Куда несётся Украина

 Куда несётся Украина — и где ей дадут жить?

**Александр Аит**

Меня тревожит не только то, куда движется Украина. Меня тревожит, сколько людей она потеряет по дороге — погибшими, уехавшими, разочаровавшимися, переставшими чувствовать себя дома. Политики говорят о будущем страны, но для человека будущее начинается с простого: останется ли у него дом, будет ли жива семья, сможет ли он вернуться.

Слово «разорвут» страшное. Но ещё страшнее привыкнуть к нему, словно у миллионов людей уже нет собственной воли и никакого другого будущего быть не может. Поэтому главный вопрос для меня — какие решения ещё способны остановить разрушение и кто готов отвечать за их человеческую цену.

Я родился в Кременчуге. Украина для меня — место моего рождения, улицы детства, лица родных, память о людях, которых уже не вернуть. И когда я думаю о её судьбе, мне трудно говорить холодным языком геополитики.

На карте можно провести линию одним движением руки. Через человеческую жизнь такую линию проводят годами. Иногда она остаётся навсегда.

Потому я хочу говорить о том, куда ведут людей и что останется от их дома к концу этой дороги.

Будет ли это место, где можно жить, работать, растить детей, говорить без страха и стареть среди своих? Или территория, за будущее которой постоянно торгуются другие?

## Куда движется страна, если человек всё время должен терпеть?

У всякой государственной цели должна быть человеческая мера.

Если человеку обещают светлое будущее, он вправе спросить: когда оно начнётся? Что до этого времени будет с моей семьёй? Кто поможет мне после ранения? На что будет жить моя мать? Где будет работать мой сын?

Такие вопросы нельзя бесконечно отодвигать словами о великой исторической задаче. История существует в жизнях людей. Она проходит через кухню, больничную палату, заводской цех, школьный двор и кладбище.

Меня тревожит политический язык, в котором человек постепенно становится расходным материалом. Сначала от него требуют терпения. Затем — новых лишений. Затем его сомнения объявляют слабостью, а желание мира — чем-то подозрительным.

Но желание жить не является нравственным недостатком.

Человек может любить свою землю и при этом не хотеть погибать. Может переживать за страну и спрашивать, разумны ли решения её руководителей. Может помнить своих погибших и именно поэтому требовать, чтобы список погибших перестал расти.

Власть обязана отвечать на эти вопросы. Одного призыва к стойкости недостаточно.

Стойкость нужна человеку, чтобы пережить беду. Государственная политика должна искать возможность эту беду закончить.

## Разрыв начинается внутри

Когда говорят, что Украину могут разорвать, обычно представляют карту: границы, области, территории, влияние соседних государств.

Но есть другой разрыв, который труднее показать на экране.

Он проходит между уехавшими и оставшимися. Между теми, кто воевал, и теми, кто принимал решения далеко от фронта. Между людьми, которые ещё способны разговаривать, и людьми, для которых всякий несогласный уже стал врагом.

Он проходит внутри семьи, когда родственники перестают звонить друг другу, потому что боятся очередной ссоры. Внутри человека, когда его язык, воспоминания или происхождение требуют постоянных объяснений.

Война усиливает такие разрывы. Но закончить стрельбу и восстановить доверие — две разные задачи.

Дом можно отстроить. Гораздо труднее вернуть ощущение, что тебя в этом доме принимают.

Я считаю, что у человека должно быть право на всю собственную память. На язык, которым с ним говорила мать. На книги, которые он читал. На семейную историю, в которой переплетены разные города, народы и поколения.

Любовь к месту рождения не требует вычёркивать часть самого себя.

Будущее Украины должно учитывать это. Иначе даже после войны люди продолжат жить с внутренним ощущением изгнания.

## Кто станет хозяином послевоенного дома?

После войны обязательно будут говорить о восстановлении. Возникнут проекты, фонды, договоры, обещания инвестиций. Всё это может быть необходимо: разрушенной стране нужны деньги, оборудование, знания и работа.

Но вместе с надеждой на помощь должен возникнуть вопрос об условиях.

Кому будут принадлежать восстановленные предприятия? Кто получит доход от земли и инфраструктуры? Какие обязательства примут на себя будущие поколения? Сможет ли общество увидеть договоры и понять их цену?

Я не считаю любую иностранную помощь обманом. Помощь действительно может спасать людей. Инвестиции могут создавать рабочие места. Однако благодарность за поддержку не должна лишать граждан права спрашивать, что подписывают от их имени.

Особенно в момент, когда страна истощена и её возможности торговаться ограничены.

Меня пугает возможность такого восстановления, при котором здания станут новыми, а зависимость — ещё глубже. На фасадах появятся красивые вывески, но решения о жизни города будут приниматься далеко за его пределами.

Это опасение, а не утверждение, будто все договоры уже заключены и исход известен. Именно поэтому об этом нужно говорить заранее.

Разграбление не всегда похоже на грузовик, вывозящий чужое имущество. Оно может происходить через непрозрачную приватизацию, коррупцию, передачу выгодных активов узкому кругу людей, обязательства, смысл которых гражданам никто не объяснил.

И виновниками могут оказаться как внешние игроки, так и собственные чиновники и предприниматели.

Для обычного человека результат будет одинаков: он останется жить на своей земле, но всё меньше сможет решать, как на ней жить.

## Союзник тоже имеет интересы

В международной политике сочувствие соседствует с расчётом. Государство может помогать другой стране и одновременно преследовать собственные цели.

Это касается всех — западных стран, России, любого другого участника.

Поэтому я не хочу строить рассуждение на сказке о бескорыстии одних и врождённой порочности других. Гораздо полезнее спросить: какие интересы совместимы с жизнью людей Украины? Какие отношения способны дать ей устойчивое будущее? Где есть возможность договориться надолго, а где зависимость будет требовать всё новых уступок?

Во время войны особенно трудно задавать такие вопросы. В обществе накапливаются боль, гнев, чувство долга перед погибшими. Любая попытка пересмотреть направление может восприниматься как отказ от пережитого.

Но погибшим уже нельзя вернуть жизнь. Решения принимаются ради живых.

Память о погибших требует серьёзности. Она не освобождает политиков от обязанности объяснять, какой результат они считают достижимым и какой ценой собираются к нему идти.

Обещание без понятного выхода способно превратиться в дорогу, на которой каждый новый год оправдывают потерями предыдущего.

Так продолжать нельзя.

## Россия для меня — часть ответа

Моя позиция определённая: я связываю возможность устойчивой нормальной жизни Украины с возвращением к России.

Я понимаю, что эти слова вызовут спор. Для кого-то Россия — близость языка, культуры и семейной памяти. Для другого — страна, с которой связаны тяжёлые личные потери. Это различие нельзя устранить одним лозунгом.

И всё же я считаю, что будущее следует обсуждать с учётом глубокой связи людей, а также необходимости жить рядом после завершения войны.

Россия и Украина не исчезнут с географической карты. Люди, чьи семьи и судьбы соединяют обе страны, тоже не исчезнут. Можно надолго разрушить отношения, но соседство останется. Значит, рано или поздно придётся решать, каким оно будет.

Я предпочитаю видеть в нём возможность общего будущего.

Для меня возвращение к России означает восстановление принадлежности к общему культурному и человеческому пространству, выход из постоянного противостояния, возможность заново строить хозяйственные связи и семейную жизнь.

Политическая форма такого будущего — отдельный и тяжёлый вопрос. Её нельзя честно обсуждать, обходя волю людей, их безопасность, права и пережитое.

Но направление своего убеждения я скрывать не хочу: я вижу выход в сближении с Россией, а не в бесконечном закреплении вражды с ней.

## Что значит «нормально жить»?

Эти слова кажутся простыми, пока за ними не приходится стоять годами ожидания.

Нормально жить — значит ложиться спать без страха за близких. Иметь работу, которая позволяет содержать семью. Получать лечение. Знать, что старость не станет наказанием.

Это возможность вернуться в родной город и найти там место для себя. Возможность говорить на своём языке, не оправдываясь за каждое слово. Возможность воспитывать ребёнка, не передавая ему ненависть как семейное наследство.

Нормальная жизнь требует работающих учреждений, понятных законов, защиты от произвола. Она требует, чтобы власть отвечала за свои обещания, а помощь доходила до тех, кому предназначена.

Поэтому само по себе изменение политического направления ещё ничего не гарантирует.

Я не верю, что достаточно объявить возвращение к России — и сразу исчезнут коррупция, бедность, разрушения и недоверие. Для этого потребуется огромная работа. Нужны будут средства, честное управление, восстановление городов, помощь пострадавшим, возможность для людей заново устроить жизнь.

Если человек возвращается в общий дом, в этом доме для него должно быть место.

Его нельзя встречать только требованиями забыть пережитое и немедленно почувствовать то, что от него ожидают. Доверие появляется из поступков: когда восстановлена больница, выплачена зарплата, защищено право, выполнено обещание.

Именно так я понимаю будущее с Россией. Его смысл должен быть виден в повседневной жизни людей.

## Что будет, если продолжать прежнюю дорогу?

Я опасаюсь дальнейшего истощения Украины.

Когда общество долго живёт в чрезвычайных условиях, у людей становится меньше сил контролировать власть. Когда граждане уезжают, сокращается возможность восстановить страну их трудом. Когда будущее зависит от внешнего финансирования, возрастает значение условий, на которых оно предоставляется.

Из этого не следует, что разграбление неизбежно. Но возникает почва, на которой оно становится возможным.

И здесь меня тревожит вопрос времени.

Сколько ещё страна может терять людей и откладывать разговор о конечной цели? До какого момента можно рассчитывать, что уехавшие вернутся? Кто будет поднимать города, если целое поколение успеет укорениться в других странах?

Возвращение людей нельзя обеспечить призывом к патриотизму. Им нужно предложить жизнь, в которой есть безопасность, работа, уважение и перспектива.

Страна сохраняется через желание человека связать с ней своё завтра.

Если этого желания не остаётся, на карте ещё долго может существовать государство, а его человеческая основа будет постепенно уходить.

И тогда действительно появится опасность, что то, что осталось, начнут делить сильные и влиятельные — каждый в собственную пользу.

## Мой вывод

Я не хочу будущего, в котором Украина существует только как предмет переговоров, источник ресурсов или вечная линия противостояния.

Я хочу, чтобы люди могли жить.

Моя позиция состоит в том, что **только через возвращение к России, восстановление общего пространства и прекращение вражды я вижу для Украины путь к устойчивой нормальной жизни**. Это моё политическое убеждение. Я не выдаю его за доказанный закон истории и понимаю, что оно требует ответа на трудные вопросы — о воле людей, безопасности, правах и ответственности власти.

Но я убеждён: бесконечное движение по дороге истощения не может быть спасением.

Если направление не изменится, я опасаюсь, что Украину будут разграблять дальше — пользуясь её слабостью, долгами, внутренними разрывами и усталостью людей. До той черты, за которой восстановление дома станет ещё тяжелее, чем прекращение войны.

Для меня возвращение к России имеет смысл лишь тогда, когда вместе с ним возвращается человеческая жизнь: работа, семья, достоинство, уверенность в завтрашнем дне.

Я родился в Кременчуге. И, думая об Украине, хочу однажды говорить о том, как туда возвращаются люди, открываются школы, восстанавливаются дома и семьи снова садятся за один стол.

Вот к такому берегу, по моему убеждению, ей и нужно идти.