Как Серов рисовал Клеопатру Обнинскую

   Серов – фамилия, от которой в голове возникает только образ тусклого неба и суровой зимы. Как парадоксально, что человек, именуемый так, рисовал и весенние, и летние пейзажи. Мой муж не был знаком с художником лично, пока наш родственник, доктор Троянский, не свёл моего благоверного с ним в Москве. Я не знаю, что эти двое нашли в угрюмом господине, но он казался им чуть ли не самым добродушным и оригинальным человеком на свете. Я с радостью поменяю своё мнение о Серове, но только тогда, когда вся страна перестанет считать его «молчальником» и увидит в нём те же вежливые и благородные черты. А каким он был замкнутым! Аж дрожь берёт, когда неловко смотришь в сторону художника, а он безжалостно выискивает в линиях твоего лица всю грубую и неприглядную правду. Именно поэтому некоторые клиенты оставляли работы при себе, не смея показать миру хотя бы неровный мазок, написанный в тех же обличительных порывах. Во мне Серов не нашёл и тени надменности, жеманства, чёрствости… Русская пословица говорит о соринке в чужом глазу и о бревне – в своём, но в моих очах он не увидел даже пылинки и самой мелкой, грязной крупицы.

   Во время работы я вынашивала мою любимую и дорогую Лию… Серов приехал в наше имение Турлики и решил изобразить только мой лик, избегая фигуры и стана, растёкшегося по всему холсту из-за беременности. Я выбрала зайца и поместила его перед собой, дабы не только напоминать образ дамы с горностаем, но и, чтобы скрыть своё «интересное положение» в рамках приличий общества. Жаль, не самого любимого питомца я взяла, а наиболее тихого. Моя девочка толкалась очень резво. Я успокаивала её ласковыми словами, отчего на портрете мои губы получились подвижными, а взгляд – беспокойным, уставшим и твёрдым. Моя Лия родилась в тот же год – 1904, и какое облегчение я испытала! Дочка стала моим вдохновением, и я безумно рада, что Серову удалось поймать на картине и её образ, скрытый в моём чреве. Все девять месяцев я могла писать только тогда, когда меня реже мучили симптомы беременности, и после родов я снова вернулась к своему дневнику. Эти рукописи сейчас при мне. Каждый день я впадаю в ностальгию и ищу заметки, где описывала муки беременности – плату за рождение драгоценного ребёнка.

   Помню, смотрю на портрет и удивляюсь: как Серов мог передать через белые и чёрные тона румяное лицо, пышущее жизнью и радостью к ней? Муж говорил, что не видал такой талантливой руки, передавшей всю красоту, которая была особенно прелестна во мне в этот день. Даже во время свадьбы он не удостоил меня такого комплемента, когда несколько месяцев подряд я в мелочах готовила свой наряд, лишь бы ему понравится. Оказывается, чтобы стать царицей мира в его глазах, мне стоило только выйти во двор да встать в поэтичную позу, которой я никогда не репетировала.

   Как странно, именно зайчик дополнил мою женскую нежность, и как удивительно полагать, что без него мой образ могли не удостоить милыми словами: «Самый трогательный из русских портретов». Это название придумал Игорь Грабарь, но без пушистого друга описание картины звучало бы так: «Самое прекрасное творение, в центре которого – южные корни девушки, смягчённые русскою наследственностью». Серов не стал распространяться в красивых речах. Он назвал свою картину просто, как любое другое изображение человека: «Портрет К. А. Обнинской».

   Признаться, он воссоздал мой точный облик, но я слишком скромна, чтобы называть себя красавицей, какой каждый видит меня на холсте. Знаете, он получился гораздо изысканнее, чем «Сказки старого гнома», написанные моим мужем. Я позволю себе это сравнение, если только можно сопоставить столь разные виды искусства. Мой муж – публицист, но вряд ли он был лишён творческого вдохновения и полёта фантазии. Иногда он выдумывал такие подарки и поездки, что я теряла всякое понимание домашнего быта и с головой уносилась в странствия по миру с ним.

   Больно о нём говорить… Он покончил с собой… Я продала портрет, оставленный мне Серовым, и уехала в Париж, побывав перед тем и в Риге. Мне остались только тёплые семейные воспоминания, какими наполнена для меня картина. Они принадлежат только мне, но теперь освещают другую, чужую жизнь. И что, интересно, эти люди видят в ней? Никто не скажет, что именно изображено на картине. До истины не дойдут ни критики, бывшие на выставке «Русский портрет» в Таврическом дворце, ни любые другие люди, которые станут современниками будущих событий, покроющих забвением такие истории, как моя…