От родословной к строке газетной

От родословной к строке газетной

Что в имени? — твердит влюблённый.
Но мир, обычаем пленённый,
Глядит на имя, не на суть,
И не даёт душе вздохнуть.
                А. С. Пушкин

Есть вещи, столь обычные в преданиях и верованиях народов, что странность их уже не замечается. Первая из них — родословная.

Не довольно сказать: я царь, я пророк, я бог, я избранный. Тотчас вопросят: чей ты? откуда? чрез кого связан с тем порядком, от имени коего глаголешь? Герой оказывается сыном бога; царь — потомком героя; пророк продолжает прежний завет; новый учитель не столько творит новую истину, сколько восстановляет старую. И если рождение его чудесно, сие не отменяет родословной, но усложняет её: является линия земная и линия божественная.

Для сознания синкретического действует, может быть, простая формула: от осины не родятся апельсины. Качество должно иметь происхождение. Сакральное от сакрального, благородное от благородного, власть от власти, мастерство от мастера. Истина должна иметь предшествующую истину. Посему родословная — не перечень предков, но одна из древнейших форм объяснения мира. Вопрос «кто ты?» превращается в вопрос «откуда ты?» — и сие «откуда» означает не место рождения, а цепь бытия.

Современный человек определяет предмет через свойства: что умеет, как устроен, что делает. Миф охотнее объясняет через происхождение: кто кого породил, кто кому передал право, от кого пришёл закон. Можно предположить, что генеалогия была одною из праформ причинного мышления. Сначала земля породила небо, небо — богов, боги — героев, герои — царей и народы. И лишь много позже вместо «породил» явится сухое «является причиной».

Но в некий час возникает иной принцип: меритократия, сиречь власть достойнейших. Она утверждает почти противное: неважно, чей ты сын; покажи, что можешь. Сие кажется разрывом с родовою логикой.

Мне случилось работать в учреждении, устроенном именно так. Никого не приводили сверху и со стороны. Люди входили снизу, показывали результат и получали следующую ступень. Посему для меня сие не отвлечённая модель, а знакомая система.

Но если вглядеться, меритократия не уничтожает род, а создаёт новый. Только принадлежность не предшествует заслуге, а возникает из неё. Ты входишь как посторонний. Потом показываешь себя. Тебе доверяют более. Ты получаешь право решать, затем отвечать не только за себя, но и за других. В некий миг становишься носителем внутренней традиции и сам определяешь, кто достоин следующей ступени. Кровная родословная превращается в деятельностную. У неё тоже есть предки, старшие, ученики, преемники. И у такого рода есть сильные взаимные обязательства.

Организация говорит: покажи себя — и перед тобою лестница. Но лестница сама по себе недостаточна. Нужна вторая часть договора: если тебе дали задачу, она твоя. Не в том смысле, что начальство будет ежечасно спрашивать, как дела. Напротив. Лучшие сотрудники — те, кому можно дать задачу и забыть. Пошли и позабудь. Сие гораздо сильнее доверия, нежели постоянный надзор.

Если задача передана тебе, начальник вправе более о ней не думать. Но именно посему возникает обратное обязательство. Как только ты понял, что задача выходит из-под контроля, ты обязан донести наверх. Не тогда, когда всё рухнуло. Не тогда, когда тебя спросили. А в тот миг, когда выяснилось, что прежнее молчание уже перестало означать «всё идёт нормально».

При сем донесение не означает перекладывания своей работы на начальство. То, что можешь решить сам, решаешь сам. Если каждую неопределённость тащить наверх, никакого делегирования вовсе не существует. Получается строгая симметрия. Лишнее донесение — отказ от полученной самостоятельности. Несделанное донесение — незаконное удержание самостоятельности после того, как ты уже перестал владеть положением.

Именно посему скрытый провал может быть гораздо серьёзнее самого провала. Ошибка допустима. Сложная работа вообще предполагает ошибки. Но сочетание: не сделал, понял, что не сделал, и промолчал — разрушает самую систему доверия. Пока ты молчишь, организация считает, что задача под контролем. Молчание — тоже сообщение. И если оно ложно, ты не просто провалил работу. Ты лишил организацию времени на ответ. Вчера проблему можно было исправить. Сегодня уже нельзя.

Отсюда важное. Хороший сотрудник создаёт не только результат. Он создаёт свободное внимание других. Если одному человеку можно отдать задачу и забыть, он освобождает кусок сознания организации. Если другого надобно постоянно проверять, спрашивать, перепроверять сроки и готовить запасной вариант, то формально они могут выполнять одну работу, но институционально ценность их различна. Можно сказать, что доверие — отдельный капитал. И он особенно хорошо проверяется не успехом, а неудачей. Успех показывает способности. Провал показывает строение верности. Что человек будет защищать в критический миг — свою репутацию или действительность? Сообщит ли дурную весть тогда, когда она ещё может что-то изменить?

В сем смысле зрелая организация требует странной формы верности. Не верности начальнику. Не верности образу организации. А верности действительности. Настоящий свой — не тот, кто всегда говорит приятное. Это тот, чрез кого организация не теряет контакта с происходящим.

И здесь современная учрежденческая система неожиданно снова встречается с архаическим родом. Ибо род — тоже не мирная и единая масса. Внутри него могут быть разные единицы. Они способны враждовать и даже убивать друг друга. Но перед внешней угрозой люди, вчера бывшие врагами, могут снова оказаться одним целым. Значит, принадлежность существует не в одном масштабе. Человек одновременно принадлежит семье, линии, роду, племени. И в каждой ситуации вопрос «кто свой?» решается заново.

Отсюда настоящая трагедия пересекающихся верностей. Представим двух людей. Он работает в одном отделе. Она — в другом. Отделы соперничают, борются за средства, спорят, обвиняют друг друга в ошибках. Они любят друг друга. Вечером они — чета. Утром на совете — представители двух враждующих сообществ. И они могут совершенно искренне любить друг друга и столь же искренне ненавидеть друг друга как членов своих отделов. Не потому, что кто-то лицемерит. Просто человек не имеет одной личности. Он есть точка пересечения нескольких систем принадлежности. На одном уровне действует одна верность, на другом — другая.

И тут, конечно, приходишь к Шекспиру. Как почти всегда бывает, когда довольно долго развиваешь человеческую мысль. «Ромео и Джульетта» — не просто история любви, коей мешают родители. Там одновременно работают несколько уровней. Есть мужчина и женщина. Есть Монтекки и Капулетти. Есть молодые и старшие. Есть город, страдающий от родовой вражды. Есть имя как самостоятельная общественная сила. Джульетта говорит: что в имени? Роза останется розой, как её ни назови. Сие почти современный тезис: сущность человека важнее принадлежности. Но трагедия как будто отвечает: в общественном мире имя не просто звук. Имя — сеть обязательств, памяти и чужих ожиданий. Ромео может решить, что он более не хочет быть Монтекки. Но другие продолжают видеть в нём Монтекки. Часть нашей личности вообще принадлежит не нам.

Ещё интереснее Тибальт. После тайного брака Ромео уже фактически связан с ним родством. Для самого Ромео карта отношений изменилась. Для остальных — нет. Посему он сначала не хочет драться. Окружающие видят трусость или странность. Он же действует уже внутри другой структуры мира. То есть трагедия возникает, между прочим, из рассинхронизации общественных карт. Один человек уже живёт в новом порядке отношений. Остальные продолжают жить в старом. А затем погибает Меркуцио, и Ромео переключается снова. Дружба и честь оказываются сильнее только что возникшего родства. В одном человеке за несколько минут последовательно пробуждаются несколько несовместимых существ. И древняя мифология знала такие положения задолго до Шекспира.

История Алфеи и Мелеагра, пожалуй, ещё страшнее. Жизнь Мелеагра связана с поленом, которое когда-то было вынуто из огня и сохранено матерью. Когда Мелеагр убивает братьев Алфеи, она достаёт полено и сжигает его. Сын умирает. После сего она убивает себя. Ужас здесь в том, что она почти не сомневается. Конфликт не разворачивается как современная психологическая драма. Она не проводит долгие часы между двумя решениями. Есть убийца её братьев. И есть обязанность перед родом. Решение принимается. А потом выясняется, что мать не может пережить исполнение собственного решения.

Получается совершенно особая трагедия. Не конфликт добра и зла. Не ошибка. Не заблуждение. И даже не обязательно мучительный выбор. Два правильных порядка требуют несовместимого. Как член рода она должна отомстить. Как мать она уничтожает собственного сына. И самое страшное, что нормативная определённость здесь не спасает. Напротив. Она убивает. Получается, трагедия может рождаться не только из неопределённости нормы, но и из её чрезмерной определённости.

Древние вообще удивительным образом умели превращать такие единичные человеческие катастрофы в устойчивые культурные формы. Медея. Орест. Антигона. Ниоба. Алфея. Каждое имя — уже не просто лицо. Это почти тип человеческого положения. И вот здесь особенно заметно отличие современности.

Ныне я читаю короткую весть: молодая девица выбросилась из окна. И ловлю себя на мысли, что могу просто перелистнуть далее. Когда-то подобное происшествие стало бы скандалом на весь околоток. Все знали бы, кто это. Чья дочь. Где училась. С кем дружила. Кто видел её последним. Толки пересказывались бы годами. Событие вошло бы в память места. Ныне оно легко превращается в несколько строк. Если не будет явных свидетельств и иных доказательств, его отнесут к известному разряду, дело закроется, статистика получит ещё одну единицу.

Сие не обязательно означает ошибку. Но между тем, что произошло, тем, что удалось доказать, и тем, как событие отнесено к разряду, всегда остаётся расстояние. И особенно страшно другое. Человеческая жизнь может быть огромной сетью отношений, страхов, распрей, надежд и обязательств. А после смерти сеть сия сворачивается до одной казённой формулировки. Миф делал почти обратное. Он брал единичное событие и развёртывал его до первообраза. Современная информационная система берёт повторяющуюся человеческую катастрофу и сворачивает её до единицы потока.

Возможно, дело не в том, что древние люди сильнее переживали чужую смерть. И не в том, что мы стали хуже. Просто изменился механизм общей памяти. Древняя культура превращала частное событие в форму. Современная культура превращает форму в очередной случай. Мы лучше архивируем. Лучше считаем. Лучше распределяем по разрядам. Но, возможно, хуже умеем делать событие частью общего опыта.

И тогда родословная неожиданно возвращается в самый конец разговора. Ибо род — одна из древнейших машин памяти. Он отвечает не только на вопрос «откуда ты?». Он отвечает ещё и на вопрос: кто будет помнить, что это произошло? Кто обязан отозваться? На ком останется долг? Кого затронет смерть одного человека? В родовом мире человек почти никогда не является отдельною единицею. Он чей-то сын. Чья-то сестра. Чей-то отец. Чей-то враг. Чей-то наследник. Посему событие с одним человеком само собою распространяется по сети.

Современный человек формально гораздо свободнее. Он может быть кем угодно независимо от происхождения. Но одновременно он гораздо легче превращается в изолированную запись. Возможно, именно посему мы снова и снова возвращаемся к мифам. Не потому, что верим в их богов. А потому, что они сохранили то, что информационный поток постоянно разрушает: способ увидеть в единичной человеческой судьбе не строку, а форму человеческого существования.

И если древний вопрос звучал: «чей ты?», то современный, возможно, должен звучать иначе: «с кем связано то, что с тобой произошло?» Ибо человек начинается не там, где он отделён от всех остальных. А там, где его жизнь имеет продолжение в других.