Котам можно всё. Глава пятьдесят первая

ГЛАВА 51. СЕЙМУР!

Первая суббота декабря ознаменовалась мощным проливным дождем. Погода не шептала, она, как говорится, орала в мегафон не своим голосом – остервенело, яростно и громогласно, чтобы никто не смел питать на ее счет иллюзий. Все поскорее разбегались по домам и даже не думали соваться за порог, иначе быть беде. Это было ясно даже без прогнозов.

Заливало весь город знатно. Будто разверзлись небеса, и в прореху устремилось все то, что месяцами копилось в неприкосновенном резервуаре, подведомственном какой-нибудь небесной канцелярии.

Куда там мелким дождичкам по четвергам, скромно прибивающим пыль нынешней осенью, или летним слепым дождишкам, испаряющимся до того, как жалким капелькам удавалось коснуться горячего асфальта… Сегодня был дождь – всем дождям дождь.

По дорогам неслись немыслимые потоки воды с пеной и водоворотами, смывая все на своем пути: кучи листвы, палки, мусор, не убранный дворниками, прохожих, решившихся перейти вброд проспект по утонувшей зебре. Не спасали ни сапоги, ни зонтики. Мокрыми были все и вся.

Дерзкие волны, расходящиеся от проезжающих машин, захлестывали автобусные остановки, окатывая с ног до головы прячущихся там от разгула стихии людей, срывали номерные знаки с автомобилей и уносили прочь, туда, где бурлило дикое течение, необузданное, словно мустанг, вырвавшийся на свободу.

Планы на сегодняшний день у меня были не менее дерзкими. И, хотелось бы надеяться, что мерзкая погода не в силах им помешать.

Пусть гремит раскатисто гром, будто иерихонская труба, сыпя голословные угрозы и неприятно щекоча нервы, пусть змеятся разряды молний, раскалывая пополам хмурое, нахохлившееся, точно мокрый воробей, небо, я все равно сделаю то, что запланировала, чего бы мне это ни стоило.

Правда, мне хватило нескольких минут у окна, чтобы моя решимость основательно сдулась, и идея выйти на улицу уже не казалась столь безобидной затеей.

Вид из окна отнюдь не внушал оптимизма. Мутная пелена висела в воздухе от мрачных небес до самой земли, не давая разглядеть сквозь эту завесу «блю рея» ничего путного. Сплошная серость, как на старых черно-белых снимках, снятых на зернистую пленку через расфокусированный объектив.

Ливень начался еще ночью, грохотал по отливам, бил по стеклу, как будто хотел, чтобы его пустили в дом погреться. Батареи шпарили, точно не в себя. Открывать створку окна даже на проветривание я не рискнула, косые струи били наотмашь, не хватало еще залить подоконник и пол, и, соответственно, Никиту, поэтому мне не оставалось ничего другого, кроме как просто прикрыть радиатор старым пальто, чтобы уменьшить жар, и спать полураскрытой, спихнув одеяло в самые ноги.

 – Чертовы коммунальщики, – ворчал кот, не зная, куда пристроить свою жаркую шубу. – Они всегда кочегарят отопление, когда на улице теплынь, зато, как ударят морозы, – батареи едва теплые. Нет, чтобы наоборот. Изверги натуральные, только и думают, как сорвать лишние деньги с несчастного кота. Сталина на них нет. – Это он от соседей подцепил последнюю фразочку и вставлял ее вполне к месту, когда речь шла о работниках коммунального хозяйства.

Ночь тянулась медленно, вспыхивая молниями и погромыхивая время от времени, точно бесконечный пассажирский состав в отблесках огней, грохочущий на стыках. Я одно просыпалась, то натягивала на себя одеяло, то снова сбрасывала его. Утро наступать не хотело, решив забить на это дело и пофилонить до полного прояснения погодной ситуации.

Вчера мы засиделись допоздна, старательно раскладывая по пунктам наши дальнейшие действия. План Никиты был хорош, только мой слишком умный сосед был не в курсе, что в квартирке Абухова мы уже побывали, мало того, вынесли оттуда ноутбук и порядком порылись в нем. Поставить Громова об этом в известность? Орать будет, почему сразу не сказала. Не хочется лишний раз нарываться. Хватило его вчерашних воплей. Как он с Сеймуром выяснял, кто в доме хозяин. Да и мысли о собаке, съеденной в ходе его прошлых весьма темных дел, тоже не оставляли меня в покое, заставляя мучиться сомнениями: говорить про ноутбук, или нет.

 «Может быть и скажу, но попозже. – Решила я, взвесив все «за» и «против». – Пусть, по крайней мере, слегка остынет после пикировки с моим котом».

Кот валялся на постели плюшевой игрушкой, как всегда разбросав в разные стороны лапы и самую любимую пушистую часть, и делал вид, будто звонок будильника его не касается. А музычка, вырывающаяся из динамика ¬– это что-то вроде колыбельной, а значит можно продолжать праздновать лентяя, поглядывая по сторонам сквозь щелки чуть приоткрытых глаз, и притворяться особой королевских кровей, которой положено подавать завтрак в постель.  И никак иначе. Дик и тот сидел на подоконнике, задрав заднюю лапу выше головы, и старательно нализывался. Его грациозный серый силуэт четко выделялся на фоне дождя.

– Сеймур. – Окликнула я своего соню. – Вставай, мой кот, нас ждут великие дела.

– Без меня, пожалуйста, без меня-у, – муркнул пушистый-распушистый, небрежно отмахнувшись хвостом. – Я сегодня пас.

– Кого ты пас? – Решила я немного сбить с него спесь.

– Овечек. А-а-у. – Зевнул кот. – Ты уже спала, а я считал овечек, чтобы заснуть. Все кругом цвыркало, как будто на небе сварщик работал. Заснуть не получилось, овец считать – тоже. Я сбился со счета и взялся их немного попасти. Почти до утра пас. А тут ты со своим мобильником-будильником. Всех овечек распугала.

– Ну, если ты не хочешь вставать, может и от завтрака ты тоже воздержишься? – Вкрадчиво поинтересовалась я. – Думаю, Диккенс Лапин от дополнительной порции не откажется.

– Не откажусь. – Подтвердил Дик, закончив свои занятия йогой, замаскированные под умывание.

– Переедание вредно для здоровья. – Тут же заявил Сеймур – Дик – боевой кот, ему важно держать форму.

– А тебе – не важно?

– А мне нужно прокачивать не мускулы, а мозги. – Заявил мой Распуш. – Мозгам пищи много требуется. Мне без завтрака – никак.

– По-моему, ты только хвост свой прокачиваешь. Хвоста у тебя больше, чем мозга. – Справедливо заметила я, разглядывая его покачивающуюся в такт словам щетку.

– Хвост нужен в качестве противовеса. – Пояснил Сеймур, состроив умную мордочку. – Чтобы голова от тяжести вперед не заваливалась. Чем больше мозга, тем крупнее должен быть хвост. Мелким жидким хвостом много не набалансируешь. Это закон физики. А коты законы уважают. Поэтому давай сюда завтрак. Будем хвост утяжелять.

– Боюсь, Сеймур, у тебя не та часть утяжеляется. – Усмехнулась я. – У тебя вся тяжесть почему-то в пузе откладывается, а потом в лотке. До хвоста там мало, что доходит. А пузо уже за малым по полу не волочится.

– Да ладно, – недоверчиво осмотрел кот собственный хвост, потом перевел взгляд на светленькое брюшко, лизнул завитую колечками шерстку. И остался вполне доволен. – Я не толстый. – Заявил он гордо. – Я пушистый-распушистый. И это не пузо мое по полу волочится, а королевская мантия. Ты просто пушистости моей завидуешь и хвосту. Свою шерстку курчавую стрижешь. Думаешь, не знаю почему? Ты стрижешься, чтобы новая шерсть погуще росла. Щетка моя пушная покоя не дает. Вот и себе мечтаешь хвост попушистее на голове отрастить.

– С такой стороны я еще стрижку не рассматривала. – Пришлось признать мне, состроив совершенно серьезный вид.


Как ни хотелось Сеймуру оттянуть неизбежный подъем с постели, вставать все равно пришлось. Нечего расслабляться. Как бы ни свирепствовала за окном стихия, дела сами себя не сделают. Абухов сам собой не найдется. «Хотя, – задумалась я, – почему бы и нет?» Бывала уже похожая ситуация, когда Илья учился в московском ВУЗе. Он сдал экзамены, но дальше учиться не стал. Потом перевелся, но снова пропал, не приступив к занятиям. Может это привычное для Абухова поведение: время от времени исчезать, сталкиваясь с проблемами? Ладно, он не стал сдавать последний экзамен, бросил собственный ноутбук, девушку, машину, квартиру… Но бросить все и при этом не узнать ничего о судьбе своего пропавшего друга? Насколько я знаю нашего старосту – это не в его стиле.  Он серьезен донельзя и молчалив. Предпочитает помалкивать и слушать, пока балаболка-Темников ездит всем по ушам. Может он умело парил нам мозги, строя из себя того, кем вовсе не являлся? А молчал, чтобы ненароком себя не выдать? Не зря же он поменял паспортные данные? Хотел начать новую жизнь? Что мешает ему снова так поступить? Менять имя каждый год, оставаясь вечным студентом? По мнению Темникова Илья поменял данные, чтобы вести свою игру, подобраться незаметно к биологическому папаше и отомстить. Но как именно он собирался мстить? Обчистить несчастного как липку? Дискредитировать в глазах его нынешней семьи? Заставить детей краснеть перед всем миром за своего папашу? Или просто подставить в глазах закона, чтобы тот глубоко и надолго сел с полным осознанием того, за что ему все это прилетело. Варианты кардинальных действий в отношении папаши я не рассматривала, потому как не считала, что наш староста способен кого-нибудь прикончить. Даже того же Ошметкина на видео из ноута он большей частью пугал, чем бил. Хотя следовало приложить того посильнее.

Так и не ответив ни на один из интересующих меня вопросов, я занялась завтраком. Количества продуктов в холодильнике для приготовления чего-нибудь основательного явно не хватало. Невзирая на то, что Ольга с Андрюшенькой притащили целую кучу салатов, искусственных шашлыков и люля-кебабов, а я заказывала пиццу и готовила пирог, все это было как-то довольно быстренько съедено. Пришлось даже вечером, когда пришел сосед в компании Сашки, выставить на стол двухдневный соус и нарезать упаковку сыра и колбасы, купленные впрок по скидке. Из сладкого сожрался зефир в шоколаде, который я не могла доесть целую неделю, и какие-то слегка подтаявшие конфетки с орешками, случайно завалявшиеся еще с лета.

 «Еще одно нашествие гостей мой холодильник явно не выдержит». – Пришлось признать мне после беглой инвентаризации. Потому что на пустынных стеклянных полочках оставался только кошачий корм, да парочка чудом уцелевших яиц.

– Могу поделиться хрустящими рыбными шариками. – Предложил Сеймур, крутившийся под ногами в ожидании завтрака. – Или тебе больше по вкусу кошачьи галеты?

– Ни то, ни другое, – поморщилась я, пребывая в тягостных раздумьях. – Поджарю гренки и сделаю омлет. С ананасами. – Углядела я непочатую жестяную банку с ананасными колечками на этикетке, скрывающуюся на самом верху навесного шкафчика, куда по обыкновению запихивалось все, что попадалось под руку во время генеральной зачистки перед инспекционным приездом родителей. И где болтался рулончик фольги для запекания, лежала, покрываясь слоем пыли, деревянная скалка и торчала старая сковородка, избежавшая помойки лишь потому, что на ней очень удобно было обжаривать гречку. Дружную компанию всем этим забытым предметам и составляла задвинутая в самый дальний угол банка, с немым укором взиравшая сейчас на меня.

– С ананасами. Фр-р. – Пренебрежительно фыркнул кот, проследив за моим взглядом. – А ты сроки годности посмотрела? Я эту баночку помню столько, сколько себя. Только тогда она мне казалась чуть побольше. Усыхает, видать, от возраста. Пойду посмотрю, а то там шрифт чересчур мелкий. Вдруг эту мерзость нельзя вовнутрь употреблять. – Пробормотал Сеймур и как-то слишком резво прямо с пола сиганул на разделочный столик, примерился, присел на задние лапы, покрутил своей пушистой пятой точкой из стороны в сторону, и еще до того, как я успела что-либо понять и предостерегающе заорать, сжался, точно пружина, и, включив первую космическую, взлетел в воздух.

Дальнейшие события происходили настолько стремительно, что я даже не осознала, в какой последовательности все свершилось. Помню только, что жутко заорала, но не услышала собственного крика, потому как он потонул в невообразимом грохоте, который наверное потряс всю нашу многоэтажку от первого до последнего этажа. Я примерно догадывалась, что именно упало, но не видела, как оно это делало, потому что в страхе закрыла глаза за секунду до случившегося, а когда открыла, все уже было кончено.

Конечно я предполагала, чем может грозить прыжок Сеймура на навесной двустворчатый шкафчик над мойкой, куда складывалась вымытая посуда, хотела остановить кота, объяснив, что его шестикилограммовая тушка – не тот вес, который может без последствий приземлиться сверху. Что последний раз на моей памяти Сеймур бывал там еще котенком, и то крепления угрожающе трещали, а шкафчик раскачивался под непослушными кошачьими лапками. Я напомнила бы коту, что строго-настрого запретила ему туда забираться еще в четырехмесячном возрасте, и запрет мой не имеет срока давности. Я сказала бы ему, что спущу с него его пушистую шкуру, если он только заикнется о том, чтобы лезть к моей посуде. Но к сожалению ничего из вышеупомянутого сделать не успела и вот сейчас имела то, что имела. Разломанный в хлам разделочный столик с расколотой столешницей, провалившейся вовнутрь английской буквой «V», вывалившиеся из его чрева кастрюли со сковородками, рассыпанные по полу вилки, ложки, поварешки, до сего момента мирно пребывавшие в специальном металлическом стаканчике. Сверху приземлился почти целый навесной шкафчик. Правда с выбитыми дверцами, но не до конца. Одна из них держалась на единственной целой петле. Зато все содержимое… Все мои столовые, десертные и мелкие тарелочки были, что называется, в труху. Вернее в осколки. Несмотря на их заявленный противоударный статус, как у посуды, пригодной для использования в посудомоечных машинах. От чашек тоже остались одни ни на что не годные черепки. Даже от моей любимой чашки с котиком.

Сам котик – не нарисованный, а настоящий, явно пребывал в шоковом состоянии, испуганно таращился из мойки, в которую каким-то чудом не попало ни единого осколка не то, что чего-то более существенного. И это радовало. Недаром говорят, что коты имеют девять жизней… Если бы они еще имели мозги… Впрочем, отсутствие мозгов с лихвой компенсировал хвост, в данный конкретный момент стыдливо поджатый, но разбросавший свою пушную пушистость по всей мойке, точно темно-серый веер, развернувшийся на блестящей сталью поверхности.

Вторым не пострадавшим предметом оказалась та самая старая сковорода, спланировавшая сверху прямо на плиту и аккуратно приземлившаяся строго на конфорку. Вот с этой гадостью, давно потерявшей антипригарное покрытие совершенно ничего не случилось. Она даже ручку свою оплавленную развернула по всем правилам техники безопасности так, чтобы случайно не задеть и не перевернуть.

Все это мой цепкий взгляд охватил буквально за несколько секунд, прошедших с момента катаклизма. Время будто подчинялось другим, известным только ему законам. Мысли проносились в голове со скоростью скорого поезда, вагоны и окна которого сливались в одну сплошную полосу, громыхающую по извилинам, точно по рельсам. В ушах шумело, больно сдавило виски. А потом кто-то шибко заботливый дернул в поезде стоп-кран и время замедлилось. Я поняла это по разом забухавшему сердцу. Оно колотилось как не в себя, разгоняя кровь, а потом застучало, как колеса по стыкам, притормаживая и переходя к обычному ритму.

Придя в себя, я первым делом бросилась к коту, чтобы убедиться в целостности кошачьих косточек. Одно дело визуально целый и невредимый кот, совсем другое убедиться на деле, что под толстой мохнатой шкурой тоже все в порядке. На первый взгляд с ним все было хорошо. Да и сам он подтвердил, что все в порядке.

В кухне же царил полный разгром, будто к нам заглянул слон прямиком из посудной лавки. Электрический свет почему-то стал каким-то нестерпимо ярким, до боли резал глаза, заставляя отводить их от лампы под цветным абажуром, висевшей под потолком. Все вокруг в свете этой лампы выглядело каким-то чересчур четким и контрастным. В ушах до сих пор звучал скрип тормозящего состава и звон разбивающейся посуды, переходящий в высшей степени странный звук, похожий на свист. Такой звон бывает иногда в ушах, но от этого нельзя было избавиться.

В воздухе висела пыльная пелена. Мельчайшие частицы просто зависли в неподвижности, будто в стоп-кадре, делая все вокруг похожим на зернистый снимок. Немыслимый и нереальный. В ужасе я переводила взгляд с одной испорченной вещи на другую, выискивая что-нибудь целое в этой груде наваленного мусора, еще недавно бывшего моей кухонной утварью, и не знала, за что хвататься, что спасать. Поэтому застыла посреди этого кошмара на единственном нетронутом пятачке. Потеряла способность двигаться и трезво мыслить. Может я еще сплю? Как так-то?

Какая-то часть меня понимала: кот жив и здоров, а насчет всего остального – пить «боржоми» поздно. Шкафчик – советского еще качества, которому лет поболе, чем мне, отвалился вместе с изрядным куском стены. Уже ничего нельзя изменить или исправить. Осколки не склеить заново. Все уже случилось. Как ни горько это осознавать, отмотать назад время и подстелить спасительную соломку не получится. Можно только минимизировать ущерб. Собрать хотя бы ложки-вилки. Не думаю, что кастрюлями с отбитой эмалью, раскатившимися по кухне, можно пользоваться.

 Я смотрела вокруг, не веря собственным глазам, и страстно хотела разрыдаться от бессилия.

Стол явно не подлежал ремонту. Казавшаяся такой прочной столешница, которую я сама выбирала в магазине, была, что называется, всмятку, боковые части держались лишь за счет вплотную притертой: справа – плиты, а слева – мойки. Передняя же часть с дверцами и выдвижными ящиками лежала навалом, щедро засыпанная разбитой посудой. Мелкие осколки, разлетевшиеся по всему полу, перевернутые табуретки… Это все, за что цеплялся мой взгляд. Впрочем нет, не все. Еще был Сеймур, все еще остававшийся в мойке, – к счастью целый и невредимый. Но, сдается мне, это ненадолго.

– Сеймур! – Заорала я, вложив в собственный голос всю злость и досаду. На кота, всюду сующего свой любопытный нос, на Никиту, колотившего сейчас в мою дверь, на однокурсников, исчезающих и появляющихся в совсем не подходящее время, на умников из фармкомпании, играющих в бога, на подлого Ошметкина, замешанного в темных делишках, на Володуха, лишившего меня стипендии на целых полгода, на неизвестного отца Абухова, посеевшего ветер, не ожидая, что придется пожинать бурю, и на собственного деда, так топорно прибившего навесной шкаф, что сейчас вместо креплений в стене зияли две огромные дыры. – Сеймур! – Заорала я, мысленно выкручивая собственную громкость на предельные децибеллы. – Сколько раз тебе говорить, не лезь на полки!

– Там срок годности еще до февраля. – Как ни в чем не бывало, проинформировал меня кот, кивая на покореженную банку посреди всего этого бедлама. – В принципе можешь делать омлет с ананасами. Уп-с. – Его взгляд скользнул мне под ноги. – Яйца-то ты зачем раздавила?

Только тут я заметила, что сжимаю в руках только скорлупки, а все содержимое…

– Сеймур! – Снова заорала я, просто потому что внезапно забыла все остальные слова. И почему-то заплакала.

– Может ты все-таки передумаешь насчет рыбных шариков? – Сочувственно спросил мой пушистый-распушистый, прогуливаясь по краю мойки, чудом уцелевшей после кухонного катаклизма. Пушной хвост пистолетом тоже ходил ходуном, помогая балансировать, чтобы скопившиеся в ушастой голове мозги не перевешивали через бортик.