Срок вахты Артемиды

(из цикла «фьючер-саспенс»)

Глава 1
Свет в жилом отсеке включался в шесть ноль-ноль по гринвичскому времени: сначала бледно-розовый, потом тёплый, жёлтый, как в кухне летним утром. Инженеры придумали его для того, чтобы у людей не сбивались суточные ритмы. За иллюминатором при этом каждые девяносто минут сменялись день и ночь, и Даглас Веспер давно перестал обращать на них внимание.
Он открыл глаза раньше, чем свет набрал силу. Двадцать три месяца и две недели приучили тело просыпаться самому. Спальный мешок мягко тянул за пояс, воздух был сухой и прохладный, и пахло так, как пахло всегда: тёплым пластиком, озоном от фильтров и чуть-чуть металлом, как пахнет монета, долго пролежавшая в кулаке. Первые месяцы этот запах раздражал его. Теперь, за шестнадцать суток до конца вахты, он вдруг поймал себя на мысли, что будет скучать даже по нему.
«Артемида» была модулем длительной автономности. Так это называлось в документах. На деле станция несла на себе одного человека на двадцать четыре месяца, и весь смысл эксперимента заключался в том, чтобы понять, что происходит с этим человеком, когда рядом нет никого, кроме голосов из динамика. Даг был четвёртым в программе и первым, кто дошёл почти до конца без единого срыва. Об этом ему напоминали на каждой связи, и он научился отвечать на это ровной улыбкой.
День начинался с обхода. Он плыл по центральному тоннелю, касаясь поручней кончиками пальцев, и проверял то, что автоматика проверяла сама, но что инструкция всё равно требовала подтвердить глазами. Давление в шлюзовых люках. Контур терморегулирования, где по трубкам ходил теплоноситель и гудел насос, к звуку которого он привык, как привыкают к храпу за стеной. Поглотитель углекислого газа, чьи керамические слои раз в сорок часов приходилось прогревать и продувать. Электролизная установка, разлагавшая воду на кислород и водород: кислород шёл ему в лёгкие, водород уходил за борт. Он любил эту установку больше остальных, потому что она делала самое простое и самое важное. Она позволяла дышать.
Потом наука. Камера с растениями, где на гидропонных пластинах тянулась к светодиодам мелкая пшеница, вялая и бледная, как школьник после болезни. Кристаллизатор белков. Термостат с образцами. Показания он записывал в бумажный журнал, хотя всё дублировалось в базе, и делал это потому, что от собственного почерка в нём оставалось ощущение, что он всё ещё человек, а не придаток системы. Затем два часа тренажёров: беговая дорожка с упряжью, прижимавшей его к полотну, и силовая установка с вакуумными цилиндрами вместо гирь. К концу второго часа майка становилась мокрой, а влага, лишённая веса, растекалась по коже тёплой плёнкой.
Последние месяцы станция будто проверяла его на прочность. В феврале начал кавитировать насос охлаждения, и три ночи Даг разбирал блок, ловя плавающие в воздухе шайбы сачком, сшитым из чулка. В апреле поглотитель стал пропускать углекислый газ, датчик тихо пискнул и показал четыре десятых процента вместо двух. Даг вскрыл панель, нашёл треснувший клапан, заменил его запасным и потом сидел с ладонями, пахнущими смазкой, слушая, как показания медленно ползут вниз. В мае ультразвуковой течеискатель поймал свист на стыке люка, и сутки он вжимал герметик в уплотнитель, пока свист не стих. Гироскопы ориентации то и дело жаловались на вибрацию. Каждый раз Даг находил причину и устранял её, и центр управления отвечал сухим «принято», в котором ему слышалось больше уважения, чем в любой похвале.
Раз в месяц ему полагалась видеосвязь с семьёй. Двадцать минут через ретранслятор, с задержкой в две секунды. Экран оживал, и на нём возникала кухня в Колорадо, стол, за которым он когда-то склеивал дочери модель самолёта, и Эллис, его жена, с чашкой в руках.
«Привет, Даг», — говорила она, и чашка в её руках едва заметно дрожала.
Она рассказывала о счёте за ремонт крыши, о контрольной у Кэти, о соседе, срубившем липу. Он слушал и кивал, а в паузах, растянутых задержкой, ему казалось, что они оба ждут, когда время выйдет. В этот раз, за неделю до аварии, он спросил:
«Ты устала?»
«Я в порядке, Даг», — ответила она после своих двух секунд. «Мне нужно успеть в аптеку до закрытия. Кэти передаёт привет».
Экран погас. Он ещё долго смотрел на чёрный прямоугольник, в котором отражалось его собственное лицо: худое, с щетиной, с глазами человека, который слишком долго смотрел на слишком яркий свет.

Глава 2
Вечерами, после отбоя, он висел у иллюминатора, придерживаясь за скобу, и вспоминал. Раньше он этого не делал. Первый год память служила ему инструментом: номера процедур, схемы, порядок действий. А на втором году в ней вдруг начали открываться боковые двери.
Чаще всего открывалась одна. Тренировочный центр под Хьюстоном, зал центрифуги, за три месяца до старта. Зал пах горячей резиной, дезинфекцией и остывающим металлом, а под потолком стоял ровный низкий гул, от которого чуть вибрировали зубы. Даг стоял у трапа в оранжевом скафандре, со шлемом под мышкой. Скафандр сидел на нём плотно, как вторая кожа, пот тёк по спине, колени слегка подрагивали перед часом перегрузок. Ему было сорок семь, и он чувствовал каждый год этого возраста.
Она шла по галерее с планшетом в руке, в синем медицинском комбинезоне. Рейчел Кросс, бортовой врач-дублёр, тридцать один год. Она бы прошла мимо. Но задержалась на полшага, окинула его взглядом с ног до головы, и в уголке её рта появилась ямочка.
«Круто выглядите, Кэп...» — сказала она.
И пошла дальше. От неё пахнуло зелёным яблоком, шампунем или чем-то в этом роде. Даг остался стоять, чувствуя, как горят уши. Реплика была случайной, он знал это. Такие слова бросают на бегу, не думая. Но следующий час, когда центрифуга вдавливала его грудь в кресло шестикратной тяжестью, он думал не о дыхании, а о том, что за двадцать лет брака никто не говорил ему ничего подобного. Даже Эллис. Тем более Эллис, в последние годы.
С Рейчел они больше почти не встречались. Один раз на старте она пожала ему руку у трапа, сухо, по-деловому. Потом её имя мелькнуло в списке наземной поддержки: «Р. Кросс, медицинский контроль». А в феврале, во время еженедельного осмотра, в наушниках вдруг раздался её голос, ровный и профессиональный: «Пульс в норме, Кэп. Немного частит». Три минуты. Он тогда лежал в фиксаторе с манжетой на плече и слушал, как пульс действительно частит, и не мог заставить его успокоиться.
С Эллис всё было иначе, и в этом «иначе» не было ничего громкого. Никто не хлопал дверьми. Просто однажды они начали спать в одной кровати, как соседи по купе. Перед отлётом она сказала на кухне: «Ты уезжаешь, а я, кажется, уже привыкла». Он не спросил, к чему она привыкла: к нему или к его отсутствию.
Теперь он всё чаще ловил себя на мысли, которую раньше отгонял. «А почему бы и нет?» Вернуться, выждать месяц, позвонить в центр, найти повод. В конце концов, они оба взрослые люди. Он придумывал первую фразу. Придумывал, как она улыбнётся. И каждый раз, когда картина становилась слишком ясной, он отворачивался к иллюминатору, где медленно проплывала синяя, невозможно живая Земля.

Глава 3
Тревога сработала в три четырнадцать по станционному времени.
Даг проснулся раньше, чем понял, что проснулся. Красный свет мигал в такт сирене, спальный мешок больно натянулся на поясе, а в динамике уже говорил ровный голос дежурного:
«Артемида, центр управления. Обнаружено облако обломков, фрагментация старого спутника. Пересечение орбит через четыре минуты. Немедленно в защищённый отсек, люки закрыть».
Он не помнил, как добрался до центрального модуля. Помнил только собственное дыхание, тяжёлое, с присвистом, и холодный металл люка под ладонью, когда задраивал его. Потом наступила тишина. Она длилась минуты три и была хуже любой сирены.
Затем по корпусу застучало. Сначала редко: щёлк, щёлк, будто кто-то бросал горсть гальки в жестяную крышу. Потом чаще. А потом что-то ударило так, что станция содрогнулась целиком, у него лязгнули зубы, гироскопы взвыли на низкой ноте, и свет на секунду погас, а когда вернулся, то был уже не красным, а мутно-жёлтым, аварийным.
Давление держалось. Он смотрел на цифры и не верил им, потом вытер потные ладони о комбинезон и ещё раз проверил показания. Корпус был цел. Он выдохнул, и выдох вышел дрожащим.
Через двадцать минут по внешней камере он увидел, что случилось. Ферма, на которой крепилась телескопическая антенна Ku-диапазона, была изогнута, как согнутый палец. Сама антенна повисла на двух тросах, и её тарелка медленно, с ленивой неотвратимостью покачивалась на фоне звёзд. А потом один из тросов лопнул, и тарелка беззвучно ушла в темноту.
Остался только низкоскоростной канал. Он ловил на нём голоса, которые прорывались сквозь шипение, как сквозь воду.
«Даглас, вы понимаете, что это значит», — говорил дежурный. «Для автоматической стыковки сменного корабля нужен скоростной канал. Без него корабль не сможет подойти. Если антенну не восстановить, замена откладывается минимум на три месяца».
Даг смотрел на календарь на стене. Шестнадцать дней он зачёркивал в уме, как школьник зачёркивает дни до каникул. Теперь цифра расплывалась.
«Внекорабельная деятельность в одиночку запрещена», — сказал он.
«Запрещена», — согласился голос. Пауза затянулась, и он слышал в динамике чьё-то дыхание. «Мы наблюдаем через камеры и манипулятор. Решение принято на уровне руководства. Разрешаем выход. Если вы готовы».
Он помолчал. В соседнем отсеке тикал насос, старый и верный.
«Готов», — сказал он.

Глава 4
Выход готовили двое суток. Скафандр висел в шлюзе, белый, тяжёлый, с золотым забралом, и когда Даг втискивался в него, воздух наполнялся запахом резины, талька и чужого пота, оставшегося от предыдущих людей. Два часа он дышал чистым кислородом, чтобы вытеснить азот из крови. Ремни вжимались в плечи. Сердце билось ровно, но где-то в глубине живота пульсировал холодный шарик, который не хотел таять.
Шлюз откачали. В ушах зашипело, по стенам побежал иней, а потом люк ушёл в сторону, и в проёме открылась Земля.
Ночная сторона. Внизу, в чёрном, тянулись цепочки городов, а над океаном полыхали беззвучные грозы: белые вспышки, будто кто-то передёргивал затвор фотоаппарата. Даг зацепил страховочный фал за скобу, оттолкнулся и выплыл наружу. Тишина здесь была не такой, как внутри. Внутри тишину разбивали насосы и вентиляторы. Снаружи она стояла стеной, и в ней слышалось только его дыхание, хриплое, громкое, и тихое гудение вентилятора в ранце.
До фермы он добирался около часа, перебирая руками по поручням. Перчатки были тугими, каждое сжатие пальцев давалось усилием, и к середине пути в предплечьях уже горело. Восход ударил без предупреждения: золотое забрало не сразу потемнело, и на пару секунд мир превратился в сплошной белый шум.
«Даглас, как вы?» — спросил центр. Голос был далёким и слегка хрустел.
«Работаю», — ответил он.
Ферма изогнулась градусов на тридцать. Кронштейн, на котором держался карданный узел антенны, был срезан почти начисто, из разорванной обмотки торчали хвосты кабеля, покрытые инеем. Ему предстояло выпрямить ферму домкратом, поставить запасной узел из ящика с инструментом, зафиксировать его восемью болтами и соединить разъёмы. Восемь болтов. Он повторял эту цифру про себя, как молитву.
Он работал, стиснув зубы. Динамометрический ключ то и дело выскальзывал из перчатки и повисал на леере. Один болт всё-таки ушёл: тонкий блик, и он уже растворился среди звёзд. Пот заливал глаза, а вытереть его было нечем. Соль щипала веки, во рту стояла горечь, и время от времени в этой горечи всплывало лицо с ямочкой в уголке рта. «Круто выглядите, Кэп». Он усмехнулся сам себе. Вот оно, на что способно подсознание: подкинуть девичье лицо к бездне, в тот момент, когда нужно затягивать болты.
Шестой болт. Седьмой. Оставались только разъём и последний, восьмой болт.

Глава 5
«Даглас, внимание».
Голос центра стал другим: тонким, поспешным.
«Наблюдение засекло рой мелких частиц. Пересечение через шесть минут. Немедленно возвращайтесь в шлюз».
«Мне нужно четыре минуты», ответил он. «Разъём и один болт. Иначе всё было зря».
«Даглас, это приказ...»
Он не дослушал. Он уже вставлял разъём в гнездо, и защёлка пошла, щёлк, зелёный огонёк на панели ответил ему. Один болт. Он навалился на ключ всем весом, и тот пошёл. Ещё оборот. Ещё.
Что-то тихо стукнуло по шлему.
Как будто костяшкой пальца по стеклу. Он даже не сразу понял. Потом стукнуло ещё раз, по плечу, по ранцу, по бедру. Тихо, по-домашнему, частым горохом. Звёзды впереди вдруг прочертились тонкими росчерками: рой шёл мимо него, как метель мимо окна.
Одна из частиц разбила страховочный фал в трёх сантиметрах от карабина. Он увидел это краем глаза: трос лопнул, конец его лениво, почти игриво, полетел в сторону. Даг успел схватиться за поручень. Потом второй удар пришёл в пояс, туда, где висел ранец самоспасения, и ранец разлетелся, разбрасывая обломки. Даг увидел, как из развороченного корпуса выползает облачко азота, белое и красивое.
Третий удар пришёл в бедро.
Боли не было. Было ощущение, что кто-то вставил под кожу раскалённый гвоздь, а потом сразу пришёл холод, острый и точный. В шлеме тихо, по-деловому, запищал сигнал: давление падает. Ладонь сама потянулась к ноге, нашла дыру размером с монету, и сквозь перчатку он почувствовал ледяную струю, которая била наружу.
Поручень выскользнул из пальцев.
Он не сразу понял, что отдаляется. Станция просто вдруг стала чуть меньше. Ферма, шлюз, белые панели с солнечными бликами: всё это медленно, размеренно поплыло вверх и в сторону, вместе с далёким «Даглас! Даглас, ответьте!». Он попытался развернуться, оттолкнуться от воздуха, которого не было, и обнаружил, что его вращает: звёзды, станция, Земля, звёзды, станция, Земля.

Глава 6
Кислород уходил. Он слышал это как свист: тонкий, ровный, почти музыкальный. Заплатка на бедре, вспененная из аварийного баллончика на поясе, держалась секунд сорок и лопнула. Потом лёгким стало нечем работать. Каждый вдох давался как будто через мокрую ткань, в ушах нарастал звон, а поле зрения сузилось до маленького, дрожащего окна, в котором вращался мир.
Во рту появился вкус меди. Пальцы онемели и стали чужими. И тогда, вместо страха, к нему пришла странная лёгкость, как будто кто-то милосердно отключал по одному рубильнику.
И перед глазами пошла жизнь.
Не сразу и не так, как в кино. Сначала запахи. Мокрый асфальт, сигаретный дым у входа, пыль старых книг. Университетская библиотека. Он сидел над конспектом по термодинамике, а напротив, через стол, сидела девушка с карандашом, воткнутым в волосы. Она подняла глаза, серые и очень прямые, и сказала: «Вы читаете вверх ногами». Он покраснел. А она рассмеялась, и смех был громкий, без всякого кокетства. Эллис.
Потом дождь на её плечах, когда они бежали от автобуса. Крошечная церковь, где пахло воском и чужими духами. Кольцо, которое оказалось велико, и она всю церемонию придерживала его большим пальцем. Первая квартира с протекающим краном. Ночь, когда родилась Кэти: коридор больницы, зелёные стены, часы, которые никак не хотели идти быстрее. Крошечный вес на ладони. Как он тогда боялся её уронить.
И ссоры. Не крупные: тихие, вязкие, из тех, что копятся годами, как известь в трубах. Её усталый голос: «Ты опять на работе, Даг». Его виноватое молчание.
А потом, без приглашения, яблочный запах, и ямочка в уголке рта. «Круто выглядите, Кэп...» И он вдруг понял, что уже не хочет ничего придумывать. Не хочет возвращаться и выжидать месяц. Хочет прийти на кухню в Колорадо, сесть напротив Эллис и сказать ей что-то простое, чего не говорил лет десять.
Он не мог вспомнить, что именно.
Странно, но чем ближе к концу, тем яснее он замечал вещи, на которые раньше не обращал внимания. Дата свадьбы, почему она не приходит? Название города, где стояла эта церковь? Лицо маленькой Кэти на его ладони, оно менялось: то круглое, то узкое, будто складывалось из нескольких разных фотографий. Он попытался удержать одно, но оно ускользнуло.
«Гипоксия», подумал он с усилием. Мозг без кислорода плетёт кружева. Так учили. Так и должно быть.
Только вот зачем он так точно помнил запах яблока?

Глава 7
Станция была уже маленькой. Светящаяся точка среди других точек, и только по ровному, без мерцания свету он различал её.
Земля заполняла собой всю правую сторону мира: огромная, бесшумная, с тонкой голубой каймой атмосферы, которая горела на краю, как свежая царапина. Даг лежал в этом свете, и тело больше не мёрзло. Звон в ушах превратился в ровный тонкий тон, и в нём, как в воде, тонули последние слова центра: «...Даглас... ответьте... Даглас...»
Он попытался ответить. Губы не слушались. Перед глазами плыл узкий туннель, по краям которого шевелилась чернота, и в этом туннеле, как на плёнке, старой и рваной, снова прошли лица. Эллис. Кэти. Ямочка.
Он хотел назвать одно имя. Одно, самое главное, которое стоило произнести вслух в последнюю секунду. Он набрал остаток воздуха, которого хватило бы на один слог.
Имя, которое он произнёс, оказалось не тем, что он собирался. Он уже не успел понять, каким.

Глава 8
В отсеке криоанабиоза мерно гудело…
Ровно, низко, как гудит трансформатор в подвале старого дома. Пахло озоном и антисептиком, а ещё чем-то сладковатым и стерильным, чем пахнет в больничных коридорах ранним утром. Свет был холодный, бело-голубой, без теней.
Динамик под потолком ожил, затрещал, и в тишину вошёл голос оператора, сухой и усталый.
«Центр, говорит станция. Ответственный сотрудник погиб при исполнении служебных обязательств. Причина: разгерметизация скафандра при внекорабельной деятельности. Прошу разрешения вывести из гибернации нового сотрудника».
Пауза. В трубках вентиляции что-то тонко свистнуло. Из динамика донеслись шорохи и приглушённые голоса, а потом другой, более спокойный голос произнёс:
«Разрешаю».
Коридор, в котором работал свет, был длинным. По обе стороны от прохода тянулись капсулы: гладкие, матовые, с узкими смотровыми окошками, за которыми угадывались лица. Их не пересчитывал никто. На каждой сбоку стояла бирка, и на каждой, если приглядеться, была одна и та же фамилия: «Веспер Д.». Отличался только порядковый номер, стёртый, полустёртый, вовсе не читаемый.
Под потолком загорелась жёлтая лампа. Раздался короткий, оглушительный, совершенно бытовой сигнал:
«Пииип».
Одна из капсул щёлкнула замком и приоткрылась. Изнутри вырвалось облачко холодного пара.
Человек сел. Закашлялся. Провёл ладонью по лицу, ощупал небритый подбородок, медленно, будто впервые, посмотрел на свои руки. Потом поднялся, придерживаясь за край капсулы, и прислушался к гудению станции, к насосу, к тихому шипению вентиляции, знакомым до самой последней ноты.
«Сколько суток осталось до конца вахты?» спросил он хрипло, ни к кому не обращаясь.
Динамик ответил не сразу:
«Двадцать четыре месяца, Даглас».
Он кивнул. Взял с крючка на стене комбинезон, натянул его, застегнул молнию до горла и постоял секунду, держась за грудь, где под тканью что-то тихо, необъяснимо ныло, как ноет старый шрам перед дождём. Ему показалось, что он только что хотел вспомнить чьё-то имя.
Потом он оттолкнулся от пола и поплыл по центральному тоннелю, касаясь поручней кончиками пальцев, чтобы проверить то, что автоматика проверяла сама, но что инструкция всё равно требовала подтвердить глазами.

Эпилог
На сорок втором этаже штаб-квартиры «Терра Континуум» по расписанию включился свет: сначала бледно-розовый, потом тёплый, жёлтый, как в кухне летним утром. Кресла в переговорной стояли ровно, как их оставили когда-то, и на каждом лежал тонкий, нетронутый слой серой пыли. Кофемашина в углу давно показывала одну и ту же ошибку. На главном мониторе, над пустым столом, выросла строка отчёта: «Адресат: профессор Масутацу. Образец РК-1, андроид-врач «Рейчел Кросс», завершил полигонные испытания. Испытуемый: Веспер Д., серия 412. Реакция на стимул «Круто выглядите, Кэп» в пределах расчётной. Эмоциональная привязка стабильна. Допущена к серийному производству». Ниже, мелким шрифтом, шёл список рассылки: сорок тысяч адресов, и напротив каждого одна и та же пометка, «не отвечает». Система подождала положенные девяносто секунд, не дождалась подтверждения и утвердила отчёт сама. Потом поставила на конвейер первую партию, чтобы станции на орбите не оставались без врачей, и в окне за её спиной, над городом, где не горело ни одного окна, медленно, как всегда, проплыла синяя, невозможно живая Земля.

Конец…