, но на самом деле досадовал на неё за то, что она способна радоваться простым вещам, от которых он сам отрезан своей Чёрной Душой и глупой верой в собственную значимость. Ждал один в хижине, вслушиваясь в далёкие звуки веселья, и притворялся равнодушным, но равнодушным быть не мог. Всё гадал, танцует ли она с кем-нибудь другим, улыбнётся ли в глаза другому мужчине и позволит ли обхватить себя за талию.

К вечеру Крошка Мэри вернулась, чтобы дать ему ужин. Увидел её глаза, блестевшие от удовольствия, и щёки, разгоревшиеся от танцев, и пришёл в ярость. Потому притворился равнодушным. Она заметила его ревность и обрадовалась, потому что это показывало, что он её любит.

— Пойдём со мной вниз, — сказала она, льня к нему. — Людям не понравится, если ты не придёшь.

— Ах, чёрт с этими деревенщинами, — сказал он. — Я иду к О’Дэйли, там есть с кем поговорить. На что мне толпа тупых дикарей?

Потом с жадностью поел, с великой показной непринуждённостью, и вышел.

Крошка Мэри сорвала с себя украшения, которые так весело надела утром, и села у постели, стеная: «Что я теперь наделала, что я теперь наделала?»

Он пошёл на юг от деревни через скалы, пока не достиг утёсов. Потом повернул на восток, к самому высокому утёсу, вершину которого венчал старый форт, построенный доисторическими воинами. Дошёл до него. Прошёл через две внешние стены, затем через массивные каменные ворота, что вели на круглую ровную лужайку — сам форт. Остановился. Внутри огромных стен была совершенная тишина, на этом круглом голом клочке побелевшей травы, вытоптанной дикими воинами три тысячи лет назад. В четырёх ярдах перед ним утёс обрывался на триста футов к необъятной синеве моря. «Ха!», — сказал он, и почувствовал себя сильным и уверенным, словно все рати, что когда-либо глядели на это море, стояли рядом, защищая его щитами.

Он чувствовал себя монахом, что сидит в огромном пустом соборе, беседуя со своим богом. Взобрался на валы и лёг на живот вдоль широкой стены форта, глядя на Иниверару. По скалам, что сбегали террасами с востока, запада и юга к широкой травяной долине Коиллнамхана, лежали бледно-зелёные полосы света от заходящего солнца. Море между Иниверарой и синим материком покрылось миллионом ямочек на гладком лице — поцелуи уходящего солнца. Широкая полоса песчаного пляжа под Коиллнамханом белела, как отражение луны ночью в тропическом море. Белые овцы, за которыми резвились ягнята, бродили по скалам. Женщины в красных нижних юбках переходили тут и там с бидонами доить коров. Коровы мычали. Издалека доносился дробный стук — кто-то сбивал кучу гладких камней, — и рядом заржала лошадь, верно, жаждавшая вечернего водопоя. Он глядел молча, впитывая красоту природы. Хотелось обнять её, прижать к груди. Природа словно говорила: «Смотри, как прекрасен мир. Глупец. Ты презираешь крестьян, да? Ты считаешь себя интеллектуалом? Я скажу тебе, кто ты. Ты шарлатан. Вернись теперь к женщине, что любит тебя, и наслаждайся жизнью. Она хороша, но лишь для тех, кто предпочитает правду дешёвому цинизму и интеллектуальной болтовне». И призраки мёртвых воинов, казалось, беззвучно били боевыми топорами по щитам и бормотали: «Да, это правда». И скалы, и море, и песок, и зелёная долина, подмигивавшая под прощальным объятием заходящего солнца, словно вздыхали и говорили: «Да, мир и сила — лишь тем, кто способен любить красоту и правду. Красота и правда — это жизнь. Жизнь идёт из нашего чрева. Прижмись к нам, дитя моё. Ты потеряешься в этих облаках туманной интеллектуальности».

А его Чёрная Душа хмурилась на обвиняющий голос природы. Она говорила: «Интеллект выше природы. Я выше обычного стада, этих руракских крестьян. Какой смысл быть счастливым или пытаться во что-то верить? С какой стати мне связаться с невежественной толпой?» Тут огромная тёмная тень прошла на запад от Килмиллика над землёй и морем и затмила солнце. Подул холодный ветер. Дрожа и пав духом, спустился с валов и быстро зашагал вниз по склону к Коиллнамхану, к дому О’Дэйли. Он повиновался голосу своей Чёрной Души. Это был голос, наиболее угодный его тщеславию. Ибо легче глумиться над жизнью, чем дать ребёнку яблоко. Но глумление, хоть и сладко, оставляет во рту кислый привкус, - а улыбка ребёнка живёт в памяти долго.

Тёмная тень сгустилась в ночь, прежде чем дошёл до деревни. Но уже перестал замечать что-либо вокруг. Нарочно пытался убедить себя, что любит Кэтлин О’Дэйли, что она равна ему по уму, что её присутствие делает его счастливым, что она возвышающе действует на его ум, а Крошка Мэри — развращающе.

«Такая женщина превратила бы меня в деревенщину. Она убила бы во мне всю утончённость. Надо взять себя в руки». И постучал в дверь коттеджа.

О’Дэйли открыл ему и шёпотом попросил войти. На цыпочках провёл в кухню.

— Там их целая орава, — шепнул, судорожно сжимая Чужаку правую руку. — Садитесь на этот стул. Эта старая баба, викарий, и ещё один священник из Дублина, весь набитый вздором про республиканство, и девица с лицом, как хребет у осла жестянщика, родственница викария, говорит: «Нам надо зажечь в подрастающем поколении страсть к чистым идеалам и чистую, бескорыстную нравственную жизнь», — и О’Дэйли попытался изобразить голос малиновки, у которой разорили гнездо. — Они там, в гостиной, — продолжал он, тяжело дыша и наливая себе лишний стакан из бутылки, стоявшей на кухонном столе. Потом протянул стакан Чужаку и опустился в бамбуковое кресло, затрещавшее под его весом. — Я вытерпел час. Больше не мог их выносить. — Очевидно, он всё же пытался «вытерпеть», потому что был в накрахмаленной манишке и довольно новом чёрном костюме. Но жёсткая узкая манишка торчала поверх незастёгнутого жилета. Галстук сорвал, а запонка воротничка болталась у горла. Лицо было красным, как свёкла, от усилий. Бедняга охотно остался бы в гостиной и поиздевался бы кощунственно над священниками и девицей с лицом, как хребет у осла жестянщика, но взгляд дочери говорил ему, что он «позор», и пришлось удалиться. В конце концов, хоть и «ирландский джентльмен, не боящийся ни человека, ни дьявола», как он сам говорил, дочери боялся и от неё зависел. Потому и притворялся, что общество ему и вправду противно и он его презирает. — Забавно, — сказал он, наливая себе свежий стакан виски, — но единственные люди, с которыми мне хочется поговорить, — это крестьяне. Они человечнее, чем эти ублюдки, что притворяются, будто всё знают, а не знают ничего. А? Разве не так?

— Совершенно верно, — сказал Чужак, проглатывая виски. — Я вполне с вами согласен, — повторил он с удовольствием, хотя час назад говорил себе прямо противоположное. — Чувствую, что никогда больше не захочу уехать из Рурака.

— Вот это порядок, — сказал О’Дэйли и проглотил ещё стакан. — Клянусь Богом, от этих разговоров о чистых идеалах у меня колики. В моё время такого не было. Парни постыдились бы так говорить. Чтоб их дьявол проглотил вместе с их идеалами. Ей-богу, плохой вы пьяница. Держите стакан сюда. Ой, проливаю, «драгоценную влагу», как говаривал старик отец Маллиган, упокой, Господи, его душу.

Время от времени из гостиной доносился до них приглушённый смех, пока они пили. О’Дэйли, уже полупьяный, совсем забыл о гостях в гостиной, но Чужак жадно вслушивался в каждый звук. Словно подслушивал цивилизованную жизнь, которую когда-то знал. Забыл о своей мнимой любви к Кэтлин. Она снова заняла подобающее место в его уме — просто символ жизни, по которой он тосковал. И, как обычно, слушая голос цивилизации, говорил себе, что не хочет её. В сущности, жалел О’Дэйли, вынужденного жить в таком окружении, и жадно пил. Потом гости ушли.

Кэтлин вошла в кухню искать отца. Собиралась уже начать его бранить, но увидела Чужака и осеклась.

— А, сокровище моё, — сказал О’Дэйли, — ты наконец от них избавилась.

Кэтлин уставилась на них обоих, окосевших, потом повернулась на каблуках и вышла.

— Хм! — сказал О’Дэйли. Потом засмеялся и уснул в кресле.

Чужак вскочил на ноги и бросился в прихожую, крича:

— Мисс О’Дэйли! Мисс О’Дэйли!

— Да, — резко сказала она, подходя к нему в прихожей.

Под хмелем чувствовал себя совсем храбрым и галантным.

— Надеюсь, я ничем вас не раздражил, — сказал он. — Уверяю вас…

— О, всё в порядке, — холодно сказала она. — Не люблю смотреть, как мужчины превращаются в скотов в моём присутствии. Доброй ночи. — И ушла в гостиную.

«О Господи, что за бритва язык!» — пробормотал он, спускаясь по дороге. «Теперь я вижу, что она за птица. Скажите пожалуйста, как мне повезло, что я её раскусил. Бьюсь об заклад, Крошка Мэри ничуть не лучше. Но меня им не поймать. Я буду жить своей жизнью свободно». И тут уверился, что все женщины в мире вступили в заговор, чтобы его поймать. Выпятил грудь, глубоко вздохнул, размахивая руками, очень собой довольный. На ходу ощупывал мускулы и похлопывал себя по бёдрам. Тело было сильным и гибким после весеннего ветра, хорошей еды и здоровой жизни. Телесная сила делала его независимым и себялюбивым. Но поверх всех этих открытий вдруг почувствовал желание к Кэтлин и остановился посреди дороги, досадуя на себя.

«Я грубею», — пробормотал с отвращением. «В конце концов, единственная моя надежда — хранить верность Крошке Мэри, если хочу остаться на прямом пути». Проходил мимо Монашьего колодца, где видели всех призраков. Через дорогу бежал ручей. Говорили, что если грешник ступит в ручей, черти тотчас его сожрут. Остановился, глядя на тёмный ручеёк. «Погоди-ка, — сказал, — проверю, грешник я или нет», — и перешёл его вброд. Ничего не случилось, и он пошёл дальше совсем приободрённый.

Гости шумно возвращались домой со свадьбы Бартли, когда он проходил через Рурак. Мужчины пели песни и ссорились. Перемахнул через изгородь во двор Рыжего Джона, и тут из хижины донёсся крик.

Застыл, глядя на занавешенное кухонное окно, где мерцала свеча. Тут услышал вопль Рыжего Джона, и вслед за воплем — грохот, словно что-то швырнули в дверь. Потом до него донёсся крик Крошки Мэри. Бросился к двери, попытался открыть. Заперта изнутри.

— Эй там, эй там, откройте!

Мгновение тишины, потом Крошка Мэри закричала:

— Помогите, помогите!

Ударил дверь плечом. Деревянный засов сломался, дверь распахнулась с грохотом, и он ввалился в кухню.

Несколько мгновений был ошеломлён светом и возбуждением. Потом увидел Рыжего Джона, стоявшего у огня, в одних штанах, с полосой шерстяной рубахи на правом плече. На рыжей бороде — пена. Оскалился свирепо и сжимал щипцы в левой руке. Крошка Мэри присела в углу у задней двери, босая, с красной фризовой юбкой, накинутой поверх рубахи на плечи. Зубы стучали от страха и стыда.

Рыжий Джон вернулся со свадьбы пьяный до безумия и попытался её обнять. Сидел у огня, бормоча, что больше не позволит обращаться с собой как с собакой, пытаясь набраться смелости, чтобы взять её. Одномгновение боялся её силы. В следующее — забывал всё в своей страсти. Потом пошёл в её комнату. Она спала. Бросился к постели и схватил её. Вскочила с криком и вцепилась в него ногтями. Отшатнулся, рыча. Но когда увидела его лицо, силы и смелость оставили её. Подхватив юбку, бросилась в кухню. Увидев, что она его боится, погнался за ней и схватил в объятия, когда она вбегала в комнату Чужака. Боролись. Рвала на нём одежду и бороду, а он пытался её обнять, рыча, как пёс. Потом вырвалась, и он упал на спину. Присела у задней двери, не в силах убежать от ужаса. Встал на ноги и швырнул в неё куском торфа. Потом схватил Оба скривили губы. Раздули груди, сжали кулаки. Заходили по полу, выставив головы друг против друга. И тут Чужак вдруг понял, что всё это смехотворно. Сказал себе, что боится Рыжего Джона и что неправ. Рыжий Джон увидел его колебание и бросился на него. Тут Чужак забыл свои рассуждения и выбросил руки вперёд, чтобы защититься. Едва успел — щипцы не размозжили ему череп. Сцепился с Рыжим Джоном. Лица почти соприкасались, пока они напирали друг на друга. Потом Рыжий Джон рванулся головой вперёд и попытался вцепиться зубами Чужаку в горло. Промахнулся и рвал зубами лацкан пиджака. Отпустив руки с пояса Чужака, вцепился в горло, как пёс. Тогда Чужак, доведённый ужасом до такой же ярости, слепо замолотил обеими руками по голове Рыжего Джона. Рыжий Джон начал кричать от боли. Постепенно разжал хватку и попытался отшатнуться. Ещё один удар свалил его на пол. «Оставь меня, оставь меня, — задыхался он, — не убивай, я никому не хотел… никакого вреда». А Чужак, чувствуя отвращение к себе за то, что избил беднягу, украв его жену, пошатываясь, добрался до табурета в углу у очага и, закрыв лицо руками, зарыдал.

Впал в какое-то бессмысленное оцепенение. Слышал, как Крошка Мэри укладывала Рыжего Джона в постель. Рыжий Джон всё ещё скулил: «Оставь меня, оставь меня, я никого не обижаю». Потом почувствовал руки Крошки Мэри у себя на поясе и её губы на щеке. «Дорогой мой», — повторяла она, прижимая его к груди.щипцы у очага, когда Чужак появился в дверях.

Чужак и он молча посмотрели друг на друга. Оба дрожали от страсти, но каждый боялся другого. Чужак чувствовал себя виноватым в том, что украл жену Рыжего Джона, и в то же время чувствовал, что должен защитить Крошку Мэри. Рыжий Джон боялся, что совершил преступление, напав на жену, и всё же был в ярости на Чужака, которого подозревал в том, что тот её соблазнил. Так и стояли друг против друга, каждый боясь напасть. Каждый пытался устрашить другого.

Оба скривили губы. Раздули груди, сжали кулаки. Заходили по полу, выставив головы друг против друга. И тут Чужак вдруг понял, что всё это смехотворно. Сказал себе, что боится Рыжего Джона и что неправ. Рыжий Джон увидел его колебание и бросился на него. Тут Чужак забыл свои рассуждения и выбросил руки вперёд, чтобы защититься. Едва успел — щипцы не размозжили ему череп. Сцепился с Рыжим Джоном. Лица почти соприкасались, пока они напирали друг на друга. Потом Рыжий Джон рванулся головой вперёд и попытался вцепиться зубами Чужаку в горло. Промахнулся и рвал зубами лацкан пиджака. Отпустив руки с пояса Чужака, вцепился в горло, как пёс. Тогда Чужак, доведённый ужасом до такой же ярости, слепо замолотил обеими руками по голове Рыжего Джона. Рыжий Джон начал кричать от боли. Постепенно разжал хватку и попытался отшатнуться. Ещё один удар свалил его на пол. «Оставь меня, оставь меня, — задыхался он, — не убивай, я никому не хотел… никакого вреда». А Чужак, чувствуя отвращение к себе за то, что избил беднягу, украв его жену, пошатываясь, добрался до табурета в углу у очага и, закрыв лицо руками, зарыдал.

Впал в какое-то бессмысленное оцепенение. Слышал, как Крошка Мэри укладывала Рыжего Джона в постель. Рыжий Джон всё ещё скулил: «Оставь меня, оставь меня, я никого не обижаю». Потом почувствовал руки Крошки Мэри у себя на поясе и её губы на щеке. «Дорогой мой», — повторяла она, прижимая его к груди.

Лето

1

Иниверара лежала в лоне моря, как девушка, спящая в объятиях возлюбленного. Каждое утро, когда всходило солнце, ночные туманы откатывались перед ним на запад бледно-голубыми столбами. Взбирались по крутому склону форта Коиллнамхан, а потом ложились вдоль высокого хребта, что пересекает Иниверару с юга на север между Рураком и Коиллнамханом. Лежали там на рассвете бледно-голубой стеной, разделяя восток и запад. Потом солнце всходило ясно над мысом Кром, и они исчезали в пространстве, пронизанные его светом.

Миллион лучей начинали тогда плясать на каждой скале. Высокая клеверная трава в полях под скалами сверкала, и каждая травинка была изумрудом. Крышу старой церкви в Коиллнамхане было видно на много миль — озеро света, зажжённое солнцем. Деревья за коттеджем О’Дэйли стояли в цвету — оазис в безлесной пустыне. Каждое вспаханное поле тяжелело от посевов. Тёмно-зелёные картофельные стебли покрылись розовыми, белыми и красными цветами, а высокие маки и подсолнухи качались над стеблями, разбросанные тут и там, как солдаты в дозоре. Каждая ложбина на юге Иниверары была цветущим садом. Укрытые холмами, увитыми плющом, где чирикали воробьи, долины были покрыты чистыми, простыми маленькими цветами — примулами, колокольчиками, маргаритками и лютиками. На вершинах утёсов над морем, где солёный воздух пах, как эликсир из страны фей, росли другие цветы, имён которых никто не знал. Нежные маленькие цветы; росли за ночь и умирали за день. Были нежны на ощупь, как крыло бабочки, и многоцветны, как яйцо каменки. Внизу, в расщелинах среди скал, куда никогда не заглядывал ветер и где солнце отражалось лишь косыми тусклыми тенями, из чёрной земли рос адиантум. Корни его питались водой из самого сердца Иниверары. Зелёные головки стояли молча и прекрасно, как живые поэмы.

Над всей Иниверарой воздух был тяжёл от сладких запахов. Ветер, творя медленную чувственную музыку, медленно наплывая с тихого моря, смешивал все запахи вместе. Дул так нежно, что колокольчики едва кивали головками под его лаской.

Вокруг Иниверары море лежало спокойное и необъятное, как великая мысль. Волны медленно накатывали на пески Коиллнамхана. Накатывали сонно, играя, прорывая в песке глубокие борозды. Потом отползали назад, шепча: «Лето, лето, лето». Ни единой водоросли на всей полосе песка. Он был чист и безупречно бел, как чайки, что расхаживали по нему, втянув головы в плечи, или чесали клювами грудь. Море простиралось вокруг Иниверары, спина его серебрилась под солнцем, волны были так малы, что казались штрихами, проведёнными детским пальцем. Под утёсами на юге волн не было вовсе. Море там было зеркалом, отражавшим цвета утёсов — жёлтый, чёрный и серый. У самых утёсов из его лона торчали круглые камни, и стаи птиц сновали вокруг, уча своих птенцов ловить рыбу.

Сладкий, томный запах лета пропитывал всё живое в Инивераре. Коровы, стоя по колено в солоноватых лужах на лугах над пляжем Коиллнамхана, жевали жвачку с полузакрытыми глазами, помахивая хвостами на слепней. Лошади стояли в тени изгородей, хвостами к солнцу, опустив головы и поджав заднюю ногу, дремали весь день. Люди смотрели, как растут их посевы. Лёжа в тени, лениво потягивались и говорили: «Лень — дьявольская штука».

Нигде в Инивераре лето так не меняло лицо природы, как в Рураке, и нигде лето не было так прекрасно. Оно говорило скорее уму, чем чувствам, потому что даже красота лета в Рураке была дикой и яростной. Она была цвета змеи, и змеиной ярости. Огромная широкая скала, что тянулась на запад и юг от деревни к морю, была так однообразно сера, что издали чёрные овцы Рыжего Джона, слизывавшие соль из пересохших мелких лужиц на вершине Холма Судьбы, тоже казались серыми. Рурак был как спина гигантской черепахи, лежащей в море. Под ним были вспаханные поля — квадратные и продолговатые, и треугольные лоскутки зелёных картофельных стеблей и белеющей ржи, обнесённые серыми каменными изгородями. А вокруг его берегов море даже летом неслось могучим движением. Неслось огромными впадинами и нерушимо гладкими гребнями с севера на юг и с юга на север вместе с приливами. Как великое произведение искусства, написанное несколькими сильными мазками, лежало оно — грандиозное и прекрасное. Было яростным даже в своей томной тишине, словно могло в любой миг без предупреждения вздыбиться и хлестнуть в бешенстве, как лев в клетке, которому вдруг приснился огромный лес.

В Рураке скачок от холодной, колючей весны к томному лету был как переход от северной зимы к южным небесам. Сильных наполняло бодрой мощью. Слабых делало меланхоличными. Когда приходила жара и по утрам на зелёных ежевичных кустах лежали кукушкины слюнки, а скворцы сновали со своими птенцами, Рыжий Джон всё больше уходил в себя.

Взрыв его страсти в ночь свадьбы Бартли, казалось, отнял у него все силы. Он не полол посевы. Оставил пони без воды и травы в голом выжженном поле среди скал, пока бедное животное, обезумевшее от голода и жажды, не попыталось перескочить изгородь и не сломало себе шею. Одна из его овец пала, съеденная червями. Ослы прорвались в его ржаное поле и вытоптали растущую рожь. Соседи качали головами и говорили: «Это  баба накликала на него беду. Что я вам говорил с самого начала?» Вся деревня замечала, что он ходит и разговаривает сам с собой, но ни Чужак, ни Крошка Мэри не обращали на него внимания. Крошка Мэри становилась раздражительной. Чувствовала, что жизнь в Рураке становится ей невыносимой. Каждое утро, просыпаясь, надеялась, что как-нибудь к вечеру уже будет лететь с любимым на материк. Мрачные чёрные скалы сводили её с ума. Безрадостное однообразие — всегда одно и то же, и рядом муж-идиот — изводило ей нервы. А избавление не приближалось, а словно отступало. Ибо Чужак с приходом лета становился к ней холоднее. Видела, как он улыбается молодым крестьянкам в деревне. Когда обнимал её, делал это без страсти. Почти никогда не оставался в доме, а проводил день в блужданиях, купался и лежал на солнце. А она сидела на табурете перед дверью, вязала нахмурившись и гадала, не разлюбил ли он её. Каждый раз, проходя мимо молодой женщины из деревни, злобно вглядывалась ей в лицо, подозревая, что какая-то из них отняла у неё любимого. Сон стал тревожным. Видела странные сны, в которых любимый покидал её. И просыпалась среди ночи, поражённая ужасом, думая, что беременна и брошена.

Каждое утро собиралась серьёзно поговорить с Чужаком, но теперь Рыжий Джон сидел у огня, пока Чужак не уходил после завтрака. То же самое делал в обед, и вечером, когда томный аромат лета был у неё в крови, Крошка Мэри чувствовала себя слишком одолённой любовью, чтобы отчитывать любимого, даже когда он рассеянно её обнимал. Но однажды утром проснулась более раздосадованной, чем обычно. «Сегодня с ним поговорю, — сказала себе. — Сегодня или никогда. Так я больше не могу. Он должен увезти меня отсюда, или я утоплюсь». Рыжий Джон уже вышел, когда она встала. Теперь он всегда вставал на рассвете, с тех пор как начался весенний прилив, и бродил где-то, неизвестно где и зачем. Но когда она развела огонь, и из трубы хижины начал подниматься вьющийся синий столб дыма, и она пошла в маленькое поле под домом доить корову, Рыжий Джон снова прокрался внутрь и сел у огня. Когда она вернулась, он пил чай из жестяной кружки и жевал кусок овсяного хлеба, который хрустел у него на зубах. Пока она готовила Чужаку завтрак, видела, как он выковыривает крошки из жёлтых длинных зубов на верхней челюсти и что-то сглатывает в горле. Кадык, покрытый серовато-рыжим волосом, выпячивался и опадал над костяной пуговицей у ворота синей фризовой рубахи. Она замирала посреди кухни, переходя от стола к посудному шкафу, и глядела на него с ненавистью. Пепельный цвет его щёк не вызывал в её груди жалости, а почти мутил её от отвращения. Она позвала Чужака завтракать. Услышала его отклик — короткое мычание, — потом плеск воды в тазу, когда он умывался. Пришла в сильное возбуждение, уверенная, что сегодня непременно что-то случится. Может, и в её крови был весенний прилив. Чужак вошёл в кухню, сонно пробормотал «доброе утро» обоим, подошёл к двери, зевнув, выглянул. Потом сел завтракать. Рыжий Джон возился с одним из своих расшатавшихся зубов, двигая его туда-сюда, уставившись пустым взглядом в огонь, но про себя хитро думал: «Испорчу я им их маленькое времяпрепровождение». Наконец, когда Чужак закончил завтрак и поднимался из-за стола, она больше не могла сдерживаться. Яростно обернулась на мужа.

— Ах ты, ленивый бездельник, — сказала она. — Что ж ты не пойдёшь да не займёшься чем-нибудь? Что, я одна всё в этом доме должна делать? Иди наполни кадку водой для коровы, пока солнце ей бока не расщепило и клёпки не отвалились. Иди, бродяга, полоть свою картошку.

Но она осеклась, дрожа и мучаясь. Рыжий Джон не обратил никакого внимания. Всё ещё возился со своим зубом, а Чужак вышел, пожав плечами. Тут Рыжий Джон с глупым смешком поднялся и пошёл за ним. Перегнулся через изгородь, глядя, как Чужак идёт на запад к берегу. Потом хихикнул, взял свою рыболовную корзину и леску и пошёл по скалам на Холм Убоя рыбачить.

Чужак уже забыл о них, когда остановился у перелаза, что вёл от конца дороги к берегу. Жаркое солнце стояло высоко в небе. Был отлив, и перед ним широколистая водоросль, росшая на внешней полосе Зубчатого Рифа, блестела на солнце. Стоя с ногой на перелазе, раздул грудь и вдохнул глубоко. Весна нарастила ему плоть на кости. Впадины на щеках налились. Были румяны от здоровья, как у всех, кто живёт в Инивераре. Глаза ясные и дальновидные. Полная коричневая борода лоснилась и была гладкой. Мышцы бедра, когда нога стояла на перелазе, проступали крупно сквозь одежду. Огляделся, с наслаждением дыша, упиваясь своим хорошим здоровьем. Потом вскинул руки над головой, издал тихий крик и спрыгнул с перелаза на берег. Запрыгал по скалам к морю. Не останавливался, пока не достиг мокрых скользких водорослей на Зубчатом Рифе, а у ног его уже качалось синее и таинственное море. Глянул вниз, в воду — глаза изумлялись детским изумлением, сонно, как бывает у людей здоровых, когда ум спит. И тут вдруг, сонно, начал думать. Глаза остановились. Тело расслабилось, и одну ногу поставил расслабленно, как отдыхающая лошадь. Чувствовал, как солнце бьёт по каждому мускулу тела сквозь одежду, согревая и размягчая суставы. Лёгкие были полны бодрящим запахом моря, которое само было смесью многих запахов: водорослей, соли и, может быть, пряностей, принесённых ветерком из далёких земель, где солнце всегда светит, как летом в Рураке. Раздул ноздри, вдыхая запах, и сел на высокую седловину скалы, уже высохшую на солнце. Думал, что перенёсся в другой мир, где печаль неизвестна, где мозг — чистый кристалл, отражающий абсолютную красоту природы, где тело — совершенный организм, невосприимчивый к болезни, отзывающийся только на радость, где голос способен лишь на песню и смех, где… И тут же, так же внезапно, ход его мыслей оборвался, как верёвка, которую слишком натянули. Счастье разбилось, когда его Чёрная Душа начала презрительно усмехаться над его мыслями. Стоило ему попытаться отдаться природе, как его циничный ум начинал глумиться над ним. Уставился на море, вслушиваясь в его томные глубокие звуки, что были так безмолвны. «Что за проклятая штука — ум!» — простонал. Положил голову между ладоней и укусил мизинец правой руки. Интеллект, не довольствуясь настоящим, должен заглядывать в непостижимое будущее. Не довольствуясь наслаждением поверхностью природы или красотой женщины, должен заглянуть в глубины под прекрасной поверхностью, прощупывая эти глубины бесплодными лучами мысли, не обнаруживая ничего, ослеплённый хаосом, который сам же и создаёт и который не может контролировать.

Мозг разгорячился и утомился от этих мыслей. Перед закрытыми глазами поплыли маленькие красные огоньки. Тело подёргивалось. Унизительно быть слабым и неврастеничным на этом берегу, перед лицом этой холодной, яростной силы, этой захватывающей красоты! Сцепил руки вместе и сказал: «Я должен что-то делать». Деятельность изгонит мысль.

Глянул вниз, в круглую заводь у ног, наполовину заполненную гладкими камнями и растущими водорослями. Принялся рассматривать формы жизни, что там росли, словно студент-натуралист на экскурсии с профессором. Морские блюдечки прилепились к стенкам, их зазубренные бледно-серые раковины как конусы, а жёлтые плоские лица смутно видны, когда раковины то и дело приподнимаются над камнем. Десятки рыбок сновали туда и сюда. На миг замирали, принюхиваясь и виляя хвостами. Потом без видимой причины бросались под куст водорослей, так что видны оставались только насторожённые носы. Мягкие синие жирные комочки росли на стенках заводи у самого дна, в маленьких круглых чашечках, вырезанных в камне. Длинные нити качались из их ртов, пытаясь поймать пищу. Тут из дальнего угла медленно выкатился краб. Шёл боком и то и дело останавливался, вращая глазами. Чужак следил за ним в полудрёме — таким спокойным сделало его созерцание природы. Потом краб исчез под камнем, и он снова начал думать.

Как тщетна жизнь! Вот он, человек, с мозгом, способным на чудесную мысль, и всё же не знает ничего определённого ни о чём. Рыбы, и те мягкие студенистые комочки, и краб цепляются за жизнь так же жадно. Люди, крабы, блюдечки, студенистые комочки — все одинаковы. Ни в одной форме жизни нет больше смысла или цели, чем в другой. Вся жизнь тщетна. Города, и книги, и армии, и религии — не важнее одного из тех блюдечек, что устало вздымаются, пытаясь жить. Они не важнее извилистого и глупого хода краба от одного конца заводи до другого. Они ищут чего-то, как и краб. «Чего он искал, интересно?» — сказал вслух. Наклонился и приподнял камень, под которым исчез краб. Краб нашёл пару. Лежали клубком. Не двинулись, когда тронул их веточкой водоросли. Были в любовном забытьи, не заботясь о жизни. «Так вот что такое любовь», — сказал он.

Потом сказал: «Господи Иисусе», — оглядывая мир с этого одинокого берега в Рураке. Два краба, потерявшихся в любовном забытьи, заставили его взглянуть на любовь совсем под другим углом. В университетские годы, когда был очень молод и очень уверен в себе, часто доказывал, что любовь чисто чувственна. По ирландской привычке в другие разы с той же убеждённостью доказывал, что она чисто духовна, а в третьи — что она сочетание того и другого. Теперь понял, что все его доводы были бессмыслицей, «как и всякие доводы». Говорил, как все, кто обсуждает неразрешимые вопросы, — только чтобы услышать собственный голос, как священник, объясняющий тайну. «Именно так, — сказал он, — люди очень любят объяснять всё, чего сами не понимают». Чувствовал презрение к цивилизованному отношению к любви. «Самодовольство и лицемерие! Обожествлять естественную форму жизни, распинать из за нее людей, издавать законы, чтобы лишить её нечистоты, вырывать её из естественного порядка вещей и делать нравственной или безнравственной, приписывать ей цель, как будто у природы есть цель! Что, чёрт возьми, стоит за объятием этих крабов? А Крошка Мэри? Разве его любовь к ней не такая же, или её любовь к нему?» Сладострастное Лето отвечало: «Нет». «Любовь, — говорило Лето соблазнительно, — лишь выражение жизни, желание продолжать жить, заставить другое жить с тобой, защитить тебя от, от, от…» И мысль растаяла в пустоте, когда вспомнил, что слышал это где-то очень давно, и что это нелепо и бессмысленно. Умерла в поющем звуке, что выплыл из его мозга прочь, над морем. Оборвалась на откате волны, что шлёпалась обратно в море с края Рифа. Почувствовал себя слабым и беспомощным. «Чёрт бы побрал баб», — сказал, чувствуя необходимость обвинить что-нибудь осязаемое в своей неспособности додумать до конца.

Снова глянул на крабов. Они сцепились в объятии. Зрелище не отталкивало. Они выглядели там естественно. Были частью природы. «Но чёрт возьми, я другой, — сказал он. — Но чем? Вот скажи мне, чем я другой?» Интеллект алкал смысла вещей. Хотел найти что-то огромное и обязывающее, чей смысл побоялся бы оспаривать, что-то, что мог бы принять слепо, как католики принимают Папу. Но у него не было ничего. Религия была слишком груба и ребячлива.

О любви прежде у него были лишь болезненные видения: любовь основана на самообмане и страхе перед реальностью. А об его жизни в Инивераре остались лишь воспоминания о весенней похоти. Теперь летом всё виделось иначе. Крошка Мэри представала иной. Летом есть время рассматривать все критически. Живописал все её изъяны: прыщик на шее, отталкивающую мягкость губ, когда она лежала в его объятиях, тупое выражение глаз, когда говорил что-нибудь, чего она не понимала. А её муж, Рыжий Джон! Боже мой, она лежала с ним. Чувствовала его пропитанные табаком губы на своих. Должна была чувствовать, раз он её муж. Это как любить проститутку. Тьфу! Выдохнул и вскочил на ноги.

Подошёл к самому краю Рифа, упираясь ногами в скользкие водоросли. Замер, глядя в море. Мысль о самоубийстве пришла теперь всерьёз, ибо думать было безнадежно. Пришла не из мозга, а из сердца, которое не могло найти ничего, что стоило бы любить или чтить. Пропитала всё тело, не коснувшись мозга. Мозг словно стоял в стороне, равнодушный. Внизу ждало море, маня. Позади лежал мир, отталкивая. Казалось, он полон странных образов, и каждый образ пытается его схватить. Уйти от этих образов можно было, только бросившись в море. И всё же все они были призрачны. В этом и было худшее. Если бы только можно было их поймать и поспорить с ними, он бы не боялся. Но они были чудовищны и неуловимы. Ничего реального не было в пещере его опыта. Жизнь была кошмаром. Теперь же, когда исчезнет под волнами, очнётся в реальности смерти.

Впереди было забвение. Начал наклонять тело вперёд от бёдер, чтобы броситься, но стоило попытаться двинуться, как мозг ожил. Выпрямился снова, и пальцы ног зачесались от страха. «Интересно, каково это?» — сказал, приняв трагическую позу. Сцепил руки на груди и дико уставился вдаль. Ноздри расширились, лоб покрылся морщинами. Такой ужас охватил перед морем и смертью, что даже крикнуть не мог. Море словно тянуло его вниз, к своему лону. Хотел убежать, но онемел от испуга. Тут ярость поднялась против него. Оно было сиреной, пытавшейся его заманить, проклятой сиреной, что жадно пожирает людей и корабли, насильником, что всасывает в свои похотливые внутренности без разбору и беззубых старух, и прекрасных молодых женщин, безумным гигантом, что пожирает собственное потомство — землю. Вечное его движение внушало благоговейный ужас. Хотелось его ударить. Но куда ударить? Где его сердце? Где внутренности? Где голова? Оно было одинаково повсюду. Нигде не сопротивлялось прикосновению, как огромная масса протоплазмы. Оно было так уверено в своей силе, что открывало каждую пору своего огромного лица, и корабли, скалы и целые континенты могли утонуть в нём до самых сокровенных глубин, а оно всё двигалось дальше, сардонически. Оно всегда двигалось. Двигалось. Двигалось. Двигалось. «Стой! — вскричал он вдруг. — Стой, море!» Протянул руки, но они упали обратно по бокам, потому что море не обратило на него внимания. И чувствовал, как частицы солёного воздуха липнут к внутренней стороне губ, и пустоту под нёбом, вызванную возбуждающим голод запахом моря.

Голод прогнал его ярость и желание смерти. Как можно умереть, пока море так движется, не обращая на него внимания? Никого не было, кто обратил бы на него внимание. Мир никогда о нём не услышит. Так зачем умирать, если мир никогда не услышит о его смерти?

Это не было бы местью миру. Другое дело — застрелиться из револьвера на О’Коннелл-стрит в Дублине. Но даже тогда его забыли бы через неделю, особенно в этом городе, где собачья драка интереснее десятка самоубийств или убийств. Даже Крошка Мэри забудет его и обнимет следующего мужчину, который разбудит в ней страсть, — как он видел у крабов. Ах! Ничто не вечно, кроме моря. «Ах, прекрасное яростное море, — вскричал он вслух, словно говорил с возлюбленной, — ты бессмертно. У тебя настоящая жизнь, неизменная жизнь». И как однажды утром в Канаде, увидев отражение огромного соснового леса на рассвете в восточном небе, он замер в благоговении, воображение его пошатнулось, и он подумал, что перед

и он подумал, что перед глазами вдруг родился новый мир, — так и теперь, глядя на море, смысл жизни вдруг мелькнул в его уме. Сверкнул и исчез, оставив за собой изумление и благоговение.

Сел, глядя на море. Глаза блуждали по нему — от впадин под ним у зубчатого Рифа, на юг вдоль его блестящей спины под Холмом Судьбы, потом на запад, где оно становилось синее и необъятнее, с серебристыми полосами солнечного света на поверхности, пока не сливалось с бледным краем неба. Снова глянул назад, к своим ногам. Видел крошечные гребни на каждом клочке воды, как мышцы на теле гиганта, что вершит вечный труд, вечно без цели. «О, иметь бы силу, как у моря, — подумал он. — Просто идти без страха, пока не упадёшь. Быть безжалостным. Чёрт с совестью, с честью, со всем! Ничто не стоит того, кроме безжалостной силы. Счастье — для сильных. Интересно, говорил ли это кто-нибудь?» И вскочил на ноги.

Повернулся спиной к морю и пнул водоросли, росшие у ног на камне. Морская звезда сорвалась с его ноги и упала на спину на маленький пучок жёлтого мха. Кусок раковины береговичка упал сверху, в самый центр, где соединялись её четыре луча. Выглядело так забавно и беспомощно, что пришлось рассмеяться. Походило на циркуль с миллионами беловатых ножек, торчащих с его поверхности. С минуту лежала неподвижно, оглушённая падением. Потом ножки начали тянуться к куску береговичка. Схватили его. Движение было таким же медленным и размеренным, как у наёмных рабочих на государственной фабрике. Тут береговичок начал двигаться. Ножки казались такими крошечными и тщетными, что раковина словно ползла сама собой. Ножки, как муравьи, передавали её друг другу. Десятки их объединялись, чтобы сдвинуть её на восьмую дюйма. Наконец подтащили к краю одного луча, и сотня или около того дала ей последний толчок через край. Тотчас замерла, как огромная скала, вздыбленная на ровной равнине тысячей человек. Потом ножки снова замерли. «Вот так же египтяне строили пирамиды», — размышлял он.

«Дрожащая, бессмысленная жизнь! Люди, морские звёзды, крабы — движение без цели. Но это движение. Ничто не хочет умирать. Хотеть умереть — трусость». Оттолкнул морскую звезду обратно в заводь ногой и пошёл вверх по берегу, воодушевлённый и мрачный. Теперь решительно не мог понять, зачем хотел умереть. Но, конечно, вся его система ценностей была ошибочна. Теперь ему было ясно, что единственное реальное во вселенной — сама жизнь, акт жизни. Ничто другое не имело значения. Никакое отдельное выражение жизни не важно, важна только сама жизнь. Все выражения жизни преходящи и эфемерны, как борьба морской звезды с береговичком, или объятие краба, или строительство пирамид, или смерть Христа, или завоевание Галлии Цезарем. Борьба греков с персами при Марафоне не важнее для жизни, чем борьба морской звезды с береговичком. Выражение жизни важно только для индивидуума, поскольку… «О, всё это вздор», — вскричал он, щёлкнув пальцами, как раз на вершине своей цепочки рассуждений. «Что со мной? Я здоров. Солнце светит. Чего беспокоиться о мире? А? Мир в порядке».

Размахивая руками, вышел на прокалённые солнцем плоские известняковые скалы над мокрым берегом. Яростно ударял подошвой жёстких сыромятных башмаков о землю. Даже ступать по земле было удовольствием в его бурной радости от того, что победил свою меланхолию и снова доволен жизнью. Тут подумал о Крошке Мэри и резко остановился. «Я хочу её, — подумал он, — но как мне её заполучить? Есть Рыжий Джон». По пересохшей мелкой лужице в скале у его ног ползла улитка. Она оставляла блестящий след на губчатых чёрных пузырьках, росших на чёрной грязи на дне лужицы. Улыбнулся, глядя на улитку. «Да, чёрт с деревенщиной, — сказал он, идя дальше. — Почему я должен позволить жалкому крестьянину стоять у меня на пути? Сильный человек не позволил бы ничему стоять у него на пути». И всё же Рыжий Джон продолжал его беспокоить. Теперь вспомнил, как несколько дней назад Рыжий Джон посмотрел на него с убийством в глазах. Тогда не обратил на это внимания, но теперь со содроганием вспомнил, что это был хитрый, убийственный взгляд, взгляд безумца.

Всё ещё тревожился об этом взгляде, когда вошёл в хижину. Крошка Мэри сидела на табурете у двери и чесала шерсть. Рядом с ней на подстилке лежала маленькая кучка расчёсанной шерсти. Её руки были покрыты жиром, она скребла шерсть между чесалками. Солнечный свет, входивший в дверь, отбрасывал продолговатую тень на пол, через её колени и склонённую голову. Бесчисленные мельчайшие частицы материи сверкали, как туман серебряной пыли, сквозь тень. Мечтательно подняла глаза, когда он вошёл, и уронила чесалки.

— Где Рыжий Джон? — сказал, невольно произнеся свои мысли вслух.

Крошка Мэри вспыхнула и вскочила на ноги. Вытирая руки о передник, подошла к очагу и поманила его.

— Что такое? — взволнованно сказала она. — Ты его видел? Что-нибудь с ним случилось?

Не испытывала никакой тревоги за Рыжего Джона, но хотела пробить апатию Чужака.

— Да о чём ты, ради всего святого, говоришь, Мэри? — сказал тревожно, видя страх в её глазах. — Я просто так спросил, где он. Да что тебя тревожит? — и обнял её.

Крошка Мэри вздрогнула и прижалась головой к его груди.

— По-моему, он сходит с ума, — сказала она, запутывая пальцы в лацканах его пиджака. — Я его боюсь.

В тот миг не боялась Рыжего Джона, даже не сознавала его существования, хотя говорила о нём. Но боялась, что её любимый больше не принадлежит ей, и потому пускала в ход эту уловку, чтобы вернуть его.

— Вздор, — сказал. — С ним всё в порядке. Я не замечаю, чтобы с ним что-то было. А?

— О, возьми меня с собой, — сказала она тихо, откинув голову назад и заглядывая ему в глаза.

Её глаза на миг поймали его взгляд, а затем посмотрели мимо его плеча, словно устыдилась сказанного. Но следила за ним, не глядя на него. Следила за ним каждой мышцей своего тела, что касалась его. Прижималась к нему соблазнительно, чтобы возбудить его.

И в томной летней тишине вокруг них стук их сердец звучал громко, пока она смотрела поверх его плеча, а он глядел через её голову на стену вдали, наморщив лоб.

— Взять тебя с собой? — сказал он наконец. — А? Куда мне тебя взять? Господи, ты не знаешь, о чём говоришь! — И мысль о том, чтобы появиться в Дублине с крестьянкой, заставила его содрогнуться.

— Да, возьми меня, — сказала она снова. Замурлыкала, как кошка. Теперь смотрела ему прямо в глаза. Голова была откинута далеко назад, так что длинные ресницы почти закрывали глаза, и он видел внутреннюю сторону её полуоткрытых красных губ. Тут она издала тихий крик и крепко прижалась к нему, медленно проводя руками по его лицу и плечам, прижимаясь щекой к его шее. — Ха, ты меня стыдишься, — шепнула ему на ухо. — Считаешь, что я тебе не ровня. Но я дочь сэра Генри Блейка, слышишь? А мой дед был… о, не делай мне больно.

Вдруг отстранил её от себя, яростно сжав ей плечи. Сдавил ей плечи, свирепо глядя в глаза. «Какое мне дело, чья ты дочь? Думаешь, мне важно, кто ты? Думаешь, я такой человек?»

Она не ответила. Молча смотрели друг другу в лица, и тогда…

С ним произошло что-то таинственное. Не похожее на всё, что случалось с ним прежде. В сущности, он и вообразить ничего подобного не мог. Был ошеломлён. Это пропитало всё его существо. Словно сладкий фимиам вливался в костный мозг, смешанный с крепким вином, опьяняющим мгновенно. Присутствовал результат опьянения — без его скверны. В голове не было тяжести. Она была в полудрёме, как у ребёнка, — наблюдала, как тело трепещет и ликует в ответ на таинственное чувство, что овладело им. И это чувство, начинавшееся нигде и нигде не кончавшееся, было так сильно, что тело повиновалось ему, не спрашиваясь у мозга.

Медленно опустились в объятия друг друга, пока губы не встретились. За миг до того, как его губы коснулись её, увидел её верхнюю губу, выгнутую мостом, с бесчисленными жилками, криво бегущими вверх сквозь красную кожу. Потом губы встретились, и он забыл всё. Если бы мир остановился в тот миг, он бы не заметил. Не мог думать, даже если бы пытался. Вся его способность к мысли исчерпалась силой чувства. Его жизнь словно встретила её жизнь и слилась с ней в объятии. Не тело соединилось с её телом, а жизнь. Он потерял своё отдельное существо. Время потеряло цену. Прошлое и будущее стали бессмысленны. Он был перенесён в состояние, которого — даже пока оно длилось — не мог понять, ибо лишился способности мыслить. Потому и не изобретено языка, чтобы описать его, этот высший миг жизни, откуда вся жизнь могла бы быть увидена нагая и понята. Люди описывают дорогу, ведущую к нему, полную страсти, тревог и томления, и дорогу, ведущую от него, полную горечи и разочарования. Но только бог мог бы описать саму вершину. Великое, таинственное, прекрасное видение любви в её полной чистоте, что исчезает в забвении прежде, чем руки устанут обнимать.

Медленно губы разомкнулись, и они со вздохом вернулись к отдельному сознанию. Глаза ещё встречались с тоской, но сон прошёл. Снова начали спуск с вершины. Пошатываясь, отошёл от её объятий к табурету у стены и сел, уронив голову на грудь, руки безвольно повисли по бокам.

«О Боже, — пробормотал, — это впервые, что это?» И глупо улыбнулся.

Она подошла к нему, опустилась на колени между его колен и положила голову ему на грудь. Так и лежали долго, пока Крошка Мэри не подняла к его лицу глаза с тревогой во взгляде.

— Ты возьмёшь меня с собой? — сказала. — Ты должен. Должен. Слышишь? — Обхватила его за пояс руками и прижалась изо всех сил.

— Я твой раб, — шепнул он. — Сделаю, что хочешь… что угодно.

— Милый мой, — сказала она, — поцелуй меня. О, как я счастлива.

Так были поглощены друг другом, что не заметили, как короткая полуденная тень человека пересекла квадрат солнечного света на полу и остановилась, согнувшись, в углу этого квадрата. Это был Рыжий Джон, подошедший беззвучно, — ибо летом в Рураке нет шума человеческих шагов, а есть тени. Стоял у двери, левым плечом прислонившись к стене, левой ногой на деревянном пороге, пальцами левой руки поперёк прихватив нижнюю губу. Потом засмеялся, и они вскочили на ноги, объятые ужасом. То был дьявольский смех, и звучал он пусто, словно шёл через бесконечную пещеру и уходил дальше. Не сказав ни слова, сел у огня и сплюнул в него. Потом яростно начал щёлкать суставами пальцев.

Первым побуждением Чужака при виде Рыжего Джона было убежать, и он ему повиновался. Схватил шляпу и бросился из хижины.

— Куда ты? Обед через минуту будет готов! — сказала Крошка Мэри, притворяясь, что совершенно не заметила неловкого положения, в котором застал их муж, но слова её прошли мимо него, не понятые. Быстро зашагал к утёсам, а перед умом стоял жалкий образ Рыжего Джона, щёлкающего пальцами.

«Бедняга, бедняга, я тяжко его обидел». Бесполезно было говорить, что ничто не важно, как подсказывал рассудок. Рассудок предлагал закрыть глаза и думать о блаженном счастье объятия и о красоте лица Крошки Мэри, когда она смотрела на него с любовью во влажных глазах. Усилия холодного рассудка смыло потоком раскаяния, что его захлестнуло. Усилие лишь утомило мозг и до конца растворило счастье, испытанное всего несколько минут назад. Рыжий Джон, столь ничтожный в своей силе, теперь, в слабости и страдании, был могуществен. Видение его, сидящего у огня, поражённого, как казалось, вернуло тупую тяжёлую тяжесть во лбу, которую он чувствовал зимой. И этой тяжести боялся. «Так мне и надо, — простонал. — Зачем, о зачем я отдался любви, заранее зная, что это? Просто наваждение. В моём случае — преступление. О!»

Лето беззаботно мурлыкало вокруг него. Дошёл до утёсов и лёг плашмя на зелёный бугорок. Травянистый клочок земли спускался к вершине Холма Судьбы впереди него. Кончался он обломанной каймой сланцевой земли, а дальше был обрыв в двести футов. Короткая скользкая полоса выеденной кроликами травы отделяла его от стремительного падения в море и смерть. Стоило лишь закрыть глаза и дать себе соскользнуть, вниз по травяному склону, потом сквозь безмолвный воздух — и он погрузился бы в море и забыл всё. Но кончилось бы на этом?..

«Послушай, — сказал себе, и на лбу поднялись отвесные морщины, когда нахмурился. — Надо отсюда выбираться. Посмотри, в какую кашу я влез». Несчастья одолели его. Нависли над ним. Словно миллионы людей обступили его, вопя на него, как мальчишки вопят на растерянного, окружённого кролика, — как прекрасная Магдалина во власти судилища безобразных добропорядочных женщин. Боялся и жизни, и смерти. Хотел какого-нибудь способа спастись, что не означал бы страдания или усилия. А природа, презиравшая слабость и трусость, такого не предлагала. Сама она ни о чём не просила, выходя из мёрзлого сна зимы через ледяную хватку весны к томной неге лета. И тут слабость накрыла его целиком. Начал разбирать свои трудности — и они исчезли. «У меня роман с крестьянкой, — рассмеялся, — и я делаю из этого гору. Я большой дурак, сильный здоровый бездельник, тратящий время и…» Но сердце восставало против этого осквернения чувства к Крошке Мэри, которое он ощущал слишком священным для насмешки. Ха! Оно было глубже разума. Как бы глубоко ни пытался зарыть его под грудой насмешек, доводов и брани, оно пело там, в груди, заставляя всё его существо трепетать. Оно говорило: «Я здесь. Ты меня не отвергнешь. Я бросаю вызов твоему мозгу. Я природа. Я выше твоего понимания. Ты должен мне подчиниться или погибнуть. Только природа, что меня породила, может меня уничтожить». И, вскочив на ноги, сказал: «Чёрт со всем. Я буду наслаждаться жизнью».

В тот вечер сидел с Крошкой Мэри у очага, бормоча нежные слова, гладя её волосы, давая обещания, говоря, как она прекрасна. А иногда, когда рассудок начинал глумиться, говоря: «Ты не можешь говорить это всерьёз. Это ложь, ложь. Любовь — кощунство. Она против здравого смысла», — он заглушал насмешки смехом.

Сидя перед огнём, где два куска торфа тлели безмолвно в жёлтом пепле, говорил красноречиво об их общем будущем. Пытался самой яростью слов одолеть свою Чёрную Душу, что мрачно сидела внутри и говорила: «Какой же ты дурак. Всё это ложь. Через год ты будешь думать иначе, а может, уже завтра. Откуда ты знаешь, что она тебя любит? Она просто хочет использовать тебя, чтобы убраться отсюда. Она делает из тебя орудие, идиот. Все женщины низки и лживы». Ему чудилось, что он видит, как его Чёрная Душа усмехается сквозь безгубый череп в пещере его мозга. Но его слова, шедшие от сердца, говорили о том, чтобы разорвать мир на куски и заново сложить его прекрасным для возлюбленной — прекрасным, как поверхность моря летом, с блеском солнечных лучей на ней. Говорил, глядя на пепел, с блестящими глазами, правая рука жестикулировала с растопыренными пальцами, как орлиные когти, а левая обнимала её за талию.

Крошка Мэри, приникнув головой к его плечу, почти не слышала слов. Звук их уносил её в собственные грёзы. И грёзы её были о детях её любви. Ей не было дела до его грёз о величии, но они были лишь фоном для той жизни, что предстояла, — настоящей жизни любви, ребёнка от её чрева, живого выражения её любви к нему. Для неё он был тогда лишь средством любви. Ум её ничего не знал о любви цивилизованных. Знала лишь любовь природы, что повинуется только слепому инстинкту исполнить своё назначение и разбить орудие, достигшее цели. А он пытался найти компромисс между своим умом, желавшим быть богоподобным, и сердцем, что говорило медовые слова, украденные у божьего ума, чтобы заманить женщину в сеть своего желания.

В последующие дни пытался найти этот компромисс между умом и сердцем, тот уровень, где мог бы любить её без сожаления, — и не мог. День перетекал в следующий томно, и ничего не мог решить. Качался, как маятник часов, от любви к цинизму и от цинизма к любви. Когда Крошка Мэри умоляла увезти её, говорил: «К чему спешить? Пока нам и так хорошо. Скоро что-нибудь да случится. Я придумаю план, сокровище моё». И всё это время знал, что причина, по которой не увозил её, — в том, что она не удовлетворяла его разум. Не мог отдаться ей целиком. Беспрестанно в ней сомневался. Говорил себе: «Её потеря ничего бы для меня не значила. Стало быть, я её не люблю. И она никогда меня не поймёт». И всё же, когда держал её в объятиях, забывал всё в своей любви к ней. То странное чувство смирения и чистоты одолевало его, так что часто падал к её ногам и хотел ей поклоняться. Но стоило остаться одному, как сомнения возвращались, и он пребывал в непрерывной муке. По целым дням впадал в молчание, лишь холодно глядя на неё, когда она с ним заговаривала, всё время пытаясь решить, что с ней делать и любит ли он её, и никогда не мог прийти к решению. В сущности, чем больше рассуждал, тем запутаннее становилась задача. Она была за пределами разума.

Большую часть тех дней он проводил на причале, у западного конца гавани Коиллнамхана, где лодочники с материка продавали торф. Причал каждый день кишел крестьянами — покупали торф, увозили его домой или просто слонялись. Летом это было, пожалуй, самое красивое место в Инивераре: гавань бежала лазурной полосой сквозь серые скалистые берега к белому песчаному пляжу, за ним лежала зелёная долина Коиллнамхана, а дальше — серые, выжженные солнцем скалы, поднимавшиеся террасами к утёсам. Каждое утро тащился по причалу через бурую торфяную пыль к самому дальнему концу. Там сидел среди крестьян, свесив ноги через стенку, слушал разговоры и глядел на море. И время летело. В одно мгновение был прилив, море доходило до верхней ступеньки железных лестниц, что спускались по бокам причала, и лизало основание огромной скалы, лежавшей на полпути вверх по пляжу у западного конца. В следующее, казалось, был отлив, основание причала сухо, и видна была полоса гальки, покрытой жёлтым мхом, посреди отмели, далеко впереди. А ведь прошло шесть часов. Крестьяне болтали и говорили: «О Господи, уже пора?»

Потом снова ложились, прислонившись спинами к куче торфа, надвинув шляпы на глаза, упиваясь роскошной праздностью после яростной борьбы с весной. Иногда поглядывали на Чужака с любопытством и говорили: «Говорят, его душу купил дьявол». Другой говорил: «Не говори о нём. Говорят, он напускает сглаз. Ты замечал за Рыжим Джоном в последнее время?» И всё же разговаривали с ним с тем особенным презрительным уважением, какое крестьяне Иниверары питают к чужакам, которых не понимают и в душе презирают за то, что те не такие, как они сами, и о которых не известно, что они владеют землёй. «Что он такое в конце концов? — говорили за его спиной. — Да говорю же тебе, никчёмный человек. Отец его был пожирателем книг (крестьянская кличка школьного учителя), а сам он, говорят, просто бесполезный человек. Он ведь ни сеять, ни рыбачить не умеет. Клянусь Девой, какие чудные люди есть на свете. Клянусь Писанием, есть. Вот тебе и на».

Чужак, со своей стороны, смотрел на крестьян с тем интересом, с каким ленивый человек смотрит на возню щенков. На причале отдыхал, убаюканный томным звучанием всего вокруг, ибо летом нет ничего более усыпляющего, чем звук чужой работы. Лодки с торфом приходили утром, паруса хлопали, блоки скрипели, якорные цепи разматывались с грохотом, косматые мужики начинали ругаться, лошади скакали, море мечтательно бормотало. И слушал эти звуки, словно уже никогда больше не сможет пробудить в себе интерес к жизни или сделать усилие. Пока был на причале, мог цинично смеяться при мысли о Крошке Мэри, ибо только когда ум беспокоен и неудовлетворён, люди желают любви, которая больше, чем просто плотская страсть. Солнце,  море, и неинтересное ему общество вокруг нашептывали: «Спи, отдыхай, мечтай, вечно и вечно». Даже О’Дэйли, приходивший на причал каждый день, не возбуждал в нём прежнего интереса. «Скучный он человек», — думал, слушая бесконечные истории О’Дэйли. Несколько раз ходил домой с О’Дэйли вечером и встречал Кэтлин, и даже она его не волновала. Она была для него теперь как чужая, и он дивился, что в ней раньше находил, отчего желал её. «Будь у неё только красота Крошки Мэри, — думал, сидя и разговаривая с ней, — какая бы это была чудесная женщина». И поскольку был к ней равнодушен, говорил с ней свободно. Но, как ни странно, именно с ней он сильнее всего чувствовал свою любовь к Крошке Мэри. И, , вдохновлённый этим чувством, часто приходил в восторг, восхваляя тонкие чувства и высокие понятия о чести и чистой жизни, — те самые вещи, что так дороги сердцам всех современных ирландцев в разговорах. Ибо ни одна из этих трёх вещей не достижима полностью, а потому они — идеальные темы для разговоров. Так был поглощён созерцанием собственных трудностей и своей любви, которую, впрочем, не признавал перед собой, что вовсе не замечал Кэтлин и разительной перемены в её отношении к нему. А какая перемена! Томность ли лета заставляла её щёки вспыхивать, когда она слышала его приближающиеся шаги? Что заставляло её дрожать, когда она касалась его мимоходом? Страх перед собой, перед тем, чтобы отдаться страсти, которую всегда подавляла. Молилась и постилась, пытаясь одолеть это, — любовь, которую считала нечистой, ибо она была к другому существу, а не к Богу. И если бы не лёгкий случайный румянец и дрожь, никто бы не догадался, что гордое холодное лицо скрывает такие яростные страсти. Меньше всего Чужак, поскольку больше не проявлял к ней интереса как к женщине.

И вот однажды вечером остались вдвоём в гостиной. Она сидела и играла на скрипке в нише у окна. За окном на розовом кусте пел дрозд, словно горло у него готово было разорваться. Он сидел рядом в чёрном настроении, какое музыка всегда у него вызывала, слушая, как голос дрозда переплетается со звуком скрипки. «Как невозможно быть счастливым, — размышлял. — Музыка только печалит меня. Красота ранит. Красота и закат. Печаль скалится, как обезьяна, усмехаясь над тщетностью жизни. А ведь люди находят радость в музыке. Я, должно быть, действительно безумен». И, закрыв голову руками, вздохнул. Она перестала играть. Сидела, ожидая, что он с ней заговорит. В тот миг знала, что не может противиться вечеру, сладкому запаху, желанию… жизни. Но он не двинулся. Думал о себе. И наконец гордость одержала верх, и она вышла из комнаты, хлопнув дверью. Шум испугал его, и он приподнялся. Потом, с полузакрытыми глазами, словно пытаясь скрыть свою печаль, вышел через окно.

2

Когда лето смягчило дикую красоту Иниверары так, что ни спокойное море, простиравшееся вокруг её берегов, ни ветры, проносящиеся над её скалами, уже не нарушали мирной тишины природы своим шумом, — глаз обращался днём к величественному солнцу, что стояло весь день в безоблачном небе, а ночью к звёздам, что сияли мириадами, огромными звёздными потоками, с созвездиями, медленно вращавшимися над ночным морем. Иниверара больше не была голой скалой, чья грубая сила делала ум свирепым. Она была помостом, с которого видна красота небес. Бездонное синее небо, усеянное облаками, похожими на промытую шерсть, подхваченную ровным ветром, казалось таким близким, что люди всё смотрели на него прищурившись, словно пытаясь разглядеть насекомых, ползущих по его лицу. Остров лежал в море и, казалось, грезил о необъятности вселенной.

Но тишина наполняла Рыжего Джона ужасом. Больше не было ничего, что отвлекало бы его. Посевы, что он засеял весной, засохли, заглушённые сорняками. Он часто заглядывал через изгородь в свои картофельные грядки и смеялся пустым смехом, дивясь, что заставило его потратить столько труда впустую. Потом хватал с изгороди камни и швырял их в сорняки, приговаривая с хихиканьем: «Ха, я с вами разделаюсь». Находил великое удовольствие в том, чтобы пакостить. Всё и вся внушали ему ненависть. Когда мимо проходил мужчина или женщина, он буравил взглядом им горло и жаждал провести по нему ножом. И правая рука сжимала ткань кармана жилета. Часто проводил ночные часы, гоняя своих двух чёрных овец, пока не покрывался потом, с горящими глазами, яростно желая их убить. Но когда они останавливались посреди скалы, задыхаясь, и каждая пыталась спрятать голову под брюхом другой, он лишь вцеплялся им в шерсть, бормоча и дивясь, зачем их гнал. И всё это время не мог думать. И всё же не думать было невозможно.

Каждый день жар солнца и пустая необъятность синего неба толкали его к невообразимым мукам бесцельного думанья. «Что это? — говорил он, глядя на небо и держа голову между ладоней, с побелевшими от нажима костяшками пальцев. — Что же это, что же это такое? Пресвятая Дева, что это?» И синее небо кружилось к нему однообразными синими шарами, наступая сначала медленно, потом с быстротой мысли, пока всё не становилось мутным пятном и что-то не начинало петь внутри черепа, а подошвы ног не начинали чесаться. Тогда он садился и принимался рвать траву и считать травинки вслух.

Он сторонился всех взрослых, но сидел среди детей и играл с ними в камешки или строил из грязи изгороди, болтая по-дурацки. А иногда, когда они над ним подшучивали, он злобно ухмылялся и пытался заманить их за собой прочь от деревни, желая убить. Это было единственное стойкое желание — убить кого-нибудь. Особенно сильно чувствовал его ночью, лёжа без сна и тяжело дыша. Руки хватали собственное горло и сжимали, пока хрип из лёгких не наполнял его ужасом, и он тревожно вслушивался в биение своего сердца. Он вырвал все передние зубы и находил великое удовольствие в причиняемой этим боли. Потом спрятал их в старую кружку в сарае.

В хижине оставался только чтобы поспать немного ночью и поесть. Никогда не говорил ни с женой, ни с Чужаком. Никогда на них не смотрел. Но судорожно подёргивался, а иногда вдруг смеялся вслух. Открывал рот и издавал громкий раскат, больше похожий на вопль, чем на смех, и тут же так же внезапно закрывал рот, с отчаянным выражением в глазах, словно покорился ужасной смерти. И Чужак, и Крошка Мэри теперь знали, что он безумен, но никогда об этом не говорили. Это делало каждого из них несчастным. Каждый жалел Рыжего Джона и винил другого в причине его болезни. Крошка Мэри часто впадала в приступы плача и меланхолии, от которых хоть топись. Всякие фантазии угнетали её. Даже любовь не давала ей утешения. Вместо того чтобы искать утешения у Чужака, она отстранялась от него. Что-то словно встало между ними и расталкивало их.

Словно томная тишина природы обнажала их на дикой пустыне, и каждый ненавидел другого за то, что он — причина этой наготы. А соседи, видя, что делается в хижине, шептались между собой, что надо бы что-то с этим сделать. Но ничего не делали, только шептались, ибо летом в Рураке никто ничего не делает — только глядит на огромное пустое небо, шепчется и грезит об огромных вещах, что непостижимы.

Чужак, бывало, лежал ночью в постели, курил и думал: «Ах, как недолговечно счастье. Теперь всё снова потеряно. Чёрт бы его побрал». Теперь был уверен, что минувшие месяцы были раем блаженства, не омрачённым ни малейшей печалью, что он был безумно влюблён в Крошку Мэри и что будущее было чревато счастьем. Теперь всё переменилось, и он винил в этом Крошку Мэри. «Это она свела беднягу с ума, — говорил он потолку. — Она и меня сводит с ума. Чем это кончится?» И принимался перебирать все самые страшные судьбы, какие могли постигнуть их троих. Но каждую ночь, перед тем как заснуть, решал со слезами, подступавшими к глазам, объясниться с Крошкой Мэри наутро, отправить Рыжего Джона к врачу и уехать с Крошкой Мэри на материк. И всё же утром почему-то поговорить было невозможно. Та же сонливость в мозгу, то же раздражение в сердце, то же безмолвное излияние жара свыше. Невозможно было ничего сделать, пока Крошка Мэри суетилась вокруг: то разобьёт чашку одним утром, то метёт пол и поднимает пыль ему в лицо другим, то лицо у неё мокрое от слёз третьим. А Рыжий Джон всегда сидел неподвижно у очага, судорожно подёргиваясь и смеясь без причины.

«Ах, случится что-то ужасное», — говорил Чужак, выходя из хижины. И всё же, не успевал отойти далеко, как погружался в меланхолическое, но покойное оцепенение, где даже самый страшный вид не пугал его.

На причал в Коиллнамхане он больше не ходил. Стыдился встречать туристов, что теперь наводнили причал, и пляж, и всю дорогу от Килмуррага до Рурака. Их счастливый смех (смех, на который способны только туристы и священники), их пёстрые наряды заставляли его их избегать. Потому говорил, что они пошлы, и, чтобы быть одному, уходил на юг, к Жёлтому Утёсу, на полпути между Рураком и Килмуррагом. Это было самое пустынное место в Инивераре летом и самое прекрасное из-за своего величественного одиночества. Там тишина была так велика, а пустота так необъятна, что можно было грезить о том, чтобы прочесть смысл вселенной, глядя в небо или вниз по отвесным стенам утёсов в неподвижное море.

На вершине Жёлтого Утёса была ниша, вырезанная природой в скале во время какой-то великой бури в незапамятные времена — в форме стула без ножек. Её называли стулом Майлза, по имени крестьянина, упавшего с него в море лет сто назад. Он сидел на этом стуле часами, размышляя, не шевельнув ни единым мускулом. Совершенное одиночество, вдали от всего, что хоть чем-то напоминало людей, города и цивилизацию, делало конечности такими же покойными, как стены самого утёса. Здесь никто не проходил, кроме одинокой крестьянки, что ежедневно пасла своих овец на скалах, — и та лишь прикрывала глаза рукой, чтобы взглянуть на него, и молча шла дальше. Утёс спускался от его ног, раздуваясь посередине, так что основания видно не было. На восток тянулась круглая бухта, запертая отвесными утёсами, и утёсы были рассечены тремя рядами пещерных щелей, где жили морские птицы и чайки, и другие птицы с длинными красными клювами, имён которых он не знал.

Сидя там, от своих страхов он только становился счастливее. Огромная волна сладостной печали поднималась в груди, и он улыбался и говорил: «Ха, стоит жить и быть здесь. Просто посидеть тут немного и умереть». И, вдохновлённый своей печалью до творческого исступления, хотел написать великую поэму об утёсах и море. Чувствовал, что знает нечто, чего не знает никто другой, что скребётся в дверь, за которой спрятана тайна жизни. Поэма была бы об этом — не о тайне, а о скребении. Никто ещё даже не скрёбся. И ещё более уверился в этом, вспомнив всё, что когда-либо было написано о море, природе или жизни. Всё это показалось ему поверхностным. «Они никогда не чувствовали того, что чувствую я. Я понимаю. Я… я… я».

Но что же он понимал? Глядя на море, пытаясь дать голос тому, что понимал, обнаруживал, что не знает ничего. В сердце была боль, словно что-то двигалось внутри, пытаясь выйти, — и ничего не выходило. Написать что-либо о море было невозможно. Оно было слишком огромно. Оно бы посмеялось над ним. Он слышал, как оно смеётся. И тогда отбрасывал мысль о великой поэме, говоря: «Поэзия хороша для тех, кто не знает моря и природы. Для таких, как я, кто знает море и природу, поэзия — пустая болтовня». Спасаясь от всего, что его угнетало, — от мира, от Рыжего Джона и Крошки Мэри, — он цеплялся за природу, смиренно, словно взывая к ней о защите. Почувствовал близость с каждым выступом, и щелью, и бугром, и пятном выветривания на утёсах, с каждой волной в бухте, с каждым камнем, торчавшим из воды, с его красной мокрой гривой водорослей, плававшей вокруг. Даже с рыбами, рыскавшими в глубинах, чувствовал родство. Верил в существование русалок, и эльфов, и морских коньков с золотыми гривами, что, говорили, живут в пещерах у основания утёсов, где волны в прилив звучат, как груз, смещающийся в трюме корабля во время бури. Прилив, наступающий и отступающий, был для него живым существом. Казалось, что он — составная часть этой сложной жизни, что может покоиться с миром, что свободен от забот, опасности и печали, что даже смерть не может его коснуться.

Но когда покидал каменный стул и тени вечера падали, реальность наваливалась на него, слепящая и тяжёлая, как тёмная ночь на заблудившегося в лесу человека. Встречал группы девушек, шедших по вершинам утёсов и заигрывавших с молодыми людьми, что рыбачили в лодках внизу, — перекликались с девушками, пели любовные песни во всё горло, полные радости лета и жизни. И шёл дальше, мрачно сознавая, чтоединственный смех, на какой он способен, — жёсткий смех печали. Бесформенное облако собиралось вокруг его ума, и он снова начинал сознавать хижину, и Крошку Мэри, и Рыжего Джона, что безумен. Эта задача, лежавшая перед ним в хижине, казалась такой неразрешимой, сухой и иссушающей. Три жизни так причудливо сплетены, что нет никакого мыслимого способа всё уладить. И страх, что случится что-то ужасное, с каждым вечером становился живее. Приближаясь к хижине на расстояние слышимости, он всегда ждал услышать дикий плач. А войдя в сумрачную кухню и не слыша ничего в тишине, желал взорвать её динамитом и покончить с этой пыткой. Ужасно было ждать — сам не зная чего.

И вот однажды вечером, идя по утёсам, окутанный меланхолией, вдруг наткнулся на Кэтлин О’Дэйли — у самого подножия склона, где Холм Судьбы спускался к берегу в Рураке. Она сидела на камне и читала книгу, а отец её лежал ничком ярдах в сотне к западу, у самого западного угла острова, и стрелял бакланов. Она приподнялась, услышав, как его сыромятные башмаки шуршат по короткой скользкой траве, спускаясь по склону.

— Здравствуйте, — сказала она.

Остановился как вкопанный и увидел её. Меньше всего на свете ему хотелось встретить её сейчас, когда он был уверен, что каждый может прочесть на его лице грязную и позорную повесть его жизни в хижине. Но, заглянув на миг ей в лицо, отвечая на приветствие, увидел в нём выражение, заставившее его забыть о хижине перед лицом ещё большего ужаса. Щёки её пылали. Мышцы шеи, всё её тело, в сущности, слегка дрожали. А глаза смотрели прямо, мягко, не отводя взгляда от его глаз. Она его хотела. Мелькнуло в уме, что это так, и на миг он начал дивиться, что он ей сделал, отчего она так на него смотрит. Яростное отвращение охватило его. Огляделся, словно ища средство убежать, и увидел её отца, лежавшего на самом краю скалы. Невольно вздрогнул.

— Сядьте, — сказала она медленно.

Сел, гадая, что на неё нашло, она ли это в самом деле Кэтлин О’Дэйли и не страдает ли он от наваждения. Неужели она бы не… Взглянул на неё, словно желая себя уверить. И как раз в этот миг О’Дэйли выстрелил в баклана. Оба вздрогнули и уставились на запад — на маленький столбик дыма, поднимавшийся отвесно в неподвижном воздухе. Смотрели на него молча, пока он не растаял. Ещё пять минут и больше сидели не говоря ни слова. Тут Кэтлин вдруг швырнула книгу на землю и топнула по ней ногой.

— О, уходите, — сказала она, не глядя на него.

Пошёл прочь молча, заложив руки за спину.

«Теперь все меня оставили, — бормотал. — Теперь я один. Боже мой, неужели у меня нигде нет друга! Никому я не нужен сам по себе, а только чтобы удовлетворить любопытство, или страсть, или что-то ещё. Я проклят». С моря дул холодный ветер, неся с собой запах мокрых водорослей. Ему казалось, что это запах бальзама, которым египтяне натирали мертвецов, хотя он совершенно не знал, как этот запах выглядит. Но смерть словно была в воздухе, кралась впереди него. Он мог её чуять, и ощущать, и бояться, но не мог видеть. Ужасное чувство полного одиночества и покинутости накануне великой опасности росло, пока не онемело в нём желание жить, и он почувствовал себя очень слабым. Солнце садилось, и он сел на бугорок прямо над деревней, чтобы смотреть на него. Солнце начало опускаться в море на западе. Он мог смотреть в его красное лицо не мигая. Потом по морю в сторону Иниверары пронеслась солнечная тень серебристой полосой. Коснулась земли и на миг стала красной, потом синей, дойдя до вспаханных полей, а затем, закончившись на скалах, вспыхнула всеми цветами радуги. И тогда, словно солнце в последней предсмертной борьбе пыталось сдержать надвигающуюся ночь, из него хлынул поток света, несомый мириадами ярких лучей, как иглы ежа. Вся Иниверара, и море, и склоны гор на материке на минуту сверкнули в этом ошеломляющем свете, а потом снова медленно померкли, пока свет уползал на запад, к тонущему солнцу, а тени ночи преследовали их, и солнце опускалось всё ниже и ниже. Воздух стал прохладнее. Ветер начал делать на море тёмную рябь. Звёзды зажглись нетвёрдо. Потом солнце исчезло. И, глядя на точку, где оно исчезло, вздрогнул и подумал, что кто-то, долго болевший в его груди, умер.

Осень

1

Они вскрывали внутренности Иниверары. Картофельные стебли, когда-то зелёные, украшенные цветами и прекрасные, увяли. Они хрустели, когда женщины срывали их с грядок. Мужчины жадно разрывали землю лопатами, чтобы собрать плод, созревший в её чреве за летнюю жару. Побелевший от дождя картофель лежал рядами на выровненных грядках. На ржаных полях осталась одна щетина. Иниверару раздевали донага.

Лошади, везшие урожай домой, больше не скакали, как весной. Шли медленно, опустив головы, их корзины скрипели на холсте седёлок. В Инивераре стояла меланхолическая тишина, нарушаемая лишь унылым воем осеннего ветра, поющего песнь смерти года. Скотину каждый день перегоняли на юг с выжженных равнин к длинной горной траве в долине между скал. Цветы умерли. А ежевика созрела — заколдованный плод, который едят чёрные черти, скачущие на буре зимы.

Иниверара была как старик, стонущий под тяжестью лет и говорящий о смерти. Дождь шёл каждый день, топя лето. Воздух был сырым, и тяжёлые туманы висели днём и ночью над хребтом Коиллнамхана. Иногда туманы закрывали море, и слышен был лишь его печальный гул, доносившийся сквозь мглу, как хрип старика, больного плевритом. Берег в Рураке был усеян потрохами, гниющими брёвнами, разодранными водорослями, головами собачьих рыб — никчёмными отбросами после радостного разгула лета. Широкая серая скала Рурака тускло блестела, омываемая непрестанным дождём и моросью. И вода била из расщелин на стенах утёсов, падая с печальными звуками зигзагами по утёсам в море, словно осень мыла Иниверару. Солнце тускло светило сквозь бурые тучи над Рураком, тускло, словно хмурилось беспрестанно. Толпы теней непрерывно скользили вдоль Зубчатого Рифа на юг, к утёсам, как духи, заслоняющие что-то, что убегало. Мужчины, работавшие в полях на уборке, часто выпрямлялись, поглаживая натруженные спины и проклиная медлительное солнце, ибо работа, радостная весной, теперь была мучительна, и время тянулось медленно, как дыхание умирающего. Ибо время — мера боли.

Вдруг сквозь осенний туман до слуха Рыжего Джона донёсся шум. Донёсся ранним утром. Сидел у огня, ждал, когда Крошка Мэри вернётся от коровы с молоком. Только что начался прилив. В воздухе была лихорадка. Море бродило. Шум гудел в ушах, и он встал и вышел из хижины. Словно кто-то отдал приказ, и он должен был подчиниться. Быстро пошёл, не думая, совсем спокойно, вниз к берегу, чуть южнее Зубчатого Рифа. На ходу выбросил правую руку перед лицом, с растопыренными пальцами, делая знаки какому-то невидимому существу в воздухе. Красные и белые дёсны обнажились в ухмылке. Его позабавило то , что вдруг почувствовал: надо помыть ноги в море, а если не помоет — умрёт до ночи. Сел у лужи морской воды и омыл в ней ноги, не снимая башмаков и чулок. Потом так же спокойно пошёл обратно в хижину, словно только что исполнил дневную работу.

Хижина была ещё пуста. Чужак спал. Крошка Мэри была у коровы. Сел у огня и попытался снова погрузиться в свои обычные идиотские грёзы. Но не мог. Снова в ушах загудело, и тут боль прострелила от ушей к глазам, так что пришлось вскочить на ноги с закрытыми глазами и заковылять по полу, хватая воздух руками, как человек, внезапно поражённый слепотой. Потом открыл глаза — и с ними было всё в порядке. И гудение прекратилось. Но голова была очень тяжёлой, а икры ног покрылись потом от слабости. Начал снимать с себя одежду, словно желая избавить тело от её тяжести. И был ещё странный зуд по всей коже. Но он перестал думать. Голова была слишком тяжела для мысли.

Только когда разделся догола, снова начал думать. Рот закрылся с щелчком, и всё тело одеревенело. Потом что-то начало булькать, спускаясь от горла к внутренностям. «Ох-хо, ох-хо, — бормотал он, смеясь. — О, Рыжий Джон, сын Стивена, что ты теперь делаешь?» Глянул на себя и увидел, как кости торчат из бёдер, словно острия копий, и бёдра узкие, как запястья чахоточного, — и содрогнулся. Тело вдруг показалось ему сжимающимся и разваливающимся на куски. Всё втягивал в себя дыхание, пытаясь удержать себя в целости, пока чуть не лопнул. А когда дал дыханию вырваться снова, начал дрожать так сильно, что переступал с ноги на ногу, словно пол был горячий. Видения начали толпиться в мозгу вперемешку, в хаотическом беспорядке, пока наконец не схватил голову между ладоней и не сжал, пытаясь удержать мозг в покое. Дыхание тоже задержал. Постепенно кружение внутри черепа прекратилось, и он осознал желание, росшее всё сильнее, пока не пришлось сказать вслух: «Я убью Чужака». Тут снова стал спокоен. По крайней мере, сам так думал, но руки и ноги ниже колен были совершенно ему неподвластны и всё дёргались и подёргивались, словно жили отдельной жизнью и занимались каким-то своим таинственным делом. Но ум был спокоен. Он твердо решил убить Чужака. Встал спиной к стене за дверью комнаты Чужака, ожидая, когда тот выйдет. Но вскоре тишина и напряжение ожидания вытеснили мысль об убийстве Чужака из мозга, и захотелось убежать. Но убежать было невозможно. Он потерял власть над конечностями. Ужас охватил его. Ему казалось, что он прячется от Чужака, что Чужак безумен и ищет его с ружьём. Пытался вытянуть правую ногу, чтобы добраться до одежды, но нога не двигалась. Не повиновалась его воле. Даже лицо стянулось в глупую ухмылку, несмотря на ужас в мозгу. А пот, стоявший вспухшими каплями на лбу, казался белым на пепельно-серой коже. Начал биться затылком о стену, попадая в такт с будильником, тикавшим на посудном шкафу рядом с ним.

Чужак уже встал и надевал сапоги, когда услышал стук. Бросился к двери и крикнул:

— Чего ты не прекратишь этот шум? Что шумишь, я спрашиваю?

Рыжий Джон услышал и попытался остановить голову, бившуюся о стену, но не смог. Голова тоже была ему неподвластна. Чужак выскочил из комнаты в ярости и только начал выкрикивать ругательства, как увидел Рыжего Джона, стоявшего голым у стены. Застыл с открытым ртом и вытаращенными глазами. Лицо стало холодным, потом белым. Ноздри расширились. Уставился в глаза Рыжему Джону, а Рыжий Джон вперился в его.

Он не боялся, что Рыжий Джон причинит ему физическую боль. Не испугался и того, что увидел его стоящим голым у стены. Не это его ужаснуло. Ужаснула мысль, вдруг мелькнувшая в мозгу, когда заглянул в безумные глаза Рыжего Джона. Мысль о том, что между его собственной душой и душой Рыжего Джона есть родство, что он сам безумен, как Рыжий Джон. Это было как увидеть собственную фотографию, снятую во время кошмара. Теперь ужасы и потрясения прошлых лет — с той ночи во Франции, когда снаряды, рвавшиеся вокруг, наполнили его голову красными демонами, — собрались вместе со стремительностью молнии и сложились в слово, которое он прочёл с ужасом: «Безумие». «Я безумен», — пробормотал. И его охватило бешенство, от которого он закоченел перед ухмыляющимся идиотом напротив — тем, кто вырвал этот дьявольский секрет из его груди. Поднял руки и зашипел, собираясь схватить Рыжего Джона за горло.

Тут Рыжий Джон завопил и обеими руками разодрал себе челюсти до предела, словно пытаясь извергнуть свой страх в этом вопле. Подтянул правую ногу к ягодице и ударил подошвой в стену. «Уйди, — закричал он, хватая воздух руками, — уйди, ты меня убить хочешь. Помогите! помогите! он меня убьёт!» Снова завопил, и его охватил судорожный приступ дрожи. Тело подпрыгивало у стены, словно на пружинах. Чужак опомнился от этого вопля. В голове прояснилось, и он с облегчением глубоко вздохнул. Сердце громко колотилось; он стоял на краю огромной бездны, пошатываясь, и лишь случайно, воплем безумца, был отброшен назад к рассудку. Ещё мгновение — и он вцепился бы Рыжему Джону в горло. Безумец.

Задыхаясь от ужаса своего положения, выбежал во двор, чтобы перевести дух. Стоял во дворе добрых полминуты, дыша с хрипом. Потом снова вспомнил о Рыжем Джоне. Надо позвать на помощь. «Помогите, помогите! — закричал. — Рыжий Джон сошёл с ума». Прислушался. Крестьянин высунул голову из двери хижины справа. Чужак, глядя на него очумело, заметил, что борода у того точь-в-точь такого же цвета, как его собственная.

— Эй! — крикнул крестьянин. — Что такое?

— Рыжий Джон сошёл с ума, — закричал Чужак, словно повторяя заклинание, и подумал, что тёмная борода пошла бы ему больше. Крестьянин перекрестился и исчез. Чужак всё кричал: «Помогите! Рыжий Джон сошёл с ума!» — пока совершенно не забыл и о Рыжем Джоне, и о помощи, и о крестьянах, и обо всём. Уставился в землю неподвижным взглядом, гадая, были ли у первобытных людей бороды и каково вообще происхождение бороды, раз она, кажется, ни для чего не служит, а в бою опасна. Погружённый в размышления, вошёл в кухню, но остановился с криком: щипцы пролетели мимо него в дюйме от челюсти и звякнули об открытую дверь. Упал на землю от ужаса. Рыжий Джон перелетел через его тело, держа в руках одежду. Поднял глаза и увидел, как Рыжий Джон голым перемахнул через изгородь двора на дорогу. На левом плече у него было чёрное пятно грязи, а позвоночник отчётливо проступал под кожей, когда тело сгибалось в прыжке. Потом исчез за углом, убегая на юг, к скалам.

Крестьяне — мужчины, женщины, дети — сбежались к хижине. Чужак стоял в дверях и бессвязно бормотал, описывая каждому подходившему, как Рыжий Джон стоял у стены, швырнул щипцы и выбежал. Потом, когда первое возбуждение схлынуло, начал замечать молчание крестьян. Стояли вокруг, ничего не говоря, глядя на него так, словно подозревали, что он и есть причина безумия Рыжего Джона. Так ему казалось, хотя ничего подобного крестьянам и в голову не приходило. Молчали и стояли с открытыми ртами лишь потому, что пытались осознать случившееся и извлечь как можно больше удовольствия из возбуждения. Их грубый, неразвитый ум, не способный понять, что один из них лишился рассудка, отдавался наслаждению и страху, как женщины, слушающие сказку о пиратах или злых духах. А он, не способный понять, что их молчание рождено тупостью, думал, что они его обвиняют, и начал их бояться.

Ужасала их численность. Он готов был унижаться перед ними, выпрашивая сочувствие. И ум был раздражён, ибо даже теперь его Чёрная Душа словно стояла в стороне, глумясь над ним за недостаток мужества, за неспособность стоять одному. Его Чёрная Душа, как умирающий аристократ, окружённый революционерами, которых он угнетал, кипела презрительно, желая сохранить свою гордость до конца. А сердце хотело придвинуться к простым крестьянам и разинуть рот вместе с ними в ужасе перед неведомым, болтать с ними, жестикулировать и быть пошлым. Он чувствовал, что в пошлости есть дивное утешение — спрыгнуть с пьедестала холодной аристократической интеллектуальности и вываляться в грязи и тине горластой толпы. И спрыгнул. Рядом с ним стоял человек с разболтанными членами и дальновидными, нежными голубыми глазами. Его звали Большой Дик. Повернулся к нему и сказал:

— Что нам делать? Не пойти ли за ним?

Крестьянин сплюнул и пожал плечами.

— Что есть, то есть, — сказал он, — и быть должно.

— Ага, — сказал другой, крестясь, — от смерти есть избавление, вот так-то.

Ибо безумие было для них священной вещью, таинственным проявлением силы древних богов, давно забытых, но всё ещё блуждающих по воздуху и морю, злобно играющих с людьми, что оставили их ради великих обещаний христианского рая.

— Пусть будет, что будет, — вскричал Большой Дик. — Собирайтесь.

И все разошлись по своим хижинам.

Чужак вошёл в хижину и сел у огня, ломая руки. Думал, что это конец всему. Хотелось спрятаться где-нибудь, где никто не найдёт. Теперь он был обнажён до конца, лишён даже самоуважения, которое ещё теплилось в нём благодаря Чёрной Душе. Теперь он потерял даже свою Чёрную Душу. Был побеждён. Потерял даже способность презирать себя. И тут сквозь его оцепенение прорвался шум — женские крики снаружи. Мгновение слушал беззаботно, думая, что толпа идёт линчевать его за то, что он свёл Рыжего Джона с ума. «Пусть идут, — пробормотал, — это конец».

Но тут женщина пронзительно завопила:

— Крошка Мэри, шлюха, это ты свела его с ума. Вырвем ей глаза, злодейке!

Вскочил на ноги, как раз когда Крошка Мэри вбежала в кухню. Пошатнулась у двери, обессиленная, словно долго бежала от смерти. Лёгкая шаль, накинутая на плечи, была разорвана по краю там, где кто-то её схватил. И всё же, глядя на неё, ему казалось, что он никогда не видел ничего прекраснее её глаз, смотревших на него испуганно и умоляюще.

— Мэри, — выдохнул он и раскрыл объятия.

— Защити меня, — крикнула она и, пошатываясь, бросилась к нему, выронив бидон, который держала в руке. Тот упал набок, и молоко из него потекло по земляному полу под их ногами, пока они обнимались. И как только почувствовал её в своих руках, всякий страх оставил его. Задача жизни вдруг упростилась. Она предъявила ему требование, от которого в мозгу родилась какая-то новая клетка. Это дало ему удивительно чистое ощущение — желание защитить её.

Тут в дверях показались женщины, толкая друг друга и грозя. Он бросился на них с воплем, и они убежали. Потом вернулся к Крошке Мэри и начал её утешать. Она всхлипывала без слёз в его объятиях. Оба наконец ощутили спокойствие любви без её страсти — прочность любви. Последняя преграда между ними рухнула — преграда его интеллектуальной гордости. Он нуждался в ком-то, на кого можно опереться. Она нуждалась в ком-то, кто защитит. Они оперлись друг о друга. И, глядя друг другу в глаза, безмолвно дали обет прожить жизнь вместе. Они нашли прочную любовь взаимной необходимости.

Вышли из хижины вдвоём, чтобы присоединиться к поискам Рыжего Джона. Вся деревня собралась искать, но даже теперь ещё спорили, посылать ли за полицией. Наконец Большой Дик велел одному человеку идти в Килмурраг за полицией, и они двинулись к берегу. Люди пошли за ним, приговаривая: «Во имя Бога, пойдёмте», — все в таком возбуждении, словно выступали в поход против отчаянного врага. Двигались длинной растянутой вереницей к берегу, женщины позади. Говорили шёпотом и шли как можно медленнее, то и дело останавливаясь и осторожно оглядываясь, с лицами, застывшими в почтительном сочувствии, но глаза блестели от сдержанного удовольствия — и от острого страха, и от ужаса, когда что-нибудь шевелилось на скалах или птица вдруг вскрикивала над головами.

Дойдя до берега, снова остановились на совещание. Несколько человек заговорили разом во весь голос, но из разговора ничего не вышло. Похоже, они обсуждали планы лишь для того, чтобы протянуть дело как можно дольше. Тут три мальчика, ушедшие вперёд, на каменистый берег под Холмом Судьбы, прибежали назад с криком: «Мы его видели, мы его видели!» Они видели Рыжего Джона в рубахе и сыромятных башмаках, шедшего по валунам к Холму Судьбы. «Ха! — кричали они. — Он направляется к пещерам!» Но никто не двинулся. Снова начали говорить и жестикулировать. Они были неспособны что-либо предпринять перед лицом явления, которого не понимали. Любой из них рискнул бы жизнью в самый жестокий шторм. А теперь их охватил страх перед Рыжим Джоном, которого ещё вчера презирали как слабака. Словно какое-то древнее предание запрещало им трогать человека, в которого вдруг вселился чуждый и магический дух. Потом, всё ещё разговаривая, двинулись к месту, где берег смыкался с Холмом Судьбы. Берег, усеянный мелкими валунами, тянулся на запад. На востоке Холм Судьбы начинал постепенно подниматься массивными пластами камня и сланца. Он шёл на юг около пятидесяти ярдов, а затем резко заворачивал на восток, взмывая к величественной вершине за поворотом. У поворота море лизало его основание, но на восток через его склон был проход — футов на пятьдесят выше уровня моря.

Огромные валуны, некоторые весом в пятьсот тонн, лежали хаотической массой к западу от поворота, в углу утёса. Они образовывали необъятные и запутанные пещеры, и море, набегавшее на плоскую растрескавшуюся скалу, на которой они покоились, угрюмо ревело в тёмных пещерах даже в тихий день.

Рыжий Джон исчез среди этих пещер, и крестьяне стояли перед ними, вслушиваясь в дикое бормотание моря между ними, как в варварское приветствие орды питонов вернувшемуся сородичу. Тут подошёл Чужак с Крошкой Мэри. Он шёл за толпой, влекомый той же силой, что была вне его самого, — каким-то инстинктом, что заставлял его присоединиться к стаду в погоне за потерянным. Следовал за ним механически, лишь наполовину сознавая, что происходит, не смея думать о том, что будет с ним самим и с Крошкой Мэри. А Крошка Мэри, шедшая рядом, следовала за ним не думая, в полной уверенности, что всё будет хорошо, пока он рядом и защитит. Словно они неслись очертя голову к вершине хребта, не в силах остановиться, не зная, что за ней — глубокая пропасть, ведущая к смерти, или ровная равнина, ведущая к спасению.

И тут, дойдя до толпы и увидев, как они стоят и глупо переговариваются, он претерпел ещё одну перемену — как человек, долго запертый в тюрьме и выпущенный на горный склон, где чистый ветер веет по вереску, над тёмными озёрами, через скалистые проходы, наполняя сердце мужеством, конечности энергией, а ум — дерзостью. Подошёл к ним вплотную и посмотрел на них. В их возбуждении и страхе обезьянье сходство проступало явно. Всякий страх перед ними прошёл. Рты были открыты, словно их слабые умы убежали через эти рты в благоговейном ужасе перед необъяснимым. Их сильные тела были как искалеченные машины без движущей силы. Они были как дикие звери в клетке. «Ха! — подумал он. — Я выше их. У меня есть мозг». И впервые в жизни понял настоящую цену своему интеллекту. И тотчас, не говоря ни слова, принял командование. Просто двинулся вперёд, и они посмотрели на него молча, словно всё это время ждали, когда он придёт и отдаст им приказы. Он почувствовал сладостный трепет оттого, что люди вдруг смотрят на него, на него, развалину, в поисках руководства. Ощущение власти над ближними словно раздуло его вдвое.

Махнул им рукой, чтобы шли за ним, и двинулся к валунам. Не сознавал никакого чувства, кроме восторга оттого, что эти люди идут за ним по его приказу. Власть заставлять их двигаться по его воле заслоняла сознание всего — и Рыжего Джона, и собственного положения, и даже Крошки Мэри, ждавшей позади, ждавшей в тупом смирении того, что заблагорассудится сделать для неё судьбе и её любимому.

Прилив наступал. Волны шипели вокруг оснований валунов в чёрных лужах, которые бесчисленные приливы выточили в камне. А вдоль широкого изломанного рифа, уходившего в глубокое море вдали, наступающие и отступающие волны в смятённых эшелонах скользили бесконечно, их белые гривы казались серыми сквозь дождевую морось, падавшую косо, на запад, по ветру. Ветер был едва слышен. Небо заволокли чёрные тучи, громоздившиеся в стремительном беспорядке так тесно, что морось казалась потом, сочившимся из их раздавленных тел.

Не было слышно ничего, кроме унылого бормотания моря среди валунов, медленного падения волн на Зубчатый Риф к юго-западу и хриплого гоготания стаи чаек, обнаруживших тушу овцы, плывущую в сплетении водорослей далеко на юге.

Они пошли между валунами, ползя на четвереньках. Кричали, чтобы придать себе смелости. Утёс теперь возвышался над ними, поднимаясь всё отвеснее и выше по мере приближения к повороту. Чёрный пласт сланца в стене утёса проступал сквозь морось, как огромный пояс вокруг его чресл. Чужак шёл впереди, пока не достигли основания утёса. По-прежнему никаких следов Рыжего Джона. «Обыщите пещеры!» — крикнул Чужак. «Да, обыщите их, вы!» — кричали все своим соседям, но никто не двинулся. Все боялись спускаться в тёмные бездны в этот промозглый туманный день, когда в их глубинах рыщет безумец. Огромные массы известняка, почерневшие от мороси, с боками, покрытыми морскими блюдечками, походили на живых чудовищ, распластавшихся друг на друге, склизких монстров, рождённых тысячи лет назад. Крестьяне начали кричать и бормотать, но не спускались.

Тут кто-то крикнул: «Вон он! Берегись!» Рыжий Джон выскочил прямо перед ними, у самого поворота в утёсе. Бежал по выступу, что вёл на восток. Собираясь уже скрыться из виду, остановился и оглянулся через плечо. Серая фланелевая рубаха была разодрана на спине, так что позвоночник и бёдра были голыми. Одна нога обута в сыромятный башмак. Всё остальное — голое, кроме полосы рубахи. На левом бедре, выше колена, — кровавая рана. В правой руке — нож. Взмахнул ножом, и лицо исказилось. «Ха-а-а-а!» — завопил он. Потом повернул голову и, согнувшись, пошёл на восток по узкому выступу. Море лежало футах в ста под ним. Выступ на повороте был шириной дюймов восемь. А брюхо утёса раздувалось почти над ним. Но он бежал по нему небрежно и исчез. «Он собирается утопиться», — прошептали крестьяне. Разинули рты и перекрестились. Женщины в задних рядах начали громко плакать. Жена дяди Рыжего Джона бросилась ничком на валун, накрыв голову шалью, и начала голосить похоронный плач. Мужчины стояли молча, глядя на Чужака. Крошка Мэри села на валун и закрыла лицо руками. «Он собирается утопиться». Чужак, глядя на место, где исчез Рыжий Джон, слышал, как эту фразу повторяют снова и снова, и казалось, что каждое повторение — удар по тому восторгу, что он только что испытал, командуя людьми. То, что Рыжий Джон собирается убить себя, вонзилось в его сознание, как гнусный грех, всплывший в памяти после опиумного сна.

Если Рыжий Джон убьёт себя, то это из-за… «Я буду убийцей», — подумал он. И мысль швырнула его вперёд, к повороту, прежде чем успел взвесить причину своего поступка. «Куда ты?» — завопили крестьяне. «Тебя убьёт, вернее верного, как Христос был распят», — рявкнул другой ему в ухо, словно он был в миле от него, в бурю. Чужак оттолкнул его и двинулся дальше.

Увидел перед собой узкий выступ серого известняка, блестевший от влаги, скользкий, как стеклянный пол. Окаменелость торчала из бугра на выступе как раз у поворота. Желтела сквозь морось. А выше утёс вздымался с такой чудовищной мощью, что, не касаясь его, он чувствовал прикосновение — утёс выталкивал его наружу. И перевёл взгляд с него на море, что яростно бормотало внизу; сквозь морось видел полосы белой пены, ползшие, как змеи. На миг ужас опасности, лежавшей перед ним, — перейти этот выступ, — почти сковал его, как скована была та желтоватая фигурка на выступе. Содрогнулся. Но ум был твёрдо настроен перейти выступ. Не знал, зачем переходит. Снимая башмаки, вспомнил, что Рыжий Джон — очень жалкий человек, совершенно никчёмный, что его смерть не имеет для мира решительно никакого значения и что сам он, по холодному рассуждению, никоим осязаемым образом за эту смерть не отвечает. Так зачем же идти по этому выступу, почти на верную смерть, в глупой попытке спасти идиота-деревенщину, которому лучше быть мёртвым, чем живым?

Заправляя штаны в чулки, чтобы концы не зацепились за выступ скалы, он вспомнил очевидный факт: даже если он и виновен в смерти Рыжего Джона, и даже если Рыжий Джон — гений и важен для общества, его смерть не будет иметь значения, ибо ничто во вселенной не важно, кроме самой жизни, бесцельного движения. Спасать жизнь совершенно тщетно. Это даже не спасение жизни. Можно с таким же успехом говорить о спасении смерти. Смерть так же положительна, даже положительнее, чем жизнь. Ха! Но ведь тогда смерть в каждом случае так же положительна. Она так же положительна в его собственном случае, как в случае Рыжего Джона. А! Но зачем её искать? Зачем искать что-либо? Какой толк от любого усилия?

Он закончил возиться со штанами и встал, глядя перед собой на выступ. Тут сквозь запутанный лабиринт его рассуждений ум снова с ужасом схватил реальность его положения. Бросил мимолётный взгляд на крестьян позади и увидел только фигуру Крошки Мэри, сжавшейся на валуне, боящейся поднять голову, немой и заворожённой накопленным ужасом, — так что даже весть о том, что её любимый собирается перейти выступ, коснулась её мозга лишь как игла касается онемевшей конечности.

В тот миг, когда взгляд его скользнул назад к ней, а потом вперёд, на выступ, он схватил каждую мельчайшую подробность её фигуры, словно ужас подстегнул его мозг до скорости, равной скорости света. Она опиралась на правую руку, привалившись к валуну. Тёмные волосы свисали на левую щёку, обращённую к нему. По напряжению её белого голого горла он видел, что глаза у неё закрыты. А тело неясно проступало под очертаниями тяжёлой кашемировой шали, словно она осела, поражённая горем. Любовь к ней так кружила ему голову, что он не мог повиноваться порыву броситься назад к ней, пока этот порыв не иссяк, истощённый собственной силой, и он снова не начал рассуждать.

Сделал шаг вперёд, осторожно цепляясь пальцами ног за скользкий камень. Повернуть назад означало бы потерять самоуважение. Идти вперёд не было причины, но повернуть назад означало вернуться к своему бесцельному блужданию в море нелепых теорий о жизни. Инстинкт толкал вперёд. Почему? Не из-за чести, морали, принципов, религии или чувства долга. Просто инстинкт говорил: «Иди вперёд — и почувствуешь себя чистым. Повернёшь назад — и всю жизнь придётся спорить, доказывая, что ты не грязь». Сделал три шага быстро, один за другим, и слегка пошатнулся: правая нога скользнула на три дюйма, и он ухватился обеими руками за стену утёса. Сердце начало биться слышно, хотя дыхание шло ровно. И всё же двинулся вперёд, к повороту.

Выступ становился уже. Он больше не мог выставлять вперёд левую ногу, ту, что была ближе к утёсу. Приходилось держаться за утёс и продвигаться боком, правой ногой вперёд. Позвоночник словно плавился. Он боялся взглянуть вниз, на море. Закрыл глаза и замер. Вдруг мелькнула мысль, что Рыжий Джон ждёт за поворотом с ножом, чтобы убить его, даже если удастся избежать падения. Перед закрытыми глазами нож возник, угрожающий, и убежать было нельзя. Открыл глаза — проверить, нет ли его на самом деле, — и не увидел ничего, кроме выпиравшего пояса сланца, вздувавшегося, как чёрная язва, из утёса впереди. Страх глодал внутренности, давая чувство, будто он не ел неделю. «Лучше повернуть назад», — пробормотал вслух. Но не сделал ни малейшей попытки двинуться назад. Напротив, развязно прислонился к утёсу и вынул платок, чтобы вытереть лоб, словно был совершенно спокоен. И, вытирая лоб, подумал, что спасти Рыжего Джона нет ни малейшего шанса и что он обязан вернуться к Крошке Мэри — из чувства чести. Но как раз тут услышал, как крестьянин крикнул: «Ах, Боже тысячи битв, что за храбрец!» «Да, я храбрец», — пробормотал, комкая платок в шарик. Снова ухватился за утёс, чтобы идти вперёд.

Одурманенный страхом, он небрежно перевалил за поворот в три шага, от которых утёс и море трижды перекувырнулись у него перед глазами. Содрал левую лодыжку до кости. Рассек левый висок. Подтягивая правую ногу после третьего шага, зацепился за бугор камня и полетел вперёд, спотыкаясь по краю утёса между землёй и морем, как ивовый прут, сорванный внезапным шквалом. И тут словно по волшебству выправился и спокойно пошёл дальше, на широкое плато, что тянулось на восток — треугольная выемка, вырезанная посреди утёса. «Жив», — выдохнул он, задыхаясь.

Сел на плато, изнемождённый и довольный тем, что совершил такой дерзкий подвиг. Но через мгновение вспомнил о Рыжем Джоне и снова вскочил на ноги. Он пришёл спасать Рыжего Джона. Огляделся. Рыжего Джона нигде не было видно. «Надеюсь, он мёртв», — пробормотал. С вершины утёса над головой донеслись голоса. Крестьяне взбежали по склону от берега и теперь жестикулировали над плато, указывая на три больших валуна, прислонившихся к утёсу у восточного края плато, как раз там, где плато оседало в скалу. «Ха! — пробормотал. — Вот где он ждёт меня с ножом». Хотелось поднять руки и попросить, чтобы его унесли. Но стыдился этого, несмотря на страх. Они смотрели на него как на храбреца. Надо было поддерживать обман. «Какая разница, если меня убьёт Рыжий Джон? Люди будут смотреть на меня как на героя. А? И умереть мне придётся когда-нибудь. Все умирают. Разве нет?» Механически зашагал к валунам, но усилия стоицизма не мешали телу дрожать и ныть. Каждый мускул издавал невнятный вой ужаса. Конечности, хоть и толкаемые волей вперёд, двигались с грузной медлительностью огромной машины, совершающей первый, нерешительный оборот. Хотя воля пыталась заставить ноги двигаться быстро, как ноги решительного, храброго человека, ноги притворялись изнемождёнными от усталости. Казалось, коленная чашечка правой ноги сорвалась и кровь хлещет из раны, но когда схватился за колено, обнаружил, что это наваждение. Колено было совершенно целым. Но хотя знал, что оно совершенно целое, дал ему обвиснуть и волочил за собой. Это давало правдоподобное оправдание медленной ходьбе. И чем медленнее шёл, тем больше росла в уме нелепость его поступка. Страх смерти рос. Сомневался в реальности окружающего. Думал, что Рыжий Джон и крестьяне на вершине утёса — наваждение, а сам он идёт убивать себя, побуждаемый сознанием чудовищного преступления. Мелькнуло видение: что-то вроде утёса вдавливалось ему в лоб, так близко к глазам, что атомы на его поверхности казались размером со вселенные. Но пока ум играл этими наваждениями, тело, желание жить — схватывались с реальностью. Он упал на живот и полз боком к устью пещеры между валунами, чтобы заглянуть внутрь и не быть увиденным. И когда правое плечо задело склизкий чёрный валун, а уголком левого глаза он увидел сумрачное нутро пещеры, чувства обострились так, что дрожащий страх оставил его, и он испытал род болезненного восторга и хладнокровия, какие чувствует солдат, собираясь нажать на спуск из укрытия по наступающему врагу. «Рыжий Джон, Рыжий Джон, — крикнул громко, — какого чёрта ты там прячешься? Это всего лишь Чужак, пришёл тебя спасать. Выходи, мужик, не делай из себя дурака. Никто против тебя ничего не имеет. Выходи».

Прислушался, слегка задыхаясь, но мгновение-другое ничего не слышал. Потом услышал, как что-то двинулось, — со звуком, какой издаёт утка, идущая по скользким мокрым плитам. Потом раздался звук яростно стучащих зубов и какое-то жуткое бормотание, какое издаёт немой в припадке ярости. Эти звуки раздражали, не пугая, и он с трудом поднялся на колени и придвинулся ко входу в пещеру. Заглянул внутрь. Лицо его было в трёх дюймах от лица Рыжего Джона.

Он лежал, припав на четвереньки, заворожённый. Рыжий Джон присел напротив него, опустившись на правое колено, левая рука, ладонью вниз, погружена в жёлтый морской мох, что рос по краю крошечной лужицы. Правая рука с открытым ножом вытянута перед ним, острие ножа упирается в стену утёса.Крупные капли воды барабанили по его голой спине со скалы. А сквозь отверстие в дальнем конце пещеры море, наполовину скрытое туманом, вставало, как волнистая равнина, которой воображаемое движение придают тени зимнего рассвета. Он походил на грубое чудовище, поднявшееся из чёрного моря. Его налитые кровью глаза, казалось, были вытолкнуты из орбит сильным толчком, который заклинил их механизм и не давал им вернуться в естественное положение. И когда он дышал, всё его тело сжималось, так что кожа лежала свободными складками между рёбрами. Рот и горло судорожно искажались, когда он пытался говорить. И Чужак смотрел на него несколько мгновений, не говоря ни слова. Потом сказал тихим голосом, словно боясь услышать себя:

— Пойдём, Рыжий Джон, иди за мной. Ты там простудишься.

И начал пятиться, не сводя глаз с лица Рыжего Джона.

Но не успел он двинуться, как Рыжий Джон взревел и бросился на него. Рухнул всей тяжестью на плечи Чужака, и оба выкатились на открытое плато. Крестьяне, смотревшие с вершины утёса, завопили.

— Нож, нож! он убьёт его ножом! — раздался женский крик, когда Рыжий Джон вырвал правую руку и ринулся Чужаку в грудь.

Но Чужак извернулся и ударил Рыжего Джона кулаком по руке. Потом сцепился с ним, обхватив его тело за плечи, так что тот мог двигать только ногами ниже колен. Чужак давил изо всех сил, а Рыжий Джон бил ногами и щёлкал зубами, пытаясь укусить Чужака за левое ухо. Тут вдруг его тело напряглось. Он упёрся пятками в камень и приподнял бёдра, так что тело его оперлось на плечи и пятки. Чужак, боясь, что тот замышляет новую атаку, шевельнулся и перекинул через него ноги, чтобы раздавить его своим весом. Но когда его взгляд поравнялся с горлом Рыжего Джона, он отпрянул. Горло дрожало, как жабры умирающей рыбы. Всё тело обмякло. Глаза были стеклянными. Нижняя челюсть отвисла. Рыжий Джон был мёртв. Его сердце разорвалось в последнем усилии его безумия.

2

«Всё иду и иду, без конца. Я владыка природы. Исцеляю и убиваю не глядя. Одних довожу до исступления, других утешаю тем же рёвом моего гнева. Я — печаль радости. Я — ярость красоты». Так бормотало море, пока Чужак, сидя верхом на коченеющем трупе Рыжего Джона, поднимал руки к крестьянам на вершине утёса и бормотал крики о помощи. Тут море словно сделало короткий прыжок вперёд и с шумом ударило в утёсы. Ветряные потоки вихрями пошли на запад от форта Коиллнамхана, вкручиваясь и выкручиваясь под утёсами, как ласточки. Туман поднялся перед ветром, и показалось небо, заваленное облаками. Солнце уставилось сквозь тонкое белое облако, только что разорвавшееся посередине. Наступающие волны, подхлёстываемые ветром, начали кувыркаться. Морские птицы, разбуженные внезапным шквалом, взмыли с криком. Крестьяне перекрестились и сказали: «Спаси нас Бог, это волшебный ветер». И Чужак, слушая хор звуков природы, которая несколько минут назад была закутана в туман и молчание, вздрогнул, словно его разбудил от кошмара трубный сигнал. Взглянул на труп у себя между ног, и чувство реальности жизни, окружающего, самого себя стало таким живым, что стёрло страх смерти, в которой несколько мгновений назад в ужасе обвинял себя. Вместо страха перед будущим, перед тем, что люди скажут о нём или сделают с ним из-за смерти Рыжего Джона, он испытал гнев, рождённый внезапным приливом силы. Вместо слезливой жалости к трупу под ним он смотрел на него с гневом, бессмысленным гневом. Откуда этот гнев? Может, от внезапного натиска моря и ветра ему на помощь. Может, присутствие смерти заставило его жаждать жизни. Встал, ликующе глядя, как Большой Дик спускается по верёвке к нему на помощь, и не думал ни о чём, кроме яростного желания выбраться на вершину утёса и бежать с Крошкой Мэри в безопасное место. Больше не сомневался. Кошмары, преследовавшие его душу, исчезли. Больше не боялся жизни. Жаждал её — с её яростью усилия, страдания и счастья. Жизни, какой научился понимать её в Инивераре, под звук моря, сильной, как градины, барабанившие по скалам, как рёв штормового ветра, как хлёст волн о утёсы. Иниверара втёрла бальзам своей яростной силы ему в костный мозг. Очистила ему кровь своими горькими ветрами. Наполнила его измождённые лёгкие запахом своего моря. И именно в тот миг, когда он оказался лицом к лицу с реальностью смерти, реальность жизни обрела для него смысл.

Большой Дик достиг плато и двинулся к Чужаку и трупу; штанины его жёлтых непромокаемых штанов хлопали одна о другую с шаркающим звуком.

— Матерь Божья! — сказал он, крестясь. — Он мёртв.

И переводил взгляд с трупа на Чужака с благоговением и страхом.

Труп подняли на вершину утёса, потом Чужак продел петлю себе под мышки, и его подняли. Пока поднимался по утёсу, чувствовал дивный восторг, словно его возносили в небеса счастья. И впервые с тех пор, как миновал опасный поворот, подумал о Крошке Мэри. И с мыслью о ней почувствовал ярость острее прежней — как зверь, чья самка в опасности. Тут почувствовал руки у себя на плечах и выбрался на вершину утёса в объятия Крошки Мэри.

Полминуты лежали в объятиях, не сознавая ничего вокруг: ни сердитого бормотания мужчин, споривших с О’Дэйли, который как раз подоспел, ни криков женщин, ни трупа Рыжего Джона, лежавшего мертвенно-бледным и голым у зелёного бугра; не сознавая ветра, что теперь с диким рёвом взлетал над вершиной утёса. Жена дяди Рыжего Джона бросилась на Крошку Мэри с криком:

— Она убила его, она заколдована, прикончить её, шлюху!

Чужак вскочил на ноги, Крошка Мэри вцепилась ему в пояс. Он уже поднял руку, чтобы ударить женщину, но О’Дэйли встал между ними и оттолкнул его назад.

— Идите, бегите, спасайте жизнь, — шепнул он. — Бегите. — И крикнул крестьянам: — Назад! Или я всех вас велю пристрелить.

И пока Чужак и Крошка Мэри спешили от утёса к деревне, мужчины проклинали их и грозили им, а женщины столпились вокруг трупа, крича и голося похоронный плач. И посиневшее лицо Рыжего Джона сардонически хмурилось и в смерти, словно он сознавал, что тот, кого при жизни презирали и травили, теперь, после смерти, стал средоточием всеобщего интереса.

О’Дэйли догнал их возле хижины.

— Скорее! Берите вещи и идёмте со мной, — задыхаясь, сказал он. — Вам надо немедленно уехать с острова. Быстрее. Я дам вам адрес в Дублине… устрою вас как надо… я всё здесь улажу… мировой судья, приходской священник — скандала не хотят… всё… всё, понимаете?.. ладно.

Чужак схватил его руку и сказал:

— О’Дэйли, друг! Вовек этого не забуду!

Старик пробормотал себе под нос ругательство и грубо крикнул, чтобы скрыть смущение:

— Идёмте, чёрт возьми, нельзя терять времени.

Когда вошли в Рурак, он был пуст, как место, внезапно поражённое чумой, и Чужак метнулся в хижину за деньгами и одеждой, словно каждая минута, которую приходилось здесь провести, была для него пыткой. Метался по хижине и вздрагивал от всего, что видел: от суки, лежавшей свернувшись на очаге, пока ветер шёл вниз по трубе и раздувал жёлтый пепел вокруг её морды; от жилета Рыжего Джона, лежавшего у табурета, где тот его бросил; от опрокинутого бидона и пятен пролитого молока, вылизанных собакой досуха. Но когда проходил через кухню к выходу, одетый в свой помятый синий костюм, с чемоданом в каждой руке, огляделся и вздохнул. Ибо печально смотреть даже на ненавистные места в последний раз. Потом выскочил, и они быстро пошли к Коиллнамхану.

— Я достану вам одежду из гардероба дочери, — говорил О’Дэйли Крошке Мэри. — Ради Бога, не падайте духом. Всё хорошо. Я всё улажу. У вас впереди жизнь.

И когда достигли гребня холма к востоку от Рурака, по ветру с юго-запада до них донеслась жуткая песня. Остановились и оглянулись. Крестьяне, неся тело Рыжего Джона на плечах, шли растянутой процессией от утёса: мужчины впереди, женщины позади, шали откинуты назад через плечи, фризовые нижние юбки развевались на ветру на фоне чёрного неба, волосы растрёпаны, голоса взлетали и опадали горестно сквозь переменчивые порывы ветра. А за трупом шаталась седовласая жена дяди Рыжего Джона, рвала на себе волосы, и её голос выделялся над гамом, распевая похоронный плач:

— И вопль, услышанный на заре, навеки будет в моих ушах, охон, охон… моя печаль пронзает внутренности моря, о моё горе, моё горе…

Они содрогнулись и поспешно устремились на восток.

3

В тот вечер Чужак и Крошка Мэри отплыли на яхте О’Дэйли из Коиллнамхана на материк. Ночь опускалась, когда они вылетели под белыми парусами. О’Дэйли сидел у руля, а Чужак сидел с Крошкой Мэри на носу и глядел назад, на Иниверару. Иниверара становилась бесформенной массой сквозь осенний туман — чёрным пятном на горизонте. Потом исчезла, и остались лишь призраки белых бурунов, встававших из глубины, чтобы обнять её там, где она скрылась из виду. Дальше — и до слуха доносилось лишь далёкое бормотание моря о её утёсы. Потом и этот звук утонул в шёпоте ветра в парусах яхты.

Иниверара ушла из жизни Чужака. Слёзы текли у него по щекам, и он сжал руку Крошки Мэри. Иниверара, дикая, яростная, прекрасная, никогда не меняющаяся Иниверара, дитя моря, исчезла.