Избранница. Наваждение 17

— Ну что? Ты готова?
Голос опять донёсся откуда-то из дымки.
— Что?..
— Я говорю, нам идти надо. Ты готова?
— А, — встрепенулась она. — Да. Да, я готова.
А он опять лишь глухо хмыкнул.
И отлип он от неё тоже первым. Правда, облегчения это не принесло. Напротив — она, сразу же ощутив, как уходит его тепло, почувствовала,  как в груди на мгновение возникла странная, почти физическая жажда того, чтобы он снова прижал её к себе.
А тот просто поднялся, разминая плечи, а на лице его поселилось слегка хмурое, сосредоточенное выражение — как у человека, который готовится к чему-то важному.
— Соберись, — коротко сказал он ей, глядя сверху вниз.
Первым порывом стало возмутиться, но…
Нет, в этом «соберись» она не уловила приказа. Одну лишь странную готовность защитить её от всего, что ждало за пределами этой комнаты. И, возможно, даже от себя самой. Поэтому она просто посмотрела ему в спину, а он, тем временем, отодвинул засов — тот скрипнул неприлично громко для помещения, где засовы вообще не должны были скрипеть.
И теперь она поднималась — медленно, словно каждое движение требовало от неё нечеловеческих усилий. В голове всё ещё шумело, а перед глазами плыли обрывки их разговора: «подпорченность», «трэш-н-блюз», «разведёнка»…
Как странно…
Он заставил её чувствовать себя какой-то обнажённой, даже несмотря на одежду — так, будто выпотрошил её душу и оставил её стоять в этом стерильном, пахнущем дорогим мылом помещении без всякой защиты.
А, может, и просто в той самой тишине, где до сих пор билось его сердце, а запах гаража причудливо смешивался с аурой недосягаемого божества…
Всё произошло молниеносно.
Авалерсов, который уже стоял у самого выхода, резко, почти грубо перехватил её за талию. Его пальцы впились в её бока с такой силой, что она даже охнула, чувствуя, как её тело буквально впечатывается в его крепкий, как скала, торс. Правда, сказать что-то она не успела: он притянул её к себе с какой-то отчаянной жадностью, и прежде чем она успела осознать происходящее, он наклонился и резко, по-собственнически прикусил её нижнюю губу.
Боль была короткой, острой, но…
Она, в шоке распахнув глаза, просто замерла, ибо вслед за болью пришла такая волна электрического тока, что ноги стали ватными, а взглянув на него снизу вверх, осеклась и вовсе: в его серых глазах не было ни тени сомнения или нежности. Он даже не улыбался. Просто смотрел так, словно и сам вынес вердикт, закрепив за собой право на всё то, о чём она только что так долго размышляла в своей голове.
И отпустил он её так же резко, как и схватил, и ровно в эту же секунду его лицо снова стало хмурым и непроницаемым. Потом он сделал шаг назад и открыл дверь настежь.
— Всё, — коротко бросил он, отступая к выходу и освобождая ей путь. — Иди.
И она пошла.
А за дверью их уже встречал администратор Вася с улыбкой, будто приклеенной степлером ещё на собеседовании.
— Ой, Ваше Сиятельство, вы в порядке, а мы уж думали, всё ли у вас хорошо… — он заглянул за их плечи, явно пытаясь понять, не случилось ли там пожара или ещё чего похуже. — Может, освежить кабинку? Полотенца поменять?
Она молча прошла мимо Васи, даже не глядя на него. Просто слушала, как в ушах всё ещё стоит гул от собственного сердца, и понимала, что её тело тоже  находилось там же — в тесной комнатке, прижатое к холодному кафелю и горячему торсу Авалерсова.
Она чувствовала и этот прикус на губе — пульсирующий, живой, как отметина…
«Моё», — прочитала она в нём, и самое страшное было в том, что эта мысль не вызвала в ней протеста. Напротив, она почувствовала странное, почти болезненное облегчение от того, что наконец-то ей не пришлось решать что-то самой.
Она коснулась пальцами нижней губы. Кожа была горячей…
— Ваше Сиятельство? — голос Васи снова вырвал её из оцепенения. — Вы меня слышите? Вам… помочь?
Она медленно повернула к нему голову.
— Всё хорошо, Василий, — голос её прозвучал непривычно низко, с какой-то новой, вибрирующей нотой. — И полотенца... их тоже не надо, — тихо договорила она, вновь наткнувшись на тяжёлый, пронзительный взгляд Авалерсова.
— Василий, — коротко сказал он, даже не глядя на него. — Просто отстань от девушки и принеси наш счёт.
— Так это… я ж просто… — и Василий замялся, покраснел, окончательно потерявшись в собственной услужливости. — Сейчас же, прямо вот сию секунду всё будет, господин…
— Авалерсов я, — и он, не дожидаясь ответа, нежно взял её под локоток и повёл дальше, а Василий ещё долго кланялся вслед, будто провожал не постоянного клиента, а минимум делегацию.
На веранде их ждал Марс Леонидович.
Он сидел за столиком с давно остывшим кофе, и лицо у него было такое, будто он только что наблюдал, как рушатся его представления о мироздании, — смесь усталости, недоумения и лёгкого, но неистребимого желания встать и уйти отсюда молча.
— Ну наконец-то, — произнёс он ровно, не вставая. — Я уж думал вызывать спасателей. Или священника. Смотря что там у вас случилось.
— Ничего не случилось, — отрезал Авалерсов, усаживаясь напротив и подтягивая её стул поближе к своему.
Марс Леонидович перевёл взгляд с него на неё, потом обратно.
— Вы просидели в туалете почти полчаса, персонал уже пять раз подходил ко мне спросить, не нужно ли вызывать «скорую» или милицию, а я даже не знал, что им отвечать надо.
— Сказал бы, что всё под контролем, — буркнул Авалерсов.
— А оно под контролем? — Марс Леонидович приподнял бровь, глядя на них, сидевших теперь рядышком.
Она невольно фыркнула — впервые за день по-настоящему, без горечи.
— Нет, — честно ответила она. — Вообще нет.
Марс Леонидович вздохнул так тяжело, будто нёс на себе весь груз этой странной встречи в одиночку.
— Ну хоть кто-то тут честный…
Вася появился как всегда бесшумно — будто телепортировался прямо из служебного коридора — и положил на стол кожаную папку со счётом с таким видом, словно приносил не счёт, а приговор.
— Прошу. И да, сказать не успел, — сказал он, и в его голосе прозвучала та особая интонация официанта, который знает больше, чем должен, и явно наслаждается моментом. — Звонил Константин Олегович из вашей службы безопасности, — это уже адресовалось ей, с лёгким кивком. — Назвал код, интересовался, всё ли в порядке, не находитесь ли вы в опасности. Нам пришлось подтвердить вашу локацию и передать, что вы на веранде в компании... — он сделал крохотную паузу, окинув взглядом мужчин, — сопровождающих лиц.
Она застыла, а потом медленно повернулась к нему всем корпусом.
— Повторите ещё раз, что вы сделали?
— Передал данные, — Василий невозмутимо поправил папку на столе, будто речь шла о погоде. — Свои данные, ваше текущее местоположение, ваше состояние — стабильное, насколько я мог тогда судить. Константин Олегович был, как всегда, настойчив.
Сама она лишь пялилась на него.
— А кто вам вообще позволил это?
— Ваше Сиятельство, — Вася развёл руками с видом человека, которому за это, вероятно, ещё и премию выпишут, — когда звонит служба безопасности и спрашивает, жива ли клиентка ресторана, у меня, честно говоря, нет богатого выбора формулировок. Я могу только сказать «да» или «нет». Я выбрал «да, и, кажется, счастлива».
Марс Леонидович издал звук, подозрительно похожий на сдавленный смешок, и поспешно уткнулся в свой остывший кофе.
Сама же она похолодела.
— Счастлива, значит, — пробормотала она себе под нос и, понимая, что в сравнении с её внутренним состоянием это слово звучало почти как издевательство, глухо, сквозь зубы выдала:
— Пошёл вон.
И Василий сию же секунду испарился.
Авалерсов же откинулся на спинку стула, глядя на неё с весьма характерным прищуром — тем самым, который у него появлялся, когда он собирал очередной пункт информации в свой длинный внутренний список.
— Служба безопасности, значит, — протянул он. — Занятно. Расскажешь, или мне теперь всё по ходу придётся узнавать?
Она поджала губы, разглядывая скатерть с таким усердием, будто там была написана подсказка, как выкрутиться из этой ситуации.
— Константин Олегович, — произнесла она наконец, — это начальник моей личной охраны. Отец приставил его ко мне ещё тогда, когда был жив. После его смерти его контора перешла под управление моей бабушки. С тех пор у меня стоит в телефоне маячок. И есть человек, который звонит, если я слишком долго не выхожу на связь или, — она махнула рукой в сторону туалета, — слишком долго сижу в уборной ресторана. А так как формально моя служба безопасности мне не подчиняется, то отсюда у нас... — и она с усмешкой запнулась, — конфликт интересов, короче. И этот додик очень так запросто им подыграл.
Авалерсов молчал несколько секунд, переваривая информацию с тем сосредоточенным выражением, которое она уже совершенно справедливо могла назвать «фирменным авалерсовским».
— То есть, — сказал он медленно, — у тебя есть охрана, которая тебе не подчиняется, и эта охрана знает, где ты, что ты делаешь и, судя по всему, с кем.
— В общих чертах — да, — она вздохнула, забирая наконец счёт себе, будто это могло как-то компенсировать неловкость ситуации. — Это неприятно, но не смертельно. Обычно.
— Обычно, — повторил он с нажимом на это слово, и в его глазах читалось, что "обычно" его не устраивает категорически. — А сейчас?
Марс Леонидович тихо отодвинул стул назад, всем видом показывая, что собирается испариться отсюда так же незаметно, как до этого испарился Вася.
— А сейчас, — произнесла она с явной неохотой, — Костя, вероятно, уже составляет досье на некоего Авалерсова. И через час-два у моей бабушки будет полная сводка о том, кто вы, чем занимаетесь и, возможно, причину, почему я тридцать минут просидела с вами в туалете ресторана.
— Ну ладно, — хмыкнул он, мягко, но настойчиво забирая у неё из руки эту дурацкую папку со счётом. — Пусть тогда пишет. Мне даже интересно, хватит ли у него бумаги, чтобы описать всё, что будет дальше.
И тогда она уже всем корпусом развернулась к нему и теперь просто испепеляла его взглядом!..
Он же смотрел на неё чуть прищурившись.
— А ещё, — пожал он плечами, — мне интересно это твоё «Ваше Сиятельство». Это… сленг ваш такой местный, что ли, или… — но договаривать он не стал, просто пожал плечами.
Сама же она почувствовала, что опять бледнеет.
— Это не сленг. Это просто я — Эккерт де Сорвино Хавиа де Арранс Валенсия Алиссандра Михаэльевна.
А он, задумчиво разглядывая её, хмурился всё больше, а потом и правда тихо переспросил:
— Как?
И она всё это послушно повторила, а потом усмехнулась.
— Почти как Ингеборге Дапкунайте, да?
— Ну… — улыбнулся криво и он. — Если честно, да.
— Я знаю, — вздохнула она тяжко. — Только со мной всё ещё хуже — моя фамилия, мало того, что просто не помещается ни в одну анкету, так ещё и пограничники переспрашивают её порой аж по три раза.
— Я тоже переспросил.
— И я не удивилась.
А потом она вновь впилась в него взглядом.
— Только я вас уверяю, это ещё далеко не всё. Потому что чисто объективно я ещё и самая настоящая испанская графиня.
Он не рассмеялся. Напротив, он смотрел на неё теперь с какой-то новой, почти ироничной серьёзностью.
— Графиня, значит, — медленно, пробуя слово на вкус, повторил он. — Испанская.
— Да. А если быть ещё точнее я — седьмая графиня де Сорвино и пятая графиня Хавиа де Арранс, — медленно, почти торжественно проговорила она эти свои титулы — словно зачитывала ему список продуктов или технический паспорт устройства.
Правда, книксен изобразить она не решилась, однако лёгкий кивок всё же отвесила…
«Браво, селебрити. Браво. А теперь ты ему ещё и про наследство своё расскажи», — глухо проворчала внутренняя ведьма, и она почти вздрогнула, но...
Впрочем, так оно и было — это и был её «техпаспорт», после оглашения которого почему-то всё менялось, посему «завалить собеседника фактами» — это была её единственная доступная защита от неугодного вторжения. Ну а «завалить статусами и гербами» — это была и вовсе крайняя опция в создании непреодолимой стены из позолоченного картона между нею и особо страждущими.
Сам же Авалерсов выслушал этот её монолог молча, внимательно, не перебивая. Было, конечно, заметно, что его это тоже удивило. Впрочем, удивление было вполне понятным: с такими титулами явно нечасто доводилось иметь дело ему и самому. Но всё же…
Какое-то время они просто смотрели друг другу в глаза. Он — внимательно и спокойно, но с каким-то странным выражением лица. Она же пыталась казаться спокойной, но её взгляд неуверенно скользил по его лицу, и она чувствовала, что внутри неё сейчас словно натягивается тонкая струна…
— А, — тихо усмехнулся он наконец. — Ну я, конечно, краем уха слыхал и об этом, но… Значит, самое настоящее «ноблес оближ».
Да, она видела, что он по-прежнему смотрит на неё, но в этом взгляде не было ни капли благоговения, которое она привыкла видеть у других. Только лёгкое, почти ироничное любопытство…
— Ноблес оближ? — чуть фыркнула и она сама, чувствуя, как её и впрямь потрясывает нервическим смехом. — Ну да… Наверное.
— И, — протянул он, скрестив руки на груди, — даже замок, значит, есть?
— И фамильный герб, — послушно кивнула она. — И конюшни. И даже оливковые поля.
— А ещё ты, значит, даже не Александра.
— Нет. Я Алиссандра. И «с» двойная.
— Надо же. А вот этого я не знал точно.
— Ну... о таких тонкостях знают лишь мои юристы, так что неудивительно.
— Понял, — хмыкнул он. — Ну а судя по всем этим сложносочиненностям, ты, значит, реально испанка.
— Этнически? — склонила она голову набок. — Или имущественно?
Улыбку его она не поняла. Или поняла, но…
— Этнически, милая Аликс.
— Тогда русская. И даже по паспорту я — россиянка. И… — сощурилась она, — вас это, господин бобёр, заводит ещё больше, не так ли?
— О, — коротко бросил он, и по губам вновь скользнула та самая кривая усмешка, от которой у неё вновь начинало сбоить дыхание. — Есть такое, да. И… Блин, — вдруг аж прыснул он. — Ты только глянь и на этого.
А она и сама уже это видела: спину Марса Леонидовича, который уже тихонько ковылял к выходу.
Авалерсов тоже весьма деловито засунул купюру крупного достоинства в папку и кивком указал ей на выход.
— Идём уже, Ваше Сиятельство. А то даже этот сбежит от нас раньше времени.
И ей ничего не оставалось, кроме как прихватить со стола папку с документами Марса Леонидовича и эту дурацкую футболку, что лежала на самом краю…
А на выходе из кафе их действительно ждали: чёрный джип. Следом — ещё один. Сам Константин Олегович —  при параде, лицо каменное. За его спиной — двое его приспешников: как всегда молчаливые, широкоплечие и такие же неприятно аккуратные.
Авалерсов и Марс Леонидович тут же замерли, чуть подобравшись и явно оценивая ситуацию.
Она тоже встала как вкопанная, прижав папку к груди и чувствуя, как холодеет её лицо, превращаясь в маску безупречной деловой женщины, за которой прятался теперь самый дикий стыд, какой она только испытывала в жизни.
— Вы вообще охренели, что ли??? — голос от возмущения и бессилия тоже был на полтона выше нормального, и это она услышала сама. — Вас кто сюда звал?
— Валенсия Михаэльевна, — Костя же заговорил, как обычно, ровно, без эмоций, как будто зачитывал очередной протокол. — Вы полтора часа не отвечали на звонки. Мы обязаны были отреагировать.
Она метнула быстрый взгляд на гигантов — Марс Леонидович стоял с каменным лицом, ничего не выражавшим, Авалерсов чуть прищурился, разглядывая всю сцену с плохо скрываемым интересом.
— У меня была деловая встреча, — процедила она, — и я на час оставила телефон в сумке.
— Встреча, — Костя тоже коротко покосился на кафе за её спиной. — О которой никто не был предупрежден. С неустановленными лицами.
— Я вообще-то взрослый человек с правом на личное время, — она уже почти шипела, стараясь удержать голос в приличных рамках при своих внушительных партнёрах. — А вы отслеживаете меня поминутно, будто я груз с трек-номером. Самому-то не смешно, а, Константин Олегович?
— Это не моя прихоть — выяснять ваше местонахождение. И сегодня нам пришлось поднимать вашу геолокацию через людей оператора. Не заставляйте меня повторять это снова, — сухо добавил он.
Она, наверное, опять жутко побледнела.
— А. Контур безопасности.
— Именно, — так же сухо подтвердил он. — И подписали вы его сами.
— Ну да, Костя, ты как всегда юридически чист, но морально всё равно очень спорен: полтора часа без ответа — это, значит, у тебя уже экстренный случай?
— Это не моя прихоть. Просто сами подумайте: полтора часа без связи. Без маршрута. В незапланированной точке. С людьми, которых я не могу идентифицировать.
Он сделал паузу.
— Вы правда считаете, что я должен был ждать?
Она опять смерила его марчным взглядом.
— Ну да.
— Вот видите, но если так вы не довольны, то в следующий раз это будет заявление в розыск. Так, наверное, даже будет проще.
— А, — чувствуя, что закусывает удила куда яростнее, чем ей хотелось бы сейчас, она скрестила руки на груди, глядя на него снизу вверх с тем выражением, которое не предвещало ничего хорошего. — Ну давай, давай. Заяви. Посмотрим, как наша бабушка отреагирует на новость, что её служба безопасности объявила в розыск её совершеннолетнюю внучку за то, что та посмела час не отвечать на звонки. Это будет просто эпичный повод для внеочередного собрания Совета директоров, не находишь?
Костя чуть сжал челюсть — единственный признак того, что удар попал точно.
— К тому же, — продолжил он, впрочем, нисколько не дрогнувшим тоном, — в вашей дорожной карте на данный момент значится дорога в «Грок-Хаус»…
— Костя, — она же почти цедила слова сквозь зубы. — Вообще-то, это твой водитель сегодня несанкционированно сломал ногу — и это основная причина, почему у нас всё сегодня пошло по ****е. Поэтому свою дорожную карту сегодня формирую я сама.
Тут-то Константин Олегович и замер. На секунду чуть дёрнулось и его лицо — да, он не привык, чтобы с ним разговаривали в таком тоне при посторонних. Тем более при бизнес-процессе, о котором она заикнулась.
— Понял, — коротко ответил он, но в голосе прорезалась сухая сталь. — Тогда вынужден попросить хотя бы примерный маршрут на ближайшие часы. Для протокола.
— А. Для протокола, значит. Ну пиши тогда, раз для протокола, — она выделила это слово с явным сарказмом. — Я, Константин Олегович, поеду сегодня туда, куда сочту нужным. А ты просто будешь на связи, как и положено службе безопасности.
Костя замер. На мгновение даже показалось, что он превратился в статую из серого гранита, но в глазах его вспыхнул холодный, почти расчётливый гнев — к такому он точно не привык. Он привык, что его приказы исполнялись, а «дорожные карты» не подвергались сомнению, а то, что она делала с ним прямо сейчас, при свидетелях, было для него сродни публичной пощёчине…
Она сглотнула, но ей было уже всё равно. Пусть!
Костя, тем временем, медленно перевёл взгляд с неё на Авалерсова, который в этот момент, как оказалось, тоже нарочито лениво, засунув руки в карманы, с самым невозмутимым видом разглядывал их.
— К тому же, — Костя задержал на нём взгляд на секунду дольше необходимого, — мне необходимо знать, с кем вы имеете дело, Валенсия Михаэльевна. Для протокола.
И она уже хотела было снова возмутиться!
Не успела.
— Я — Авалерсов Максимилиан Львович.
Да, этот дурацкий Авалерсов сам произнёс своё имя. И сделал он это не спеша, с той самой расстановкой, с какой люди привыкли, что их имя само по себе работает как документ.
Конечно, она понимала, что он имел на это право, но…
— А документы и прочие сведения  — это всё через моего секретаря. Если, конечно, у вашей конторы есть законные основания их запрашивать.
Она опять хлопнула ресницами. Раз. Потом ещё раз.
Костя тоже чуть склонил голову, и что-то в его лице закрылось плотнее — он явно сейчас анализировал каждое авалерсовское движение, пытаясь найти в нём угрозу или подвох.
И был прав, потому что Авалерсов действительно был подвохом. Со всех сторон — и как профи, Костя, конечно же, это считал.
— Впечатляет, — в его голосе появилась сухая, почти ледяная холодность.
Авалерсов тоже чуть улыбнулся, но улыбка опять же не дошла до глаз.
— Ну а ты, как я понял, все вопросы через «службу безопасности» да «протокол» решаешь. Ладно. Понял. Только как тебя-то звать, если по-человечески?
— Меня знать вам не обязательно, — отрезал Костя. — Достаточно, что я знаю про вас теперь больше, чем пять минут назад.
— И что же ты знаешь? — Авалерсов чуть подался вперёд с тем самым прищуром —  он вновь собирал очередной пункт в свой список.
Костя молчал пару секунд. Его взгляд скользнул сначала по её лицу, затем снова вернулся к лицу Авалерсова.
— Я знаю, что у вас проблемы с самоконтролем, — тихо и абсолютно ровно произнёс Костя. — И я знаю, что сейчас вы пытаетесь втянуть Валенсию Михаэльевну в ситуацию, которую сами же эскалируете. А это есть чистая угроза и риск.
Авалерсов даже не поморщился! Напротив, на его лице медленно, почти лениво, расплылась та самая улыбка, которая появлялась у него перед тем, как он говорил что-то совершенно безумное!..
Взгляд же его, в отличие от его обманчивой улыбки, стал тяжёлым, обволакивающим, в нём больше не было иронии — только голый, жадный интерес.
— Для неё? — кивнул он на неё и улыбнулся по-настоящему. — Нет, Протокол. Вот для неё я точно не опасен. Потому что я слишком хорошо вижу, когда человеку и без меня тесно дышится.
Она сглотнула, а поймав скорбную физиономию Марса Леонидовича за спиной, поняла, что дело и правда аховое!..
— А вот в чём именно твоя ошибка, Протокол, хочешь знать? — тихо, почти интимно говорил, тем временем, сам Авалерсов, и в его голосе прорезалась та самая хрипотца, от которой у неё опять по коже пробежали мурашки. — Вот именно в этой путанице. А ведь всё очень просто. Самоконтроль нужен тем, кому есть что беречь. А когда ты уже всё не раз просрал — остаётся только не врать себе, что тебе страшно, — и он вдруг опять коротко и очень по-хозяйски притянул её к себе, словно демонстрируя Косте, что именно этот «отсутствующий самоконтроль» и привёл его к тому, что именно она сейчас и задыхалась у него в объятиях!..
— Да что вы… — выдохнула она и тут же упёрлась ладонью ему в грудь. — Слушайте…
Авалерсов посмотрел на неё.
— Да?
— Руку убрали. Я, в конце концов, тоже не кукла для подтверждения ваших дурацких теорий…
Он опять посмотрел сначала на её пальцы, потом ей в лицо. И, к его чести или к несчастью, руку убрал сразу.
— Понял, — бросил он, а потом на его лице опять появилась эта бесячая улыбка.
— Вот видишь, Протокол? И сам я отлично управляюсь. Просто не тобой. А что насчёт правил... — и Авалерсов чуть склонил голову набок, и его голос стал ещё ниже, вибрирующим. — В этом ты прав, да. Вот их я придумываю на ходу. И знаешь, почему? Потому что так гораздо веселее. Особенно когда видишь, как люди вроде тебя пытаются втиснуть хаос в протокол.
И тут её наконец сорвало.
Всё. Хватит!
— Так! Вы! Оба!  — бросила она голосом резким, как удар хлыста. Просто потому что в ней самой уже не осталось ни капли того бешеного стыда, что был минуту назад — только чистая, ледяная ярость! — Может, уже закончите мериться членами??? Потому что я действительно ещё стою здесь. Живая. С мозгами. И я решаю сама, что всё это значит. А если так вам не нравится, то вам обоим — вон туда, — она махнула рукой куда-то в пространство между джипом и входом в кафе. — Там и обсуждайте свои комплексы сколько вам влезет, ясно вам???
И оба они тут же заткнулись, зато Марс Леонидович, стоявший у Авалерсова за спиной, напротив, издал тихий, словно придушенный звук, в котором одинаково улавливалось и восхищение, и попытка не заржать в голос в самый неподходящий момент.
Тут кашлянул, деликатно вклинившись, и один из приспешников:
— Валенсия Михаэльевна, только что был получен звонок: вас ждали для подписания протокола о намерениях. Полтора часа — это, конечно, не критично, но переговоры уже дважды переносили…
Она и к этому обернулась с открытым забралом:
— Это тоже пусть отменяют. Я пас.
Костя же просто молчал, но по его лицу было видно — оценивал теперь ситуацию с чисто прагматической стороны: репутационные риски, задержка сделки, слухи в узких кругах…
Да, Костя не отступит — это не в его природе. Костя из тех, кто при прямом ударе не пятится, а перегруппировывается. Не даром его взгляд на секунду опять задержался на ней — будто зафиксировал ещё одну переменную в уравнении.
— Принято, — коротко произнёс он, но это «принято» и впрямь прозвучало не как капитуляция, а как временное отступление на заранее подготовленные позиции и…
Да, он демонстративно достал телефон, пролистал там что-то — жест, рассчитанный на то, чтобы напомнить всем присутствующим: контроль никуда не делся, просто сменил форму.
— Валенсия Михаэльевна, — продолжил он тем же ровным протокольным тоном, будто и не было никакой перепалки, — раз вы теперь формируете свой маршрут самостоятельно, я обязан поставить в известность Софью Натановну о смене графика. Это займёт минуту.
Удар был точным — не в неё напрямую, а в самое уязвимое место: бабулю. Так что всё верно: он не отступил, он просто сменил оружие — с прямой конфронтации на  давление персональное, зная, что прежде этот рычаг срабатывал эффективнее любого спора. Особенно при свидетелях.
А теперь, понимая, что все протоколы нарушены, причём, ею же самой, она просто смотрела на него, сухо, методично переговаривавшегося с… бабулиной помощницей, судя по наглому тону. Потом этот тон сменился на подчёркнуто мягкий…
Она не стала ждать, чем закончится этот их разговор, — рука метнулась вперёд, и телефон оказался у неё раньше, чем Костя успел договорить.
— Дай сюда, — бросила она, и что-то в её тоне заставило его пальцы разжаться —  почти механически, чисто по привычке подчиняться прямому приказу, даже если приказ исходил не от того, кому он обычно подчинялся.
— Привет, ба.
— Валенсия Михаэльевна, это ты? — голос бабули на том конце звучал одновременно удивлённо и настороженно.
— Да, Софья Натановна, это я.
— Валенсия Михаэльевна, меня выдернули из-под массажиста со словами «срочный звонок от охраны». Я, признаться, готовилась услышать что-то про пожар или, на худой конец, про арест…
— Константин Олегович сам так захотел.
— Так вы вызвали меня со спа-процедуры из-за своих разборок???
— Бабуль, вообще-то это ты сама решила, что тебе жизненно необходимо знать о смене моего маршрута, а остальные, — она послала начальнику взгляд, способный заморозить небольшой водоём, — просто берут это под козырёк. А вообще я, если ты не забыла, как бы в отпуске вот уже пару часов.
— Ах, в отпуске, — в голосе бабушки прорезалась та самая фамильная ирония, от которой некуда спрятаться. — Ну надо же. А ведь я уже привыкла к тому, что ты у нас либо на переговорах, либо на пути к ним. А раз ты теперь тоже в отпуске — что ж, счастливого тебе пути.
Щелчок. Без прощаний, без наставлений, без единой секунды сверх необходимого.
Она тоже медленно отвела телефон от уха, глядя на экран с таким выражением, будто ей оттуда только что плюнули.
— Она сбросила, — произнесла она в пустоту, ни к кому конкретно не обращаясь. — Просто. Сбросила. После того как ты выдернул её из массажного кресла.
Костя молчал, и по едва заметному движению челюсти было видно: этот манёвр провалился так же безнадёжно, как и предыдущий.
— В общем, так, — глухо сказала она и не глядя, резким, почти отталкивающим движением вложила телефон обратно в его ладонь. — Константин Олегович, мы с вами, конечно же, ещё обсудим этот инцидент за закрытыми дверями, но сейчас вы свободны.
Приказ упал между ними как приговор без права апелляции.
Костя опять на секунду замер, будто искал ещё одну более или менее удобную позицию для отступления — и не нашёл. Потом он посмотрел на неё. Долго. Не зло — хуже. С тем неподвижным вниманием, за которым уже не было ни протокола, ни службы безопасности.
Потом он коротко кивнул.
— Принято, — и повернулся к своим приспешникам. — Мы отходим. Вторая машина остаётся. Связь — по обычному каналу.
Резко развернулся и пошёл к джипу чуть быстрее, чем позволяла ему обычная сдержанная выправка.
Как только джип скрылся за поворотом, воздух будто стал на пару градусов теплее — это напряжение, что держало всех троих в стойке, начало осыпаться слоями, как штукатурка со старой стены. Она даже поняла вдруг, что папку она всё это время держала так сильно, что край картона впился ей в ладонь…
Первым не выдержал Марс Леонидович — тот самый сдавленный звук, который он старательно душил последние пять минут, прорвался наружу коротким, но вырвавшимся от души хохотом.
— Простите, — он вытер выступившую слезу, явно пытаясь взять себя в руки, но получалось плохо. — Просто я опять представил лицо этого Кости в момент, когда бабушка сбросила звонок. Это было божественно.
— Ничего божественного, — процедила она, но уголок её рта дрогнул против воли, выдавая, что ярость уже начинает трансформироваться во что-то более похожее на нервное облегчение. — Мне это ещё припомнят. Некоторым здесь присутствующим — тоже.
Авалерсов же молчал. Дольше обычного. Разглядывая её с новым выражением — тот самый прищур «коллекционера сволочей» сменился чем-то более прямым, почти уважительным.
— «Свободны», — повторил он тихо, будто пробуя слово на вкус. — Коротко. Ёмко. Ты так со всеми разговариваешь, или это привилегия для особых случаев?
— Это холодный душ для тех, кто путает заботу с владением, — она перекинула папку с руки на руку, всё ещё чувствуя остаточную дрожь в руках — не от страха, а от того адреналинового отката, что приходит после любой драки, даже словесной. — А вы двое, между прочим, тоже не самые невинные участники этого цирка.
— Не, не, не. Вот я — просто зритель, — Марс Леонидович развёл руками с видом абсолютной невиновности, хотя всё ещё продолжал улыбаться. — Первый ряд, лучшие места. Правда, никакого попкорна, к сожалению. Но я доволен. Давно не наблюдал такой развлекухи.
Её лицо опять свело на миг коротким нервным тиком — а этот лысый тоже та ещё скотина, оказывается!
Она метнула испепеляющий взгляд на Марса Леонидовича, но когда она заговорила, её тон был нарочито холодный:
— В общем, господа, прошу прощения за это недоразумение. Моя служба безопасности иногда излишне усердствует, — глухо договорила она, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрогнул от нарастающего раздражения.
— Излишне усердствует? — Авалерсов опять явно не удержался и коротко, хрипло хохотнул, глядя на неё. — Да она просто пытается спасти мир от твоего несносного характера, дорогая.
А она, чувствуя, как в голове пульсирует одно единственное желание оказаться как можно дальше от этого сборища самовлюбленных ублюдков, и глядя, как этот Авалерсов сделал широкий жест рукой, приглашая их, напротив, двигаться куда-то дальше, искренне недоумевала, когда же позволила всему этому происходить.
— Ну, раз цирк официально закрыт, — добавил он, самым внимательным образом рассматривая её, — предлагаю сменить декорации. У нас ещё реально куча дел.
На мгновение его пальцы снова задели её локоть — как бы невзначай, но достаточно ощутимо, и она сжала зубы ещё сильнее.
Паразит.
Она остановилась.
— Я же сказала: без рук.
Улыбка у него дрогнула и исчезла.
— Всё. Услышал… Кстати, а ты реально в отпуске?
— В отпуске? — выплюнула она это слово так едко, словно оно было с привкусом кислятины. — Скорее, на попытке самоликвидации, — и она резко двинулась вперёд —  чтобы не дать ему увидеть, как её пальцы всё ещё мелко дрожали.
— И больше не называйте меня «дорогая», господин Авалерсов. Мы не на свидании, — бросила она через плечо, хотя в груди опять предательски кольнуло от того, как легко он всё это теперь произносил.
— Ну да, дел у нас и правда много, — добавил он. — Но ничего. Скоро отпуск — и это очень хорошо. Только, — и авалерсовский тон опять стал на пару градусов опаснее, — я же и правда только что стал нежелательным элементом твоей дорожной карты? Да, Ваше Сиятельство?
Она снова резко повернулась к нему.
— Ещё одно слово — и вы станете нежелательным элементом асфальта. Ясно вам?
Он усмехнулся.
— Вот теперь я верю, что ты взрослая и всё решаешь сама.
И в воздухе опять повисло напряжение — она смотрела на него так, будто всерьёз прикидывала, хватит ли ей силы впечатать его в ближайшую стену.
Нет. Точно не хватит.
И сам Авалерсов тоже не отступит.
И это было одинаково плохой новостью для них обоих.
А потом они действительно пошли к машине — им нужно было ехать дальше. Правда, теперь она даже не представляла куда, настолько всё это было... бессмысленно.
Что ж, — хмыкнула она в отчаянии снова, — дура ты.
А дура — она и в Африке дура.
Ну а сам этот Авалерсов вместе с его тяжёлым, уверенным шагом и запахом табака, который теперь казался ей самым правильным ароматом в мире…
Горячий, в общем, был он зараза. Крупный такой и очень крепкий. Во всех смыслах — и от этого раздражающе притягательный. Как костёр, к которому подходишь, зная, что обожжёшься, но всё равно тянешь руки. И всё от одной мысли — он был уже не где-то там. Он был рядом. Руку протянуть — и…
Всё.
А если совсем уж честно, то он был уже и внутри — без спроса, как оккупант, который не просто зашёл в её дом, а переставил в нём всю мебель, выкинул её старые вещи и теперь диктует свои правила, даже не считаясь с её мнением...
И тут она почти подпрыгнула — телефон в её руке просто разорвало вибрацией. Увидев же на дисплее имя своего драгоценного менеджера, она криво ухмыльнулась, но, перекинув папку на левую руку, трубку всё же сняла.
И опять — этот лай…
Одно радовало — судя по теме, на которую он лаял, он был ещё совсем не в курсе, куда выруливала их общая жизнь.
— Шурик?.. Шурик, если ты тоже сию же минуту не прекратишь устраивать мне этот цирк с конями, я вырублю к большому члену этот долбанный телефон... Всё? Слушаешь?.. Так вот, если у тебя так свербит, то так, навскидку, — распечатай эту хрень, шлёпни поверх печать «Продано» или что ты там первое сказал?.. Вот, это тоже можно. Пусть Манька сделает принт и наклепайте... не знаю, — её взгляд снова упал на злополучную белую тряпку, что она держала в руках, — маек что ли и... И потолкайте их… не знаю, сутки там, ну, тридцать часов максимум... Не, дольше не надо, это и так уже слишком для этого.., — но она осеклась и вздохнула. — Шурик, я не издеваюсь, просто над этим можно только поржать, но, блин, ведь даже это не гуманно. Ещё на этом можно подзаработать, а что для этого надо сделать я тебе уже сказала. Только не факт, что с ним это вообще сработает, поэтому лучше брать массмаркет, иначе мы и сами уйдём в минус… Вот я тебе и говорю, просто остынь… Всё? Остыл?.. Ну, слава яйцам. А теперь ноги в руки и шуруй в одно место… Ну Стасика тогда отправь. Координаты и цель у Маньки… Шурик, всё, прекрати. До связи, — и она, обрубив вызов, переключила рабочую трубку на режим полёта и теперь, изо всех сил пытаясь успокоить свои вздыбленные нервы, озиралась в поисках урны…
Это движение возникло словно из ниоткуда, резким визгом тормозов буквально разрезав путь между ней и остальным миром, но она даже испугаться толком не успела. Она лишь краем уха услышала этот резкий звук, а чья-то сильная рука не менее резко уже тянула её назад. Даже слишком резко — так, что сначала она почти споткнулась о бордюр, потом на чьи-то ботинки наступила, но...
Она замерла, да. А это движение и правда пронеслось так близко, что ветер от него рванул ей юбку и заставил покачнуться её саму.
— Осторожнее.
Этот глухой голос тоже прозвучал прямо над ухом. Грубовато, но без злости.
А потом она всё же открыла глаза и узрела — Авалерсов, как оказалось, лишь на шаг отставал от неё и, конечно же, бдительность нисколько не терял, только что сильной рукой наглухо оградив её от перспективы попасть под раздачу. И если она и хотела ответить что-то резкое, то...
Нет, она не ответила. Просто замерла, не в силах пошевелиться и чувствуя, как сердце бешено колотится где-то в горле.
— Эй.
Опять этот хрипловатый голос. Твёрдый. Близкий.
Услышав его, она тут же почувствовала и то, как его пальцы впивались ей теперь в запястья. И сам он опять был непозволительно близко к ней!.. 
— Ты в порядке?
А вот в этом она была совсем не уверена. Особенно видя перед собой эти глаза. Слишком тёмные. Слишком внимательные.
Но она всё же кивнула — и только тогда поняла, что дрожит.
— Я.., — голос тоже сорвался.
А он не отпускал. И ближе тоже не притягивал. Просто держал. Твёрдо. Тепло. И эта его внезапная телесность казалась ей просто ошеломительной.
— Ну да, — пробормотала она, чувствуя его пальцы именно там, где он и сам явно ощущал её пульс загнанной лани. — Я раззява. Спасибо…
И тут же снова смолкла, чувствуя, как следом же её захлёстывает и внезапная волна жгучего стыда. Причём, не того, что не заметила машину, а того, что именно сейчас — в этот очередной нелепый момент! — ей и самой отчаянно не хотелось от него отходить.
Он и не отходил. Даже приобнял её легонько и как-то трепетно, что ли.
— Точно всё в порядке?
— Да.
И она опять вся сжалась, хотя и пальцев его на своих запястьях больше не ощущала. И облегчения тоже не испытывала. Скорее, то самое недоумение: от отсутствия этой нежной, но словно железной хватки и наличия остатков этого предательского тепла, которое опять никуда не спешило деваться, — ну дура, нет?
— Эй? — услышала она опять этот глуховатый голос, и вихрь всех ей мятежных мыслей вновь замер. — Да ладно тебе уже. Не реви, — сказали ей так тихо, и она опять услышала: из его хрипловато прокуренного голоса вдруг пропал весь его дым, оставив лишь какую-то жуткую, прямо-таки вселенскую усталость.
— Ну да. Я, конечно, дурак, но я не кусаюсь.
И опять пауза. Длинная. Тяжёлая. В то время как где-то за пределами их странного ватного кокона действительно бушевала привычная жизнь вместе с её субботней полуденной суетой…
Только теперь эта суета была так далеко, что она понимала: именно этот контраст между её внутренней бурей и его внешним спокойствием её и добивал. 
— Ну или кусаюсь, — поправился он почти шёпотом. — Но только не тогда, когда боюсь и сам.
Она вскинула глаза, потому что опять на миг решила, что натурально ослышалась.
— Что?
— Ну да, — пожал тот плечами. — Я тоже боюсь. До усрачки. Как и ты сейчас. Только мой страх… он… другой, короче. Потому что я знаю: если я скажу что-то по-настоящему — без улыбок там, полутонов и намёков, ты опять махнёшь хвостом, а я опять останусь с этим своим… мать его, "тихим проектом", как с ещё одной своей жирной солягой, которую опять не знаю, куда воткнуть. А я…
И он раскрыл свою правую ладонь в жесте недоумения, а она, обеими руками вцепившись в свою папку, смотрела и видела — пальцы чуть напряжены, но двигаются легко и непринуждённо…
— Я просто… ну рядом побыть немного хочу, что ли. Хотя бы так, понимаешь? Даже не плоти ради, а… для разговоров просто. М?
Она же смотрела на него в полном восхищении — манипулятор же! Филигранный просто! Потому что теперь она понимала и сама: если она сейчас же не возьмёт эту ладонь мужскую и не положит её на собственную талию, она будет ненавидеть себя за свою трусость всю жизнь!..
При этой нелепой мысли из её горла вырвался ещё один короткий смешок. Почти истеричный, но вновь настоящий.
— Да провокатор вы просто, господин Авалерсов. Вот вы кто.
— Ну.., — и он тоже по-настоящему широко улыбнулся. — Должен же я с чего-то начать, ага? А судя по тому, что ты до сих пор от меня не сбежала, у меня реально есть шанс.
— То есть, в койку меня затащить.
А он вновь не стал спорить, не стал оправдываться. Просто пожал плечами.
— Это было бы идеально, но… Блин, Аликс, — поморщился вдруг он, — говорю же, я поговорить с тобой хочу.
Она же просто пялилась на него.
— И, конечно же, у вас дома. И, разумеется, на ночь глядя.
— Это тоже было бы идеально.
— А, — усмехнулась она горько. — И я, кажется, даже знаю, что там будет.
— И что там будет?
— Ну… — пожала она плечами. — Сначала будет ваш любимый виски, под который мы обсосём всем этим дурачкам косточки. Потом вы снова назовёте меня "очаровательной", и я как дурочка расплачусь уже по-настоящему. Потом вы, конечно же, обнимете меня и… Конечно же, я поведусь на это, как последняя течная дрянь…
— А вот теперь стоп.
И она осеклась.
— Что?
Улыбка с его лица не исчезла, но стала жёстче.
— Я говорю, начала ты прекрасно, но вот так больше не называй себя.
Она вскинула на него глаза:
— Как именно?
А он и правда строго смотрел на неё — не сердито, а так, как смотрят люди, когда их что-то действительно задевает.
— «Течной дрянью».
И теперь она, до боли сжав зубы, смотрела, как он медленно поднял руку.
— И про «руки прочь» я всё прекрасно помню. Но, — и он коснулся кончиком пальца её подбородка снова, только теперь это было уже не ласковое прикосновение — это был почти приказ: «смотри мне в глаза».
— Я хочу, чтобы ты вкурила это как есть: мне не нужен от тебя срыв. Капитуляция тоже. Мне нужно, чтобы ты легла со мной просто потому, что захотела меня, а не потому, что решила себя за это наказать. А виски будет, да. И я обязательно назову тебя очаровательной. Потому что ты реально очаровательная, когда злишься.
А она, готовая расплакаться от жуткой злости, вновь в отчаянии ухмыльнулась.
— Ясно, — и отодрала свой подбородок от его пальца, услышав вдруг только это: её голос уже прямо до хрипотцы дрожал от нервов.
Сам же он в отличие от неё с абсолютно серьёзной миной развёл ладони в стороны.
— И если ты всё же надумаешь ехать ко мне в гости на ночь глядя, то предупреди своих вояк, чтобы пару-тройку дней тебя точно не искали.
— А столько-то зачем?
— Потому что именно столько я не слезу с тебя в наш с тобой первый раз. А так как я слышал, что ты у нас в отпуске…
Он не договорил. Просто сделал многозначительную паузу, и эта пауза — показалось вдруг ей — длилась, по меньшей мере, вечность!..
— Ну правда. Сколько дней ты там гуляешь?
— Неделю.
— О. Теперь вообще всё по красоте получается — целая неделя трэша, виски и грязного секса. М? — и он медленно, почти вызывающе, перевёл взгляд на её губы, всё ещё помнящие боль его укуса, а затем снова вернулся к её глазам.
— Ну… Звучит заманчиво.
— Вот. Так что, будь уверена: я устрою тебе такой отпуск, что ты забудешь, как строить эти маршруты вообще. Потому что у тебя останется только один — в койку. Ко мне. Ага, — и он, сделав паузу, уронил голос до хриплого шёпота. — Мы будем жрать виски прямо из горла, я сыграю тебе свой самый грязный блюз, какой только смогу, и... — Пауза. — Да, обещаю: к концу недели ты сама будешь бегать за мной с матрасом. Но.
И он мягко улыбнулся вновь.
— Всё это — это программа-максимум. И произойдёт она только тогда, когда ты, Аликс, сама этого захочешь, а не потому, что я опять взял и с дуру загнал тебя в угол.
А она смотрела на него, смотрела…
— Неужели всё и правда так просто?
Он тоже смотрел ей прямо в глаза.
— Не знаю, как у тебя, а у меня уже давно всё просто. Я — мужик. И я люблю виски. Люблю жарко потрахаться. И раз уж пошла такая пьянка, то и тебя я люблю тоже. До дрожи. И, конечно же, именно поэтому я и не буду сначала поить тебя и «утешать», — сделал он очередные кавычки в воздухе, — а потом делать вид, что ты что-то должна мне за мою «терапию». Не, — цокнул он языком, — я ещё не настолько жалок. Я.. — и он, опять склонив голову чуть ниже,  сощурился, словно пытался проникнуть ей в голову. — Короче, поговорить с тобой пока очень хочу. Отсюда вопрос: а сама-то ты справишься с такой конфигурацией нашей… и без того сложной концепции, м?
А она теперь просто слушала его, и в голове у неё шло что-то странное — как будто всё, к чему она привыкла: скрываться за бравадой, бояться близости из-за диагноза — рушилось на глазах.
Потому что он говорил так просто:
«Я тебя хочу. И если ты захочешь меня сама — мы будем вместе пить виски и жарко трахаться»
Так честно. Без пафоса. И… освобождающе?
Точно — никаких тебе условий. Никаких требований от неё быть идеальной или скрывать свою болезнь. Просто…
Давай жить и наслаждаться жизнью.
Так, что ли???
Она вдруг почувствовала ком в горле.
— Я не знаю, — наконец тихо сказала она.
И он улыбнулся, но совсем не насмешливо, а мягко очень, будто её «я не знаю» не разочаровало его, а наоборот — показалось честным.
— Вот и нормально, — произнёс он спокойно. — Потому что ты тоже первая за долгое время женщина в моей жизни, которую мне действительно страшно потерять.
Пауза. Тихая. Взвинченная.
— Но я же знаю, что я у вас точно не первая и точно не последняя…
А он аж поморщился.
— Ну вот. Опять.
Она нахмурилась.
— Что — опять?
— «Не последняя». Ты ведь реально всё за меня уже решила, да? И когда ты уйдёшь, и как я буду жить дальше, и сколько их будет после. Удобно. Можно даже меня не спрашивать.
Она опустила взгляд.
— Я просто реалистка.
— Нет. Ты просто привыкла первой выдёргивать у себя стул, чтобы никто другой не успел.
Она снова посмотрела на него.
— Вот поэтому я и спрашиваю: если я такая дура, то чем я вам так нравлюсь?
И он усмехнулся:
— Ну... Потому что ты — самая красивая дура в моей грёбанной жизни. И красива ты не только внешне, но и внутренне. А ещё у тебя до черта длинные волосы божественно рыжего цвета и самая непредсказуемая морда лица на свете.
Сначала она решила было, что опять ослышалась.
«Рыжие волосы. Непредсказуемая морда лица. Красивая дура»...
Потом вдруг поняла, что действительно никогда не слышала ничего подобного о себе: она чаще всего была или просто красивой «соской для развлечений», или пациенткой с диагнозом, или проблемной наследницей из богатой семьи, но...
Да, ещё ни один мужчина не называл её красоткой и одновременно дурой. Причём, в лицо!..
Она нахмурилась, понимая, что не сумела даже оскорбиться как следует.
— И всё?
Он же улыбнулся.
— Нет, не всё. Ещё ты злая, когда тебе страшно. Смешная, когда пытаешься быть холодной. Умная, когда перестаёшь делать вид, что ничего не чувствуешь. И ты единственная, кто может смотреть на меня так, будто я одновременно идиот, катастрофа и, — и он непонятно усмехнулся, — почему-то всё ещё очень интересный для тебя человек… Хватает?
Она медленно обвела его взглядом снова. Без улыбки. Просто серьёзно — и впервые за время их встречи почувствовала… это…
«Хочу к нему. Просто хочу»
Странное?
Очень! Но…
— А, — мрачно и криво ухмыльнулась она. — Красивая рыжая дура, значит.
И он опять, не моргнув, кивнул.
— Именно так, — сказал он с такой уверенностью, будто и сам описывал основные законы физики — без колебаний, без сомнений. — Говорю же, в тебе всё, как я люблю.
Она посмотрела на него... и вдруг фыркнула. Сначала тихо.
Потом чуть громче.
И наконец — рассмеялась по-настоящему впервые за весь этот дурацкий день!
Не нервно или защитным смехом. Просто искренне! А потом и вовсе вдруг с ужасом осознала — а ведь ей и правда хорошо. Просто хорошо. Без подвоха, без необходимости срочно защищаться…
Она прикрыла рот ладонью:
— Божечки... Слушайте, а ведь вы первый человек, который назвал меня «красивой дурой», а я… А я даже обидеться на вас не могу.
И он тоже хмуро кивнул.
— Вот видишь. И поэтому потерять тебя такую из-за стояка? — и его глаза опять сузились. — Не. Не комильфо.
И он, мягко кивнув, отступил от неё на шаг.
— Так что давай, Аликс, мы с тобой пока просто поговорим, угу?
Ещё один шаг от неё, и эта увеличивавшаяся на её глазах пропасть между ними аж заставила её сглотнуть комок в горле. Она даже ощутила непреодолимое желание шагнуть за ним следом!..
Не шагнула.
А он улыбнулся. Так, что в уголках глаз собрались морщинки!..
— Просто потому что у тебя, Аликс, есть все шансы стать моей главной. А с главными не торопятся. Даже когда очень хочется. Поэтому, — и он усмехнулся. — Разговоры. Пока только разговоры. М?
И она, понимая, что шансов перед этим ну просто очень «адекватным» во всех отношениях мужчиной у неё попросту не было, снова невольно и очень нервически фыркнула, а он так испытующе смотрел на неё, что…
— А если я и правда не хочу?
Ух ты… Надо же… Ей показалось, или теперь даже методичная машина Аликс ван дер Хольт вела себя абсолютно по-детски?..
Верно. Абсолютно по-детски, за что и ненавидела себя, однако поделать ничего уже не могла, оттого и чувствовала себя то самой — обычной, гормональной, — курицей. Даже не с отрубленной головой. Просто курицей. Глупой и дурной.
— Значит, так и скажи. И я к тебе больше не полезу. Вообще.
И она почему-то понимала — это тоже будет именно так, потому что здесь уже реально что-то личное, не так ли?
Именно. Мучительное танго двух одиночеств, каждый шаг которого был просчитан на три хода вперёд и вёл строго в постель, — вот что это было. И они оба знали не только его правила, но и то, что это был переломный его момент: она знала, что если скажет "нет", он действительно уйдёт; он знал, что если нажмёт сейчас чуть сильнее, то тоже потеряет её…
Мучительная, в общем, игра: одна в упоении играла в «оскорбленную кошечку», другой — в «уставшего волка»…
Она сощурилась разочарованно.
— Вы ставите нас обоих в идиотское положение, господин Авалерсов.
А он просто молча глядел на неё — сверху вниз, и в его взгляде читалось какое-то особое любование; он явно продолжал наслаждался и её смущением, и её неуверенностью.
— Ибо и хочется, и колется?
Да уж…
Но красиво, чёрт возьми. Трагично. По-настоящему.
Посему она тоже кивнула и коротко буркнула:
— Да.
— Вот поэтому давай и договоримся: руки — мои, нервы — твои, между ними — никаких резких движений.
Она крепко-крепко сжала губы. Потом медленно-медленно выдохнула, отчётливо понимая, — она действительно вела себя как дикий и испуганный зверёк, в то время как перед ней был просто мужчина. Просто ещё один мужчина, коих на этой планете миллиарды…
Миллиарды, чёрт возьми!..
Правда, в поведении именно этого она улавливала теперь что-то очень… хрупкое, почти просящее. Как будто он сам не верил, что она всё же выберет его и останется…
Такая же особенность в поведении была и у Никитки, когда он понимал, что она опять уезжает и надолго…
И она опять почти немигающим взглядом уставилась на него — это дурацкое сходство ударило её под дых сильнее, чем любая грубость этого большого мужика, неожиданно обнажив ту самую уязвимость, которую она так отчаянно пыталась замуровать в себе. Опять тщетно, конечно же, потому что она вновь отозвалась в груди острой, почти физической болью. Сегодня даже более сильную, чем обычно, потому она сжала зубы. На секунду. Коротко. Очень по-злому, потому что это совсем не дело — сметать в одну корзину вот этого взрослого мужика с сынишкой своим родным!..
Но она всё равно смела. Потому что глаза были те же. Точь-в-точь. И теперь опять едва смогла сглотнуть этот дурацкий комок, застрявший в горле. Просто потому что Никитка именно так на неё и смотрел — в прихожей, когда она уже с сумкой стояла у двери, а он — маленький, в пижаме с динозаврами — молчал и просто ждал, вдруг она передумает. Не просил остаться. Не плакал. Просто смотрел с этим своим «а вдруг ты всё-таки не уедешь», от которого у неё внутри каждый раз что-то обрывалось.
И вот сейчас — этот. Взрослый, суровый, с голосом на два тона ниже, чем надо, — а смотрел так же. Будто и он тоже ждал, вдруг она всё-таки не уедет.
А сама она понимала, что это было попросту нечестно. К нему, к Никитке. Да и к ней самой, наверное, тоже, ведь Авалерсов не был ребёнком в пижаме с динозаврами. Он не стоял у двери, беспомощно ожидая, что она отменит поезд. Он был взрослым мужиком и, если она скажет «нет», он это точно переживёт. Может, пошлёт её к чёрту, может, исчезнет молча — но переживёт точно.
И всё же…
Да, этот его взгляд ударил ровно туда, где у неё и без него давно была открытая рана.
Твою мать.
— М? — буркнул он чуть слышно опять, и в этом «м?» она опять отчётливо услышала: «Не надо».
И тогда она просто выдохнула. Очень медленно. Через силу и чётко понимая: нельзя соглашаться со взрослым мужиком только ради того, чтобы не позволить этой нелепой, почти детской надежде в его глазах погаснуть. Нельзя снова начинать путать жалость, вину и желание…
Однако говорить с ним она, кажется, всё-таки хотела — и ничего не могла с этим поделать.
— Значит, без рук.
— Однозначно.
— Хорошо. Давайте тогда поговорим.
— Вот и прекрасно, — острожно кивнул он. — И у меня есть… первая просьба, что ли.
— Говорите.
— Я хочу, чтобы мы с тобой перешли уже на "ты".
— Исключено. С кем угодно, но только не с вами.
— Почему?
— А сами подумайте.
— А, ну да, — хмыкнул он. — Оборону держишь.
— Да.
— И как? Помогает?
— Да.
И он снова усмехнулся.
— Ну да. Согласен. Подпускать меня к себе ты реально не хочешь… Ну что ж. Тогда… Ну, чисто по-дружески, — и он сложил ладони в лёгком намёке на умоляющий жест. — Милая Аликс, будьте в следующий раз всё же осторожнее, потому что тогда меня рядом с вами, скорей всего, не будет. Идёт?
Она же смотрела на его сложенные ладони, на эту его нелепую, почти театральную мольбу, и чувствовала, как стены, которую она так старательно выстраивала, действительно больше не существовало.
— Идёт, — буркнула она холодно, наконец сдавшись.
И Авалерсов тоже удовлетворенно выдохнул, словно и сам наконец-то сбросил с плеч непосильный груз.
— Вот и славненько, — проговорил он, и в его тоне уже не было того вызова, только тихое, почти интимное облегчение.
— Только не думайте, что это что-то меняет, — вставила она вдруг резко, будто спохватившись. — Разговоры, никаких рук — это не про доверие. Это про то, что я устала с вами спорить.
Он чуть прищурился, явно раскусив манёвр, но виду не подал.
— Понял. Записал. Спор окончен, доверие не выдано.
— Именно.
— Но хоть кофе-то мы всё-таки попьём? — и он со странной улыбкой склонил голову набок, и тогда она просто не выдержала:
— Хорошо, — её кулаки непроизвольно сжались. — Кофе — попьём…
— Ой, — вздохнул вдруг и кто-то рядом. Причём, с таким удовольствием, что они оба резко повернули в его сторону головы, а там!..
Марс Леонидович! Улыбался! И что за улыбка у него была!
Сияющая???
Не то слово! Прямо-таки блаженная!
— Ой! Ну наконец-то, драгоценные вы мои котятки! — снова вздохнул он с таким умилением в голосе, что вся её шерсть вновь встала дыбом.
— Ну наконец-то вы хоть что-то там порешали! А то я, вон, на стояночку к таксёрикам доковылять уж думал, а то ведь… Нет! Ну правда! Ведь прям котятки миленькие! Шариком такие — пинг-понг, пинг-понг… Ну… Ну просто очаровательно, котятки вы мои родненькие!
А ведь правда, — лупала она ошарашенно глазками, — этот Марс Леонидович тоже просто был. И он, как оказалось, до сих пор так и не соизволил сгинуть куда-то в туман. Он просто был. И он не то, чтобы не давил или возмущался. Он даже не говорил. Просто стоял рядом — совсем как часть пейзажа.
Но вот он вновь обрёл плоть — и вокруг них вновь задрожал воздух. Такой… плотный, тёплый… Такой… неожиданно живой посреди этого странного, напряжённого, ватного кокона. Просто потому что стало ясно: Марс Леонидович — не просто наблюдатель. Он — свидетель всего этого безумия.
Лицо снова обдало жаром, и щёки теперь просто пылали, но этот пожар не имел ничего общего с гневом. Это был чистый стыд: за собственные мысли, за это неприкрытое, почти животное вожделение и за то, что этот миг перестал быть только их с Авалерсовым тайной.
Да, теперь всё это нельзя было просто взять и вырезать из памяти, списав на минутное помешательство или приступ бреда. Теперь всё стало слишком реальным — за ними наблюдали. А это значило одно: всё, что произошло, было по-настоящему. До последней, самой болезненной детали.
Она снова посмотрела на этого Марса Леонидовича.
Он стоял чуть поодаль. Опёршись на трость. И на лице его, гладко, под стать лысине, выбритом, и впрямь словно поселилась эта жуткая смесь лёгкой издёвки и дикого восторга. Совсем, как… у старого-доброго дедушки, который наконец-то видел своих отпрысков в мире и согласии...
— Ну правда же! — умилялся он там трогательно. — Ну просто сердце не выдерживает от счастья! Вы хоть понимаете, что сейчас произошло? Нет?! Ну конечно не понимаете! А я понял!
И он вдруг ткнул тростью в сторону Авалерсова — легко, но с укором:
— Вот ты. Я, конечно, промолчать бы, наверное, должен. Но не, я не промолчу. С тебя вот, Львович, и начну. Ну вот сколько лет ты там, Львович, уже мучаешься?
— Марсик…
— Не, не, не. Ну правда. Сколько? Десять? Пятнадцать? И вот — раз! — и стоишь тут… Ну прямо как… человек, блин. Целый такой. Ни разу не клеенный. Да-да. Вот ни разу. Даже, блин, без этих масок своих дебильных и шуточек ниже пояса. Даже… Ага, вон, даже глазюки свои бесстыжие щурить, блин, перестал.
Потом он перевёл взгляд на неё саму:
— А ты?… Ох жеш ты, девчонка-девчоночка, мои босые ноги… А вот ты — ведь действительно выдохнула. Я видел! У тебя аж плечики такие… ну… женственно покатые, что ли, стали. Ну загляденье же!..
И он сам аж захлебнулся воздухом от собственных чувств — с таким восторгом он, оказывается, всё это наблюдал. А потом и вовсе вздохнул — и тоже так глубоко и театрально, что кто-то из прохожих даже оглянулся на весь этот парковочный абсурд.
— Максут, ты же сам знаешь, как я шпыняю своих девчонок из ночного шоу. Даже, блин, драматургом себя великим мню, но… — и он поморщился. — Блин, но это… Это выше театра. Это…
И тут он внезапно посерьёзнел:
— Ну да. Я наблюдаю сейчас, как рождается… она.
И в это «она» он вложил столько чувств и скрытого смысла, что она вновь невольно насторожилась.
«Она»?..
Её явно оторопевший взгляд перешёл с одного мужчины на другого…
Что ж.
Сам Авалерсов выглядел напряжённым и серьёзным, будто бы пытаясь что-то решить или осознать.
Марс Леонидович же, в свою очередь, вёл себя совсем иначе. Он казался более свободным и эмоциональным и как будто бы даже не думал, что говорил, потому и казалось, что все эти слова выходили из него сами. Однако всё его внимание было сосредоточено на его… друге, да?
Да, кажется, она и сама уже понимала: Макс и Марс были хорошими друзьями. Возможно, даже слишком хорошими. Только сейчас их разговор звучал совсем не как дружеская беседа, а как…
Да, как то, чего она даже назвать не могла.
И она сощурилась ещё больше.
Да, Марс Леонидович действительно ждал какой-то реакции от Авалерсова. И ждал так жадно, что она кожей чувствовала: речь шла о чём-то действительно важном и сложном. Она и сама теперь внимательно ловила каждое слово, каждый жест этих странноватых мужчин, намеренно не вмешиваясь — просто потому что определённо не понимала, что здесь происходит!
Однако и это гнетущее ощущение того, что сейчас разыгрывалась какая-то драма, тоже было... слишком гнетущим. И когда она снова поймала его взгляд — взгляд этого невыносимого, волосатого, самоуверенного гадёныша, — внутри у неё всё неприятно сжалось. Потому что сейчас в нём не было ни самоуверенности, ни привычной издёвки. Только напряжение. И что-то ещё, почти детское, от чего едва сгладившееся в ней чувство беспокойства вспыхнуло с новой силой. И…
Ну правда! В конце концов, может, хоть кто-нибудь из них наконец пояснит ей, что значит это короткое «она»?..
«Рождается она»…
«Она»…
И вдруг…
Нет… Нет! Нет!!!
Потому что…
Да, кажется, она только что вкурила ответ и на этот дурацкий вопрос. Только ответ этот настолько не укладывался в голове, что ей снова отказывалось верить, будто всё это происходит наяву.
«Она».
Она перевела взгляд на Макса.
Этот тоже просто стоял: неподвижно, стиснув челюсти — и смотрел куда-то мимо Марса. Так, словно тот вслух произнёс нечто, о чём давно было запрещено даже думать.
И Марс тоже ждал. Не шутки. Не привычного матюка. Не очередного «Марсик, заткнись».
Ответа.
— Она? — задала она этот вопрос и вслух, а лысый, кажется, даже вздрогнул, а потом улыбнулся ещё шире.
— Ну да. Она… А-а. Вон оно в чём дело! Вы же… ну, чисто по-девчачьи про любовь тут подумали, да?
И тогда она окончательно смешалась, но...
— Нет.
— И правильно. Не про любовь я совсем говорю. Я про рождение реальности новой вам говорю.
«Рождение новой реальности»…
Конечно, прозвучало это не так безумно и радикально, как мысли о рождении новой любви...
Нет, это было гораздо страшнее: любовь и впрямь можно было обозвать минутной слабостью, химией, дурью, чем угодно. А новая реальность означала, что назад — в ту прежнюю, безопасную, привычную — уже не вернёшься…
— Да-да, — не унимался и этот лысый с тросточкой, лучезарно и по-театральному им улыбаясь. — Это когда ты, Львович, признаёшь, что страх всё же существует, а ты, девочка, говоришь страху «нет». И… Блин, ну просто знайте, котятки, если вы по итогу всё же скажете друг другу реальное «нет», я вас обоих закопаю заживо под своими любимыми розовыми кустами во дворе своей любимой дачи — чисто в знак своего самого большого разочарования в этой ****ской жизни, — и он, говоря всё это, столь же лучезарно и по-театральному им кивнул. — Вот вам крест, мои котятки. И моё честное-благородное.
И для убедительности он действительно перекрестился! И теперь…
Да, теперь лишь слабенький ветерок шевелил кроны над их головами да где-то вдалеке засмеялся ребёнок…
— Марсик, — тяжко вздохнул и сам Авалерсов, явно смирившись с поведением лысого. — Ну неужели нельзя хоть пару минут просто помолчать, а?
А тот лишь махнул тростью.
— А кто сказал, что я должен взять и заткнуться? Вы, вон, чудо тут сотворили и даже не заметили, а я чем хуже?
Сама же она медленно обернулась к Авалерсову. Даже открыла было рот — чтобы сказать «это несмешно». Или «вы оба сошли с ума». Или же просто развернуться и уйти…
Но тот тоже смотрел на лысого. И тоже не улыбался уже нисколько. Даже был откровенно раздражён, но…
Да, — почти кивнула она сама себе, — кажется, этот лысый действительно был точен: они с Авалерсовым были всего лишь два циника, которые вдруг обнаружили, что ещё могут бояться: она — того, что однажды перестанет быть самодостаточной; а он смотрел на неё так, словно уже заранее прикидывал, как переживёт момент, когда она развернётся и уйдёт.
И от этой мысли ей опять стало почти физически больно.
— Конечно, я.., — вырвалось у неё вдруг вслух. Случайно! Ну или почти: ей очень нужно было услышать свой голос, чтобы наверняка установить связь с реальностью — настолько невероятным всё это было. — Ни хрена не понимаю, что здесь вообще творится. И вам, Марс Леонидович, я тоже не верю от слова совсем, но… Неужели всё и правда настолько… плохо?
— О нет, — аж встрепенулся тот. — Нет, нет, нет! Говорю же — всё просто прекрасно.
— А-а… И где, если не секрет, находится эта ваша дача?
— В сосновом бору. Под Клязьмой.
— Ну… — и она невольно улыбнулась. — Да, хвойный лес — это… очень хорошо. Свежо, главное и… Кусты ещё эти ваши розовые… Да, Марс Леонидович, я согласна. Закопайте меня именно там…
— Марсик, блять!
И она, услыхав этот глухой, хрипловатый авалерсовский окрик, почти вскрикнула сама, но лысый лишь испытующе посмотрел на Авалерсова.
— Чего тебе ещё, болезный?
— Просто.., — но вместо слов тот явно очень грязно, но безмолвно выругался, а вслух сказал: — Дыши уже давай. И глубже. Смотри: аж пальцы на рукоятке побелели. Нервишки, чтоль, пошаливают?
— Ой, — глухо же отозвался и тот и, всё ещё широко улыбаясь, тоже перевёл взгляд на свои костяшки. — Точно. Вот незадача…
У Авалерсова же на языке явно закрутились ещё более изощрённые ругательства, но на деле он просто взял и протянул ей раскрытую ладонь — словно приглашал куда-то.
— А вы, Аликс, не слушайте вы этого дурачка лысого. Он… — Поморщился. — Ревнует, короче. Вот и портит мне всю малину.
«Портит, значит, малину»…
Она опять медленно перевела взгляд с руки на его лицо — чтобы найти в его взгляде… Ну хоть что-то! Тончайший намёк, в конце концов! Даже… враньё, может быть!..
Но она, чёрт возьми, снова ничего такого не увидела. Только усталость. Ещё более глубокую. И что-то почти болезненное. И, кажется, даже понимала уже, что это оно и было — его величество Одиночество.
Но даже это не было в нём самым ужасным — нет.
В нём не было ни капли жадности — и именно это лишало её речи больше всего. Ведь он даже банально соблазнить её больше не пытался. Он перестал давить, и это внезапное смирение напугало её ещё сильнее, ведь если он вовсе не тот жадный и расчётливый хищник, которым она так отчаянно хотела его видеть, а просто очень уставший человек, то он действительно был очень… опасен. Потому что с монстрами и хищниками можно было сражаться. С ними можно было даже договориться, но против того, кто просто умел чувствовать и теперь просто открывал ей душу, её собственные защитные механизмы были попросту непригодны и даже циничны. Теперь она должна была или просто уйти, или просто остаться. Тем более, что он и впрямь приглашал её куда-то.
И, кажется, именно там были ответы на всю ту жесть, что только что так ловко вытащил на свет этот дурацкий Марсик…
— Ну правда. Не слушайте, — повторил Авалерсов ещё тише. — Он просто боится, что я опять всё испорчу сам, — и он с каким-то трогательным недоумением развёл этими руками в стороны.
Она опять замерла. Потому что во всех этих словах именно её и слышала — правду. Хрупкую, обнажённую. Совсем как открытая рана, от которой ей вдруг отчаянно захотелось отвернуться — чтобы хотя бы так скрыться от этого взгляда, который видел её словно насквозь.
— Понятно, — кивнула она как болванчик.
А он всё так же не сводил с неё глаз.
— Понятно?.. — повторил он тихо, почти усмехнувшись. — Да нет. Вы, вообще-то, правы — не понятно вообще ничего. Ни вам, ни мне. Мы просто стоим здесь. Просто говорим. Уже… битых два часа, кажется, говорим и… Честно? Это уже больше, чем было у меня ещё этим утром.
От его слов не то, чтобы стало легче. Или проще. Она просто посмела медленно выдохнуть.
— Ну… Ладно, — и она так же медленно-медленно кивнула. — И, конечно, я сама дико стесняюсь о чём-то вас спрашивать, — дошептала она. И опять больше сама себе, чем ему. — Но…
Опять это «но». Опять и снова! Чёрт бы их всех побрал!
Впрочем, неудивительно, потому что именно в этом «но» и фокусировалась вся её жизнь со всеми своими запретами, вроде "нельзя" и "это не для таких, как ты". Однако сегодня она каким-то чудом обманула систему и, оказавшись здесь, рядом с этим человеком, теперь и сама испытывала просто жуткую потребность говорить.
— Да, — и она обняла свою дурацкую папку ещё крепче. — У меня теперь и у самой есть к вам вопрос.
А он просто смотрел. Настороженно. И ждал. Даже дыхание, кажется, замедлил, будто и сам боялся спугнуть момент.
— Ну? — тихонько подтолкнул он её, и она тогда тихо, тоже, чтобы не спугнуть что-то, выдавила:
— Мне просто интересно: а разве это правда, что вы, такой большой, видный и красивый, можете хоть сколько-нибудь долго быть один?
Ага, именно так она и спросила!
И сам он ответил не сразу, потому что сначала опять был взгляд...
Да, он какую-то долгую-долгую секунду молча вглядывался в неё этим своим жутко взрослым и влажным от усталости взглядом, а потом так же тихо, без радости усмехнулся.
— А я, Аликс, не то чтобы один. Нет. Я... невидимый, короче. Даже для тех, кто имеет для меня значение…
— Что значит «невидимый»???
И снова — этот Марс Леонидович, прямо-таки скорым поездом вновь ворвавшийся в этот их ватный мирок, но она уже не вздрогнула.
— Какого чёрта, Максут??? — не унимался этот лысый. — Я тебя — вижу. Она тебя — видит. Да все тебя, блин, видят! Причём, издалека. Потому что не увидеть тебя просто невозможно!
И от этих слов Авалерсов как-то сразу устало прикрыл глаза. Да и сама она, в общем-то, поймала себя на том, что здорово его понимает…
— Марсик?.. Просто заткнись уже, а. Прямо сейчас. Ферштейн?
— Опять заткнись??? Не. Не заткнусь. Потому что…
Но тут Авалерсов снова открыл глаза, и голос этого буйного Марсика она почти перестала слышать, просто потому что весь его взгляд…
Да, он изменился. Полностью. И смотрел он совсем не на Марса. Он смотрел на неё, и она чувствовала, как на неё медленно опускалась какая-то свинцовая, почти осязаемая тяжесть. Это было похоже на то, как перед грозой густеет воздух, становясь плотным, почти осязаемым...
И вдруг — совершенно некстати, почти неприлично — ей действительно привиделось их будущее: его рот слишком близко. Его дыхание на её щеке. Его ключица под её пальцем. Тёмная комната, гирлянда, тёплая тяжесть его плеча рядом…
Привиделось настолько ясно, что стало страшно.
Она моргнула, изо всех сил сжав зубы, — и всё исчезло. Осталась только парковка, солнечный день, Марс Леонидович с его тростью и сам Авалерсов, который всё ещё просто держал перед ней раскрытую ладонь. А сама она больше уже никак не могла избавиться от этого странного ощущения — привычного ей мира и впрямь больше не существовало…
Безумное ощущение! Странное!
Ну а пока они действительно уже битых два часа торчали на этой дурацкой парковке…
Два часа! Целых два!..
И, кажется, даже не собирались останавливаться.
— … ну а я про что? Ведь смотришь на неё так, словно пытаешься запомнить каждую чёрточку её личика на случай, если завтра она исчезнет…
Громкий голос Марса Леонидовича снова жуткой помехой ворвался в этот почти сюрреалистический эфир, и она ещё раз сильно вздрогнула, ибо лысый по-прежнему смотрел на них так, будто был свидетелем… по меньшей мере, чуда рождения сверхновой сквозь плотную завесу пепла!..
Только сама она чуть дышала, глядя на ходившие туда-сюда авалерсовские скулы, и словно сквозь эту завесу услышала, как он процедил глухо сквозь крепко стиснутые зубы:
— Марс Леонидович, просто заткнись уже, а.
Что ж, он и теперь не повысил голос. Не дернулся даже. Лишь искоса предостерегающе смотрел на своего друга так, что в его взгляде прямо-таки читалось это ледяное «не смей». Даже ветер вокруг словно замер!..
Только на Марса Леонидовича все эти взгляды явно не действовали, посему униматься тот даже не думал.
— Не, не, не, Львович! Ты с темы-то не спрыгивай и просто скажи: вот эта вот девчонка — это же и есть тот самый ответ на все те вопросы, что ты задаёшь сам себе, когда сидишь за стойкой моего бара с пустой бутылкой «Джека» и с гитарой без струн в обнимку, ага?
Она взглянула на этого Марсика — и вздрогнула опять, потому что улыбка этого лысого была такой широкой, что, казалось, тот вот-вот лопнет по швам от удовольствия.
— Вот видите? — глухо пробормотал и сам Авалерсов. — Именно об этом я и говорю — меня не слышат. Меня не видят. А ещё я — тупо ресурс. Всё.
Сама же она, изо всех сил обнимавшаяся со своей папочкой, уже каждой клеточкой своего тела чувствовала, что всё здесь было совсем не однозначно. Особенно когда сама теперь видела в прищуренных глазах этого Марсика-юмориста столько неприкрытой свирепости, что ей было уже попросту не по себе.
— Да ну тебя нахер, Львович. Ты не ресурс. Ты просто до усрачки боишься быть человеком, — уже по-настоящему серьёзно проворчал этот Марс, но тут же смягчился, увидав и её взгляд. — Ох, Аликс, простите уж старого идиота за крепкие мужские словечки, но он… Да-да, просто бесит меня порой! Учу его, учу «не сори баблом, не сори баблом, бабло людям глаза застит», а он… Ведь последнюю рубаху готов отдать, а потом удивляется «а чё эт ко мне ток за баблом и ходят?»…
— Марсик…
— Да просто проще надо быть, падаван. Проще!
А она, молча слушая их, чувствовала, что всё это: и его слова, и его взгляды, и  эта тяжесть в ярком весеннем воздухе — действительно совсем не шутки. Просто потому что и у неё внутри тоже всё сжималось. И не от страха. От... узнавания, но…
Сощурившись, она тяжело вздохнула.
И тут, значит, проще.
Забавно?
Как бы ни так. И звучало оно до ужаса знакомо, ведь…
Ну правда, как часто она и сама слышала подобные слова раньше?..
Да хотя бы прошлой ночью, к примеру.
«Не усложняй».
Именно так. Просто «не усложняй». Как будто можно просто взять и выключить мозг. Как будто боль — это кран, который можно перекрыть одним движением.
И вот опять — «будь проще».
Ну конечно, это даже звучало очень просто, и именно поэтому это — разумеется! — всегда было ложью.
В её сердце опять что-то шевельнулось. Что-то очень острое — не то гнев, не то боль, не то внезапная ясность: ложь.
То самое, что она чувствовала за версту и от того становилась очень агрессивной, потому что знала: так обычно делали те, кто перестал справляться со сложностью своей жизни — и вот теперь она слушала, как этот пугающе откровенный «клоун» говорил ей, что можно просто закрыть глаза и позволить течению нести тебя куда угодно…
Двойная ложь, от которой она почувствовала себя агрессивнее вдвойне.
— «Не усложняй»... — повторила она уже вслух, и голос её дрогнул. — Вот именно. Будь проще. Не чувствуй. Не думай. Не проси. Не плачь. Просто улыбайся и кивай: «всё нормально»… Да?
Она бросила быстрый взгляд на Марса Леонидовича — а тот так и стоял с той самой улыбкой уставшего клоуна…
Жуть.
Но она лишь глубоко вдохнула, будто собираясь с силами, и сказала — уже тише, но с ледяной чёткостью:
— Но ведь по факту простота — это когда тебе всё равно. Когда ты давно перестал верить, что что-то может быть иначе… Правильно?
— Ну…
— Да правильно, правильно, — сморщила она нос. — Только я так не хочу. Поэтому, — снова посмотрела она на самого Авалерсова, — и вам я так скажу: вы — не ресурс. Вы — не долг. Вы даже не про «надо помочь бы». Вы, господин Авалерсов, имеете привилегию быть нужным. Просто не научились ею управлять, — тихо закончила она и теперь смотрела и видела: его пальцы сжались в кулаки у боков. Шея тоже напряглась, но вот голос…
А вот он получился у него особенно ровный и спокойный — аж до мурашек! И глаза его больше не были уставшими. Не туманными. Не закрытыми. Они просто горели — тусклым, внутренним огнём.
— Хм. Значит, управлять привилегией быть нужным… А кто вам сказал, что я вообще этого хочу?
— Значит, не хотите.
— Нет.
— А чего ж тогда вы так переживаете?
— В смысле?
— Ну… В том смысле, что как «управлять», так и «не управлять» — это всё лишь ваш выбор. А если этот выбор ваш, то чего переживать-то?
И — опять тишина. Только не та, что давит, а та, что… редкая очень. Когда даже воздух сам затаил дыхание, чтобы не пропустить следующее слово. И Авалерсов действительно стоял — неподвижно, глаза опять прикрыты, дыхание медленное…
Она тоже жутко боялась нарушить эту хрустальную тишину.
— А я и не об этом переживаю, — наконец глухо сказал он. — Я, Аликс… Ну тупо боюсь быть рядом. Потому что знаю: если рядом — значит, можно тупо потерять. А это больно. И одному быть тоже как-то тошно. Отсюда и все эти ценники с ресурсами.
И тут даже сам Марс Леонидович замер на полуслове. Она тоже помолчала.
— А. Ну тогда получается, что вы платите им даже не для того, чтобы они вас заметили, а для того, чтобы они вас не замечали, — и она от удивления даже склонила голову чуть набок. — Так, что ли?
— Ну, — и он тоже удивлённо повёл плечом. — Получается, да. Такой вот замкнутый круг, в общем.
— О нет. Это не замкнутый круг. Это значит, что ваше время ещё не пришло.
— А, — хмуро буркнул он, но потом его губы вновь растянула эта странная улыбка. — А вы жестоки, Аликс. Знаете же?
— А это и не мои слова. Это слова бабы Раи, моей старенькой нянюшки. А сама я сказала бы ещё жёстче.
— Так скажите.
— Чтобы вы на меня точно обиделись?
— Нет. Вот на вас я точно не обижусь.
— Ну вот. Об этом я и говорю. Вы — чокнутый на всю голову.
И он опять нежно-нежно так улыбнулся! И своего пронзительно внимательного взгляда так и не сводил — словно она и впрямь говорила нечто и важное, и удивительное.
— А вы… Вы же можете объяснить… вообще всё, что ли?
И…
Надо же, какое глупое у неё, оказывается, было сердце — оно вдруг снова забилось быстрой-быстрой дробью. Но она изо всех сил старалась не пылить, потому вновь невозмутимо мотнула головой.
— Нет. Я просто знаю: «Всё пройдёт — пройдёт и это».
— И это тоже её слова?
— Да.
— У вас очень мудрая нянюшка. Совсем как моя.
— Так ведь и здесь всё правильно — они всё это уже видели, поэтому… Это же очень удобно — просто пользоваться обычной житейской мудростью, не так ли?
— И не говорите.
— А если уж совсем честно, то я завидую вам белой завистью.
Он смотрел на неё, и в его взгляде теперь не было ни хищности, ни иронии. Только что-то очень пронзительное, почти болезненное.
— Завидуете? Мне? — его голос стал совсем тихим, и в нём действительно послышалось что-то похожее на грусть. — О Боги, Аликс. Завидовать мне — это всё равно что завидовать человеку, который умеет профессионально ходить по краю пропасти. Вроде бы красиво, а на деле — один шаг, и ты летишь вниз.
— Правильно. Поэтому завидую я вам не поэтому, а потому что ещё у вас есть он, — кивнула она на Марса Леонидовича. — Тот самый человек, который за вас боится. А вот у меня такого нет. Меня все только учат: не верь, не бойся, не проси. Поэтому я вам и говорю: вы, господин Авалерсов, — прекрасный человек. Вот и держитесь от меня подальше. Не надо вам этого.
А он какое-то время просто смотрел на неё, и она чувствовала, как воздух медленно наполняется напряжением. Тусклым, но напряжением, которое было похоже на пружину, которая вот-вот сорвётся, и которое на какой-то миг стало просто невыносимым...
Наконец, её губы чуть дёрнулись, но ответить она не успела, просто увидела, как его губы вдруг тоже скривила нежная улыбка.
— Забавно. Вот вы только что объяснили мне, что я не-ресурс. А сами тут же записали себя в стихийное бедствие.
Она вздрогнула.
— Это… другое.
И на его лице вновь появилась улыбка, которую ей опять захотелось стереть внушительной затрещиной.
— Нет, Аликс. Это то же самое. Только у меня везде висят ценники, а у вас табличка «опасно, не подходить».
— Ну.., — нервно повела она плечом. — С одной стороны это даже правильно: судя по всему, ни вы, ни я не умеем делать так, чтобы кому-то было… ну просто комфортно рядом.
В его же взгляде появилось что-то тёплое — почти жалостливое. Но не снисходительное.
— А вы, Аликс, и правда — редкого полёта птица. — Потом его взгляд вновь неуловимо посерьёзнел. — Просто чрезвычайно редкого, знаете?
И теперь она во все глаза смотрела, как его рука опять медленно тянулась к её лицу, но когда уже… вот-вот!..
— Только не надо и меня заставлять делать вид, что вы меня уже поняли.
Его пальцы замерли перед самым кончиком её подбородка.
— И спасать меня тоже не надо — я вам за это потом всю жизнь мстить буду, — договорила она глухо, почти сквозь зубы, во все глаза глядя на его пальцы, что всё ещё висели в сантиметре от её подбородка.
Потом она перевела свой напряжённый взгляд с его пальцев прямо в его глаза и…
Да, почти вздрогнула, ибо в этом его взгляде вдруг мелькнуло что-то такое, чего она в них ещё не видела: глубокое, почти мрачное уважение. И столь же глубокий и жадный восторг.
— Мстить, значит, — тихо, почти шёпотом произнёс он, и уголок его губ едва заметно дёрнулся. — Звучит как план. Ну а вы, — и он склонил голову набок. — Вы же и сами пытаетесь напугать меня… — осёкся, явно ища нужное слово, а потом просто хмыкнул. — Ну, тем, чем, в общем, пытаетесь, — и он опять странно улыбнулся, заставив её похолодеть. — Да?
— Да.
— Так вот, напугать меня этим у вас точно не получится, потому что я… Ну умею, короче, жить и с этим.
И его улыбка стала попросту лучезарной!
Паразит.
И она, понимая, что вот-вот взорвётся от напряжения, опять нервически хохотнула, но этот смех и правда больше был похож на судорожный выдох, чем на смех.
— А, — опять уставилась она на него испытующе. — Не напугала, значит.
И он отчётливо покачал головой.
— Нет. Поэтому…, — и он, хмыкнув, снова раскрыл свою ладонь в пригласительном жесте. — Идёмте уже, а. Покатаемся, поговорим. Мне нужно это уже кровь из носа, — и эта ладонь вновь легла на его необъятную грудь — как раз с той стороны, с которой было сердце.
— Слушайте…
— Ну а если вам так страшно остаться со мной одной, то давайте возьмём с собой и этого лысого дурачка. Пусть покатается с нами в качестве… рефери, что ли. М?
А она сощурилась ещё больше.
— Конечно же, Марс Леонидович поедет с нами. В конце концов, он и есть главная причина, почему мы все встретились сегодня.
— Да-да,— мрачно отозвался сам Марс Леонидович. — И я просто счастлив узнать, что об этом кто-то ещё помнит.
— А, — хмыкнул и Авалерсов. — Точно. Дела.
— Да-да, Максут. Они самые.
— Ну, значит, нашим же легче.
— Вот и отлично, — пожала плечами она тоже. — Только помните, господин Авалерсов, — я и вас обо всём предупредила, — тихо закончила она, однако это дурацкое ощущение, что теперь её и впрямь вели на заклание как безмозглую овцу, уже не покидало её.
Правда, Марс Леонидович, вновь немного подзабытый, по-прежнему глядел на них и улыбался, и она немного воспряла духом — ну правда, а вдруг всё же не на заклание, а…
К новой реальности, да?..
Думать об этом, конечно, было непривычно, но…
— Ой вы мои цыплятки, — всё умилялся он. — Какие вы у меня всё-таки милые. Я вас просто обожаю теперь — и это вам моё новое честное и благородное.
— Марсик? — глухо буркнул вдогонку ему сам Авалерсов. — Харош уже дурачком прикидываться, а. И ещё. Если ты ещё хоть раз назовёшь меня «Львовичем» при людях — я заброшу твою трость на ближайшее дерево. И добирайся ты тогда куда тебе там надо как хочешь. Ферштейн?
Но и эти слова вызывали у Марсика лишь ещё большее веселье. Он даже хлопнул его по плечу:
— Ну, Максик, ты допрыгался. Теперь я точно буду называть тебя «Львовичем» круглосуточно. Или ты даже после этого терапевтического мозговправления всё ещё слишком гордый для отчества?
Но тот тоже лишь фыркнул:
— Да пошёл ты уже, Марсик, — и отмахнулся от него, как от назойливой мухи.
Сама же она чувствовала: от этого разговора воздух стал просто чертовски тяжёлым, но уже не от страха — как раньше. Теперь это была тяжесть осознания — она действительно стала катализатором каких-то событий, смысла которых она даже не понимала пока до конца. Она, явно подчиняясь этому молчаливому безумию, уже просто двигалась в том направлении, в котором ей указывали.
Чисто на автомате же она выкинула эту дурацкую майку в урну, а потом увидела перед собой и услужливо открытую дверцу…
Что ж, за пределами этого странного ватного кокона, тоже вовсю пахло весной, — значит, всё и впрямь только начиналось, не так ли?..
— Садитесь, — сказал он тихо. Почти шёпотом, а сама она, оказавшись зажатой в этом маленьком закуточке между дверью, сиденьем и его грузным телом, вновь ощутила знакомый ей приступ паники, но…
Нежно прижав к себе эту дурацкую папку, она медленно присела на высокое кожаное кресло, и мужик перед ней вырос от этого ещё больше.
— Только не вздумайте жалеть меня после всего этого, — глухо, не глядя на него сказала вдруг она и сначала даже замерла на секунду.
— Я не имею привычки жалеть того, кто в этом не нуждается. Это во-первых. А во-вторых…
Она же, нетерпеливо мотнув головой, буркнула:
— Стоп, — и уставилась на него уже в упор.
— Ну? — пожал он плечами, когда пауза затянулась, и она поморщилась.
— Слушайте… — Пауза. — А что, если я… ну скажу, что… ну не хочу быть просто «тушкой», а хочу быть единственной?
Он явно замер. Она тоже, глядя, как его пальцы прямо-таки застыли, сжимая дверцу.
— Ну… — Тоже пауза. — Тогда, наверное, вам точно будет со мной хреново, — медленно-медленно разглядывая её, сказал он тихо. — Потому что это, конечно же, возможно, но только по моим правилам.
И тогда она рассмеялась — коротко и горько, ибо…
— Опять правила… Даже как-то тошно стало, — поморщилась она, но он смотрел на неё прямо, потом пожал плечами.
— Ну не знаю, какие там правила были у вас с вашими… остальными партнёрами. Мои же проще некуда: не врать мне. Не врать себе. Не приходить ко мне просто так и не исчезать молча. И тем более не заставлять меня угадывать, что происходит вообще, поэтому, — и он усмехнулся одним уголком рта, будто опять объяснял сложную теорему нерадивой ученице. — Если больно — говорим. Если надо уйти — говорим тоже. Всё остальное — выносим на обсуждение. М?
И тут она действительно ощутила себя нерадивой ученицей, потому что не верила, что о таких вещах можно говорить так… запросто!
Не врать.
Не исчезать.
Говорить, если больно…
Надо же — никаких тебе, Сашенька Эккерт, сложных условий. Просто честность и ясность — как у взрослых людей, которые ценят друг друга достаточно сильно, чтобы не играть во все эти глупые игры…
— Ну да, — горько усмехнулась она. — Я и это уже поняла — у вас даже любовь по графику.
Твою мать.
Почему… Ну почему же она так упорно выводила из себя этого невозможного, тяжёлого и слишком честного человека??? Человека, который только что сказал ей именно то, что она всегда так отчаянно хотела услышать!..
Она не знала. Ей было просто тошно. От самой себя.
Он тоже ответил не сразу.
— А у меня, Аликс, больше нет никаких графиков. Зато есть чёткое понимание, что такой любовью, какую я испытываю к вам, можно разрушить себя до основания. Ну и, разумеется, страх потерять то, что я толком ещё даже не обрёл. Поэтому… Правда. И ничего, кроме правды. Ферштейн?
А она смотрела на него и понимала — он же и впрямь совсем не читал ей сейчас нотации! Он, чёрт возьми, всерьёз считал всё это нормальным. Потому что иначе не умел. И более того — она и сама всего этого хотела!
Она хотела быть рядом. Она хотела знать, как он целуется. Она хотела услышать, как он шепчет её имя по ночам. И не ради кайфа. И даже не ради безумной авантюры — нет!
Ради полноты ощущения собственного нелепого бытия — вот для чего!..
— Ферштейн, — буркнула, наконец, она и, невозмутимо усаживаясь в кресло пассажира, вновь краем глаза заметила его задумчивую улыбку, а потом и вовсе услышала: он хмыкнул, мягко захлопывая за ней дверь.
«Да что вообще творится??? — самым тщательным образом пристёгиваясь, недоумевала она про себя дальше. — И кто он такой вообще???»
«А кто угодно. Чокнутый из психушки. Музыкант-неудачник. Или даже просто твой ангел-хранитель. Выбирай сама».
Потом он загрузил своего большого приятеля и сам сел за руль, и запах кожи, остатков его древесного аромата, бензина и чего-то ещё снова ударил ей в нос так, что она вновь на секунду закрыла глаза.
А сам Авалерсов повернул ключ зажигания, и двигатель рыкнул.
— Ну что, раззява, куда мы всё-таки едем? 
И она вдруг осознала, что действительно не знает больше, куда ей надо…
— Ну... Туда, — кивнула она вперёд, а он посмотрел на нее; еще; раз. Очень внимательно — и тихо рассмеялся вновь. 
— Ладно.
И машина тронулась, увозя её куда-то, где точно не было ни Шурика, ни Кости, ни срочных звонков…
Даже Робчика там больше не было!
Только дорога и этот странный человек, которому она уже почему-то почти верила.