Критик

(Юмореска)

Старый, потрёпанный жизнью режиссер Эдуард, когда-то в 90-х снявший пару клипов для поп-звезд и один полузабытый сериал про бандитов, встретился в бесплатном баре на закрытой кинопремии со своим старинным приятелем — Telegram-блогером Костей, ведущим канал о кино и сериалах. После дежурных объятий, расспросов про здоровье и вздохов о кризисе индустрии, Эдуард кивнул на стойку бармена:
— Ну что, Костян, давай по маленькой шот-коктейля?
— Стоит ли? — поморщился Костя. — Завтра голова расколется.
— Ничего, пойдём. Я и сам, брат, не пью, ЗОЖ, все дела, но тут же для номинантов и прессы фри-бар! Всё на халяву, грех не воспользоваться. Пошли!
Приятели подошли к стойке и опрокинули по шоту текилы.
— Нагляделся я на это ваше «новое российское кино». Хорошо, нечего сказать, — проворчал Эдуард, сардонически улыбаясь и потирая покрасневший нос. — Мерси, не ожидал. А еще кричат: «Новая волна, стриминги, расцвет индустрии!» Глядеть стыдно. Настоящий позор.
— Ну почему же? На Кинопоиске новый сериал Тополева смотрел? — спросил Костя.
Эдуард презрительно взмахнул рукой и ухмыльнулся, отчего его лицо собралось в сетку глубоких морщин.
— Смотрел! — ответил он нехотя.
— Что ж? Как тебе?
— Картинка дорогая, спорить не стану, снято на голливудскую оптику. Но насчет самих актеров — извини. Может быть, они и хорошие ребята, в соцсетях миллионы собирают, но для искусства они убийцы и больше ничего. Если бы моя власть, я бы их близко к кастингам не подпускал. Кто у них там продюсером?
— Бондарчук.
— Гм... Бондарчук. Какой он продюсер? Ни харизмы, ни внушительности. Лысый цуцик. Настоящий генеральный продюсер или режиссер должен иметь такой вид и авторитет, чтобы вся съемочная группа на площадке по струнке ходила! Актеров надо в ежовых рукавицах держать, во как!
Эдуард протянул вперед сжатый кулак и издал губами звук, похожий на пшик открываемой банки энергетика.
— Во как! А ты думал? Нынешним актерам, особенно молодым блогерам, нельзя давать волю. Нужно, чтоб они понимали свое место. Если режиссер начнет перед ними лебезить, на «вы» называть да кофе в гримерку носить, они ему на шею сядут. Покойный Иваныч, помнишь, в 95-м клипы снимал? В жизни — милейший человек, а на площадке — гром и молния! Бывало, так оштрафует или обложит трехэтажным при всей массовке, что потом три дня руки трясутся. Зато какой кадр был! Искусство! А эти новые разве так могут? Ни силы, ни голоса. Самый последний тиктокер из массовки их не боится. Нешто еще по шоту бахнем, а?
— Стоит ли? — поморщился Костя.
— Оно, пожалуй, мешать напитки к ночи глядя не совсем того... но бар-то бесплатный! Грех не выпить.
Приятели выпили еще по одному.
— Все-таки, если беспристрастно рассуждать, то каст у нас сейчас приличный, — сказал Костя, закусывая канапе с сыром.
— Каст? Гм... Приличный, нечего сказать... Нет, брат, перевелись нынче в России актеры! Ни одного мастера не осталось!
— Ну, так уж и ни одного! У нас в индустрии отличные ребята найдутся. Например, Юра Борисов...
— Ю-ра Бо-ри-сов?! — воскликнул Эдуард, в ужасе отступая назад и едва не сбивая штатив оператора. — Да нешто это актер? Побойся ты бога! Разве это игра? Это же просто дилетант с улиц!
— Но все-таки...
— Что «все-таки»? Будь моя власть, я бы этого твоего Борисова из кадра выслал! Разве так можно играть, а? Холоден, сух, лицо кирпичом, ни капли экспрессии... Нет, пойдем еще выпьем! Не могу! Душно мне от этого вашего метамодерна!
— Нет, брат, избавь... не могу больше.
— Я угощаю! То есть, тьфу, бесплатно же! Мертвец и тот выпьет! Люди за эти коктейли в клубах по тысяче платят, а нам на халяву льют. Дешевле грибов!
Приятели выпили. Костя мотнул головой и крякнул так решительно, точно согласился идти на смертную казнь ради сохранения светской беседы.
— Играет он не сердцем, а умом! — продолжал Эдуард. — Настоящий актер играет нервами и поджилками, выдает драму, а этот шепчет что-то под нос, точно по прописи... Во всех ролях одинаковый! Под какими соусами ты его ни подавай в сериалах, а он все тот же парень с района! Так-то, брат... Пусти ты его в настоящую классическую мелодраму или масштабную историческую трагедию, так и увидишь, как он съежится. В проходных драмеди всякий сыграть сможет, а ты масштаб выдай! Почему у нас сейчас трагедий уровня Шекспира не снимают? Боятся! Людей нет! Ваш современный актер не умеет ни исторический костюм носить, ни крикнуть нормально, ни позу принять.
— Постой, мне все-таки странно... Если Борисов не талант, то кроме него у нас есть Петров, Козловский, Янковский, Эйдельштейн...
— Послушай, я с тобой серьезно говорю, а ты шутки шутишь, — обиделся режиссер. — Если, по-твоему, всё это артисты, то я вообще не знаю, о чем с тобой разговаривать. Самые настоящие посредственности! Шарж, утрировка, нытье на крупных планах и больше ничего! Я бы их всех к камере на пушечный выстрел не подпускал! Намедни предлагали познакомиться с Буруновым — ни за что!
Эдуард злобно уставился на блогера, сделал негодующий жест рукой и произнес тоном непонятого гения:
— Как хочешь, а я еще выпью!
— Да к чему? Уж довольно пил!
— Да что ты ломаешься? Фри-бар же! Я сам не пью, но как не выпить, если на халяву...
Приятели выпили четвертый раз и минуту тупо глядели на неоновую вывеску, пытаясь вспомнить тему разговора.
— Конечно, у всякого свой взгляд, — пробормотал Костя, — но надо быть очень предвзятым, чтобы не согласиться, что, например, Юлия Пересильд...
— Тьфу! Раздули! — перебил Эдуард. — Маркетинговый ход! Кусок льда в скафандре! Талантишко есть, да, не спорю, но нет огня, дикой страсти, нет этого... перцу! Что такое ее игра? Порция фисташкового смузи! Лимонадная водица! Когда она играет, у нормального зрителя экран инеем покрывается! Да и вообще в России нет уж настоящих актрис... нет! Днем с огнем не найдешь. Погубило их это ваше клиповое мышление и Нетфликс. И актеров нет... Например, взять хоть вашего хваленого Никиту Кологривого... Что это такое?
Эдуард отступил на шаг назад и изумленно вытаращил глаза.
— Что это такое?! Разве это актер? Нет, ты мне по совести скажи: разве его можно пускать на экран? Кричит, руками без толку машет, в интервью скандалит... Ему не людей играть, а динозавров допотопных! Да!
Режиссер стукнул кулаком по барной стойке, отчего бокалы испуганно зазвенели:
— Да!
— Ну, ну... тише! — успокаивал его Костя. — Неловко, продюсеры оглядываются, блогеры снимают...
— Так нельзя, братец ты мой! Это не игра, не искусство! Это значит губить, резать кинематограф! Погляди ты на брошюру номинантов... Что это такое?! Таланта — ни боже мой, одна только напускная харизма из соцсетей, которую нельзя допускать на большой экран! Глядишь на шорт-лист премии и просто ужасаешься: где мы? Куда идем? К чему стремимся? Пропало русское кино!
Приятели молча, поняв друг друга без слов на почве бесплатного алкоголя, снова подошли к стойке. Бармен молча налил им пятый шот.
— Ты... ты уж очень стр...рого судишь, — заикаясь, произнес Костя.
— Н-не могу иначе! Я классик, я в 96-м трехсерийный детектив на пленку «Кодак» снимал и требую, чтоб святое кино было искусством! Я олдскул... В сравнении со мной они все зу...зумеры зеленые... Погубили культуру! Например, взять их фестивали... Юбилеи справляют, гранты получают, а что они путного сделали для вечности? Что? Вкус у малолеток испортили только!
Они уже почувствовали, что стоять на ногах становится чертовски трудно, и тяжело опустились на мягкие пуфики в лаундж-зоне.
— Или взять остальных прочих... — бормотал Эдуард, лениво развалившись на подушках. — Одно только несчастие и срам индустрии... Иному еще и двадцати лет нет, а он уже испорчен тик-токами до мозга костей. Человек молодой, здоровый, а норовит играть в каких-то глупых молодежных комедиях, что полегче и подросткам нравится. А чтоб за серьезную драму взяться, Достоевского поднять — того и в мыслях нет. В наше же, брат, время, в девяностых, всякий актер мог Достоевского сыграть! Помню, у нас на съемках осветитель Вася по болезни актера выпил водки и пошел играть прокурора... И как сыграл! Мы серьезно на искусство глядели, трудились... Бывало, в праздники утром сценарий на коленке дописываешь, камеру канифолишь...
Эдуард прикрыл глаза, его голова тяжело опустилась на грудь, а рука с пустым бокалом бессильно повисла над полом. Костя посмотрел на него, попытался встать, но пуфик показался ему таким удобным, мягким и вечным, что он решил остаться здесь навсегда. На сцене премии в этот момент объявляли победителя в номинации «Лучший режиссер поколения», но двум критикам у бесплатного бара до этого не было уже никакого дела.