1. Кругом измена

Московские Самодержцы. IV часть: ИВАН IV ГРОЗНЫЙ.

1. КРУГОМ ИЗМЕНА. Разрыв с Сильвестром и Адашевым не вызвал немедленного ожесточения души Ивана. Грозный имел право с чистой совестью писать своим обличителям: «Сперва мы никого не казнили, а велели всем отстать от наших изменников и не держать их сторону: в этом мы утвердили бояр крестным целованием». Но очень скоро присяга была забыта. «Приверженцы Сильвестра и Адашева ни во что поставили нашу заповедь и свою клятву: они стали строить против нас ковы, являя неутомимую злобу и непреклонный разум».

Накал последовавшей затем борьбы во многом объясняется тем, что сильвестро-адашевский «дух» в Кремле был еще чрезвычайно силен. Сторонники опальных любимцев составляли абсолютное большинство в боярской думе, они по-прежнему занимали почти все важнейшие государственные посты. Можно ли было ожидать при таком положении, что «избранная рада» добровольно уступит свои позиции? Борьба — и, ввиду нравов эпохи, борьба кровавая — была просто неизбежна.

Прологом к ней, горящим фитилём, способным вызвать взрыв бочки с хорошо просушённым порохом, послужило принятие Думой в январе 1562 года Уложения о княжеских вотчинах. Уложение не стало плодом коллективного творчества бояр, и его приняли исключительно по требованию царя, который был крайне недоволен тем, что правительство Адашева, видимо, желая навербовать себе сторонников в правящей верхушке, вернуло князьям и боярам родовые вотчины, отобранные у них еще при Иване III. Над страной вновь, как в седой уже древности, пока ещё слегонца, но уже вполне вонюче пахнуло удельщиной, повеяло давно забытой феодальной раздробленностью, этаким польским вариантом построения общества, когда король во всех своих действиях был связан необходимостью выпрашивать деньги и войска у своих вассалов. Уложение же Ивана IV решало спор в пользу казны. Отныне российской знати запрещалось продавать и иметь свои старинные родовые вотчины, а их ближайшие родственники по мужской линии, за исключением сыновей, могли наследовать родовые вотчины только по царскому указу. Жены и дочери при этом в расчёт вообще не брались: им дорога была одна – в монастырь, Богу в невесты. Таким образом, перед государевой казной открывались широкие возможности земельных конфискаций. Отныне можно было, даже не дожидаясь чьей-то естественной смерти или гибели на фронте, выбрать в боярской среде самого «жирного барашка», обвинить его в измене, прирезать на потеху черни и пополнить казну за его счёт. С точки зрения землевладельцев, как и с правовой стороны, так и со стороны нравственной, то был откровенный грабеж, разбой среди бела дня. Именно в таком свете они всё происходящее и увидели. С исторической же точки зрения действия Ивана были очень даже оправданны, ибо царь пришивал оторвавшиеся лоскуты к русскому кафтану, возвращал русские вотчинные земли России, ведь его казна была казной всей страны. По мнению царя только верховный правитель – Божий помазанник имел право безраздельно владеть всей землей. Аристократия, возмущенная покушением царевой казны на ее родовые земли, ответила на этот произвол теми средствами политической борьбы, которые оставались и останутся в ее распоряжении во все времена, — бегством на запад и заговорами.

За два столетия соседства Московского государства с великим княжеством Литовским при дворе московском собралась едва ли не половина литовской знати — всякие там Гедиминовичи да Ольгердовичи. При малейшем ущемлении верховной властью их родовых прав или просто политического честолюбия литовские выходцы начинали с тоской смотреть в сторону своей исторической родины. Так случилось и на этот раз. После принятия Уложения первые попытки к отъезду совершил ближайший родственник царя по материнской линии — князь Василий Глинский. Отец Василия Глинского, князь Михаил Глинский, некогда поплатился долгими годами тюрьмы за попытку бегства в Литву; сын проявил такую же нерасторопность и был арестован еще на стадии созревания преступных замыслов. В «проклятой грамоте», что в ту эпоху была чем-то вроде подписи о невыезде, Василий Глинский каялся, что «преступил» перед царем, и обязался впредь не ссылаться с Сигизмундом «ни человеком, ни грамотами», а всех людей, которые «учнут» с ним «думати о литовской посылке и отъезде» и, уж тем более, говорить «лихо» о царской семье, клялся немедленно ловить и передавать своему государю. Родство с царем спасло неудачливого перебежчика от крутых мер — он был прощен и летом 1562 года уже возглавлял поход русских войск в Ливонию.

Следующим ударился в бега другой литовский выходец — «казацкий князь» Дмитрий Вишневецкий, так же являвшийся родственником царя по материнской линии. Московского подданства он добивался только для того, чтобы прочнее утвердить свою независимость в качестве предводителя днепровских казаков. Царь, и правда, вначале было пожаловал его Пятигорским черкасским княжеством, но затем и его тоже лишил удельных владений. К тому же Дмитрий Вишневецкий был крайне недоволен тем, что царь Иван, как и прежний его сюзерен король Сигизмунд, не вел активной антикрымской политики. Обиженного казачьего атамана немедленно потянуло назад к своему прежнему господину, где свободы действий у него было на порядок больше. Получив от Сигизмунда прощение и охранную грамоту, он по ходу дела вовлек в тайные переговоры с польским королем еще нескольких московских бояр, после чего ушел за Днепр. Это внезапное бегство очень задело впечатлительного Ивана. Русскому послу в Польше он велел отвечать на расспросы по поводу отъезда казацкого князя без лишних политесов: «Притек он к нашему государю, как собака, и утек, как собака». Справедливости ради, стоит, впрочем, отметить, что последствии Вишневецкий остался верен главной цели своей жизни — борьбе с наступлением ислама на Европу, и с Россией старался не воевать. Через два года после бегства из Московии он с отрядом в 4000 казаков совершит лихой налет на Молдавию, выбьет оттуда турок, но затем будет разбит, попадет в плен и примет мученическую смерть в Стамбуле, подвешенный на крюках. В украинский эпос князь Дмитрий Вишневецкий войдёт как казак Байда.

Виднейшим московским боярином, поддавшимся на уговоры Вишневецкого и щедрые посулы короля Сигизмунда, стал князь Иван Бельский. Бельские вообще первенствовали в боярской думе, ибо древностью своего рода превосходили не только многих московских бояр, но и самих польских королей: Ягеллоны происходили от шестого сына Ольгерда, Бельские — от четвертого. Один из трех братьев Бельских, князь Семен, бежал в Литву давно - еще во время малолетства Грозного; другой погиб в период боярских усобиц. Ивану Бельскому сбежать не дали - в 1562 году он был арестован. При аресте у него нашли охранные грамоты Сигизмунда, что безоговорочно изобличило его, как изменника. На допросе Бельский во всем повинился. Боярская дума и митрополит Макарий отстояли старейшему по положению при дворе боярину жизнь, но его родовой удел по новому Уложению отошёл казне.

Несколькими месяцами спустя опала настигла князей Михаила и Андрея Воротынских. Эта семья всегда находилась в чести у государя, и расположение к ней Ивана усилилось после того, как в 1553 году князь Владимир Воротынский доказал свою преданность царской семье, руководя присягой бояр царевичу Дмитрию. После смерти князя Владимира старшинство в роду, вместе с милостями царя, перешло к его брату, князю Михаилу, который возглавил оборону южных рубежей Московского государства от крымских татар. Возникший разлад между царем и Воротынскими, вероятно, был связан с вопросом о Новосильско-Одоевском удельном княжестве, принадлежавшем покойному Владимиру. Иваново Уложение лишало прав на эту вотчину, как его вдову, так и его братьев, князей Михаила и Андрея. Надо полагать, что спор между Воротынскими и царем больше походил на ругань, так как в официальном объяснении причин царской опалы на братьев сказано, что «князь Михайло государю погрубил». Грубиян со всей семьей был сослан в Кирилло-Белозерский монастырь, а князь Андрей отправился в Галич. Но в общем надо признать, что в первую волну репрессий против бояр Иван вовсе даже не был грозен. Куда там! Из документов видно, что опальным братьям жилось в ссылке совсем неплохо и где-то даже комфортно: князь Михаил, например, требовал присылки полагающихся ему рейнских и французских вин, свежей рыбы, изюма, чернослива, лимонов — для себя, семьи и двенадцати слуг, так же находившихся на содержании казны. Его заточение мало напоминало адские муки и закончилось уже в 1564 году. Князь Андрей вышел из тюрьмы еще раньше, получив во Ржеве наместничество вместе с князем Иваном Пронским, и тут же принялся докучать царю местническими жалобами: «Пощади, государь, не выдай нас Пронскому, князю Ивану, чтоб мы, холопи твои, в вековом позоре не были». Однако Иван холодно отклонил все его челобитье: «И ты бы, князь Андрей, знал себе меру». От огорчения Андрей Воротынский удалился в монастырь, где спустя некоторое время и умер.

Но больше всех тогда досталось князю Дмитрию Курлятеву, которого Сильвестр и Адашев сделали ключевой фигурой в ближней боярской думе.Возможно разгадка какого-то особого отношения царя к этому человеку лежит ещё и в том, что он был выходцем из пресловутого клана Оболенских, а мы с Вами уже знаем, что сия фамилия действовала на царя, как красная тряпка на разъяренного быка. После суда над обоими любимцами Курлятев был послан воеводствовать в Смоленск и, едва приехав туда, попал в опалу — «за великие изменные дела». Подробности этого дела неизвестны; в царском архиве сохранилась только оправдательная записка князя Курлятева, в которой он винится перед царем в том, что по пути в Смоленск заблудился — «поехал не тою дорогою». Судя по всему, Курлятев с вооруженной свитой тоже был перехвачен при попытке отъезда в Литву. За это «великое изменное дело» князь был пострижен в монахи и заключен в Иосифо-Волоцкий монастырь.

Таким образом, первый опыт борьбы Ивана Грозного с массовой изменой обошелся без палачей и заплечных дел мастеров - без казней и пыток. Он просто отшлепал непослушных детишек, в надежде, что они возьмутся за ум и не будут больше спорить с папой. Продолжалось такое несвойственное устоявшемуся образу Ивана Грозного миролюбие меньше года.

В марте 1563 года смоленские воеводы дали знать царю, что стародубский наместник князь Фуников-Белозерский и родственник Адашевых, воевода князь Иван Шишкин, «хотят город сдати» королю Сигизмунду. Дело было серьёзное и следствие над Шишкиным велось с пристрастием. Оно быстро выявило причастность к заговору брата Алексея Адашева Данилы, его тестя воеводы Петра Турова, шурина Алексея Адашева воеводы Сатина. Вот тогда и была произведена первая массовая казнь.

Дальше – больше! Более или менее миролюбивое настроение царя резко изменилось после того, как подозрение в преступных замыслах пало на Старицкого князя Владимира Андреевича, который до той поры пользовался доверием своего венценосного брата. Иван даже взял его с собой в полоцкий поход и на обратном пути в Москву, в марте 1563 года, на несколько недель остановился в Старице, «жаловал» семью князя и пировал с ним. Затем в мае Иван уехал в Александровскую слободу, где и получил донос, послуживший началом следственного дела.

Доносчиком был некий Савлук Иванов, служивший у Старицких дьяком. За какие-то провинности он был посажен ими в тюрьму, откуда, однако, сумел переслать царю «память», в которой обвинил Старицких в том, будто они чинят государю «многие неправды», а его, дьяка, держат в тюрьме, боясь разоблачения. По приказу Ивана Савлук был немедленно доставлен в Александровскую слободу. С его показаний начался сыск, растянувшийся на все лето. Дело было семейное и держалось в строгом секрете, иностранным послам было объявлено, что царь с боярами уехал «на потеху». В действительности потешаться в Александровской слободе были склонны менее всего. О серьезности положения свидетельствует то, что розыск потребовал присутствия в слободе дряхлеющего митрополита Макария и всего руководства боярской думы — князей Ивана Бельского, Ивана Мстиславского и Ивана Пронского, а также царского шурина Данилы Романовича Захарьина-Юрьева. В розыск тогда оказались вовлечены уже даже не семьи, а целые боярские кланы — князья Суздальские, Ростовские, Ярославские, Стародубские и другие, обвиняемые в злых умыслах против царской семьи. Иван был в ярости, и бескровный исход следствия стал исключительно заслугой митрополита Макария, которого государь по-прежнему уважал и к мнению которого традиционно прислушивался. Согласно летописному рассказу, царь ознакомил церковное руководство с материалами розыска, после чего Владимир Андреевич хоть и сохранил личную свободу, однако попал под строгий надзор: его дворня и слуги были заменены верными дворянами царя, а его не в меру честолюбивая мать, княгиня Евфросинья, была пострижена под именем Евдокии и сослана в монастырь. Как и события мятежа, произошедшего у постели больного царя в 1553 году, материалы розыска 1563 года были засекречены, тщательно скрыты от посторонних глаз. Результаты розыска оглашались только в интимном кругу высших духовных лиц. При этом вина Владимира Андреевича была настолько велика, что потребовалось вмешательство митрополита Макария, чтобы он смог избежать наказания. Очевидно, Старицкие вновь развернули в высших кругах дискуссию о законности Иванова правления и о сомнительном его происхождении.

События 1562 и 1563 годов Иван IV воспринял крайне серьезно. По всей видимости, мятежные настроения тогда были настолько сильны, что государь начал серьезно опасаться за свою жизнь. Если до 1563 года он зачастую ездил по улицам Москвы в сопровождении одного только слуги, который, шествуя впереди, бил в небольшой барабан, то теперь государь стал появляться на людях исключительно в сопровождении вооруженной свиты. С этого времени Иван теряет психическую уравновешенность, становится «так склонен к гневу, что, находясь в нем, испускает пену, словно конь, и приходит как бы в безумие». Иван IV уже два десятка лет слушал ссылки и намеки на свою незаконнорожденность, и его терпению пришел конец.

Спустя какое-то время после окончания розыска по делу Старицкого были убиты сразу трое бояр из ненавистного царю рода Оболенских — князь Дмитрий Овчина-Оболенский, князь Юрий Кашин и князь Михаил Репнин, причем Кашина убили прямо на церковной паперти. И впервые после долгого перерыва смертный приговор исходил не от боярской думы, а лично от самого царя. Дмитрий Овчина-Оболенский был сыном фаворита Елены — Ивана Оболенского, и весьма вероятно, что, обрекая его на смерть, Иван Грозный стремился пресечь всякие разговоры о родственных отношениях между ними. Кроме того, Дмитрий Овчина-Оболенский пользовался опасно широкой поддержкой в среде бояр. Хорошо осведомленный о московских делах иноземец Шлихтинг объяснял казнь «графа Овчины» его огромным влиянием в Московии.

Обстоятельства гибели Михаила Репнина также весьма любопытны. Будучи приглашен царем на пир, Репнин выразил отвращение при виде того, как царь и его приближенные танцуют в скоморошьих масках. Иван в ответ сунул ему в руки маску, приказал надеть и веселиться вместе с остальными, однако Репнин в гневе растоптал маску ногами и довольно высокомерно заявил, что он не скоморох, а боярин, и потому бесчинствовать и безумствовать ему не к лицу. Иван велел вытолкать его взашей, а на другой день прислал к нему своих слуг, которые схватили старика прямо в храме во время всенощной, вытащили на улицу и убили. Позднее, отвечая на упреки Курбского за пролитие в церкви «святой крови» мучеников, Иван спокойно ответил: «Мучеников же в сие время за веру у нас нет… а еже кто обрящется в супротивных… тот по своей вине и казнь приемлет… ино, таких собак везде казнят».

В последний день 1963 года в возрасте восьмидесяти лет умер митрополит Макарий, до конца дней сохранявший благотворное влияние на царя — своего бывшего воспитанника и ученика. Фактически он был последним сдерживающим фактором, холодным душем для вспыльчивого Ивана. Он никогда не обличал своего государя за его пороки, но и никогда ему не льстил, а если имел малейшую возможность за кого-нибудь заступиться, обязательно заступался. Со смертью Макария ходатайствовать за опальных стало больше некому: новый митрополит Афанасий не обладал ни авторитетом Макария, ни его силой характера.