Звуки истории. Борис Годунов. Гл. 3

Народ не безмолвствует

Занавес опускается. Актёр в царском облачении застывает над телами убитых. Зал держит тишину секунд десять — дольше, чем требуют аплодисменты, — прежде чем кто-то решается вздохнуть. На сцене в этот момент нет ни единого слова: только ремарка, которую не произносят, а разыгрывают всем корпусом. «Народ безмолвствует». Так заканчивается пушкинский «Борис Годунов». Так заканчивается — молчанием — и то, о чём мы говорили в прошлой главе: хор, который весь спектакль был главным героем, в финале вдруг умолкает.

Но эта тишина появилась в пьесе не сразу. И чтобы понять, откуда она взялась, придётся вернуться на шесть лет назад — к черновику, который заканчивался совсем другим криком.

Финал, который знают все

«Народ безмолвствует» — одна из самых цитируемых ремарок русской литературы, формула на все случаи: и про немой ужас перед властью, и про молчаливое соучастие в преступлении. Убит последний Годунов — маленький Фёдор, сын Бориса, — убита его мать, и когда боярин Мосальский выходит объявить толпе новость о «добровольной» смерти семьи и призвать кричать здравицу новому царю Димитрию, ответом ему становится не крик, а немота. Финал держится на одном слове — точнее, на его полном отсутствии.

Именно так пьеса напечатана в 1831 году, и именно в таком виде она разошлась по хрестоматиям, школьным программам и цитатникам.

Черновик говорит другое

В рукописи 1825 года, ещё до всякой цензуры, финал был иным. Мосальский так же выходит к толпе, так же объявляет о смерти вдовы и сына Бориса — но там, где в печатном тексте наступает тишина, черновик заканчивается криком: «Да здравствует царь Димитрий Иванович!» Народ не безмолвствует — народ приветствует самозванца.
 Тот же сюжет, те же слова Мосальского до последней реплики — и совершенно другой смысл: толпа, только что рыдавшая над гробом Бориса, за несколько минут готова кричать здравицу его убийце.

Пушкин сам написал оба финала. Вопрос — почему один сменился другим.

Что случилось между 1825 и 1831
Пьеса дописана осенью 1825 года — за несколько недель до восстания декабристов.
Среди участников и сочувствующих было немало личных друзей Пушкина, а сам он с 1820 года жил под надзором, то в южной, то в михайловской ссылке. После разгрома восстания говорить со сцены о зыбкости трона, о праве толпы признавать или не признавать власть, стало занятием не просто рискованным — прямо невозможным. Пьесу не пропускала цензура; на театральную постановку и вовсе смотрели как на дерзость. Опубликовать текст, да и то с купюрами, удалось только в 1831 году. До сцены «Борис Годунов» дошёл лишь в 1866-м — спустя сорок один год после того, как был написан.

Литературовед М. П. Алексеев, детально восстановивший историю всех редакций трагедии, пришёл к выводу: ремарка «народ безмолвствует» органически принадлежит авторскому тексту и не является поздней цензурной подменой — это осознанный выбор самого Пушкина. А вот когда именно немая сцена заместила выкрик здравицы Самозванцу, документальных свидетельств нет. Учёные реконструируют логику этой замены — но не располагают протоколом решения, которое Пушкин принял для себя сам.

Два финала — две правды о народе

Крик здравицы говорит одно: власть держится на том, кто громче крикнет, и толпа с лёгкостью меняет одного государя на другого, лишь бы новый победил. Молчание говорит другое: у народа есть предел, за которым он отказывается участвовать даже словом — не поддерживает, но и не восстаёт, застывает в подавленном ужасе. Пушкин, судя по всему, счёл вторую правду более точной — или, по крайней мере, более уместной после 1825 года, когда о праве молчать перед лицом власти он знал не понаслышке.

А что было на самом деле
Реальные события июня 1605 года не совпадают в точности ни с одним из двух финалов. После скоропостижной смерти Бориса Годунова недолгим царём стал его шестнадцатилетний сын Фёдор — но армия под Кромами (та самая, что мы разбирали в прошлой главе) перешла на сторону Лжедмитрия, и путь на Москву самозванцу открылся без боя. Толпа в столице не молчала безучастно — она штурмовала двор Годуновых. Фёдора и его мать Марию задушили заговорщики из числа сторонников самозванца, тела выставили на всеобщее обозрение как доказательство того, что род прежнего царя пресёкся. Сестру Бориса, Ксению, ждала иная судьба: наложницей она досталась Лжедмитрию, а позже её насильно постригли в монахини.

То есть у истории был и крик, и участие, и прямое насилие — то, чего нет ни в одном из двух пушкинских финалов. Обе версии драматурга — художественное сгущение, а не протокол.

Что здесь факт, а что художественный приём

Факт: черновая редакция 1825 года с криком здравицы и печатная редакция 1831 года с немой сценой — обе принадлежат Пушкину и обе сохранились как исторические документы литературы, это не позднейшая легенда. Факт и разгром 1605 года — убийство Фёдора и Марии Годуновых, пленение Ксении — подтверждённое источниками событие Смуты.

Приём — сама альтернатива «крик или молчание»: реальная толпа не выбирала между этими двумя жестами, она действовала. Пушкин искал не хронику, а формулу — образ, который скажет о народе и власти больше, чем любой протокол. И нашёл её дважды, по-разному, с разницей в шесть лет.

Опера Мусоргского унаследовала именно второй, немой финал — тот самый, из-за которого весь его хор, шумевший и плакавший весь спектакль, в последнюю минуту умолкает. Но теперь, зная о существовании первого варианта, эту тишину слышишь иначе: не как единственно возможный итог, а как выбор, сделанный автором сознательно — против собственного же черновика.

Продолжение следует…