Алая заря. Часть первая

Часть первая. Кавалер холеры.
1.
Пчела влетела в здание Николаевского вокзала, проделав долгий путь из Митрополичьего сада Лавры. Попутный ветер нес ее на северо-восток, но ей не захотелось свернуть ни на табачную фабрику на берегу Невы, ни на механический завод Сен-Галли, где также ничем приятным не пахло. Часы на башне с гражданским триколором показывали первый час дня, когда она приметила то, на что ей захотелось присесть. Цветов и деревьев внутри вокзала не было, но ей понравились пушистые усы седого господина в черном сюртуке, солидным брюшком похожего на шмеля. Отмахнувшись лайковой перчаткой, на усы он, конечно же, пчелу не допустил, но она облюбовала крупный красный цветок с четырьмя лепестками на его белой нарукавной повязке.
Он читал бумаги, держа их в правой руке, время от времени недовольно поглядывая на золотые часы, зажатые в левой. «Феликс Эрнестович Фонарин, 1882 года рождения, выпущен в должности лекаря 1 июля 1905 года из медицинского факультета Санкт-Петербургского университета. В сем учебном заведении в звании студента восстановлен на последнем курсе, с 3 по 5 курс — в Виленском университете ввиду политической неблагонадежности».
- Ну да, при новом министре просвещения вернули назад, - подумал он. - И вообще, эта ограниченная благонадежность — все ерунда, лишь бы дельный врач был...
Тучный человек отдувался и обмахивался бумагами, страдая в узком сюртуке от августовской жары. Белый галстук давил ему на шею, но что поделаешь — начальник санитарного поезда в день отбытия должен выглядеть комильфо. Фонарин опаздывал, но настроение портилось даже не от этого: в его санитарном отряде был недобор персонала, и вообще много чего не хватало. С таким недоделанным подразделением с холерой особо не повоюешь! А вот, похоже, и тот, кого он дожидался: его нетрудно было опознать по быстрой походке и несущем чемоданы слуге, про которого тоже было сказано в сопроводительной записке: «1872 года рождения, поступает в качестве санитара».
- Хорошего человека ждут 15 минут, а вы уже на 20 опаздываете! - раздался громкий голос.
- Прошу прощения за опоздание. Вокруг вокзала везде казачьи разъезды, долго проверяли документы. Моя фамилия — Фонарин. С кем имею честь?
- Старший врач санитарного поезда Мишин Павел Антонович! - протянул он руку. Сдвинутые брови разгладились и начальник широко улыбнулся.
Молодой врач был в бежевом костюме с красной гвоздикой в петлице, его слуга — на голову выше и с такими же светло-серыми глазами, как и его костюм. Фонарин оказался ;кареглазым шатеном среднего роста, со смуглым лицом, был острижен коротко, с бородкой и усами как у почившего в прошлом году доктора Чехова. Он был красив какой-то южной красотой. Мишин махнул рукой машинисту, и паровоз дал длинный гудок, выпуская пар с обеих сторон от тендера. Пчелу это заставило подняться и пересесть на свежую гвоздику.
- Поднимайтесь в вагон, Феликс Эрнестович, - Павел Антонович покосился в бумаги, чтобы не ошибиться в трудном имени-отчестве.
Поглядев на строгую черно-белую одежду своего нового начальника, Феликс слегка сконфузился за свою щегольскую гвоздику (было ему все-таки всего двадцать три года), но быстро успокоился: в эти революционные дни без чего-то красного он обойтись не мог. Он ответил:
- Очень рад знакомству! Со мной Ваш новый санитар, его фамилия Живис, - и высокий блондин мощного телосложения молча поклонился.
Пока Фонарин поднимался в поезд, начальник продолжал его рассматривать. Седины на висках еще не было, но уже не было и мальчишеского румянца. Этот молодой человек ему скорее нравился: своим крепким рукопожатием, а главное - отсутствием томности и пресыщенности. «Хорошо, что аристократа не прислали», - подумал он про себя.
Дверь, закрываясь за последними пассажирами, как-то нехорошо скрипнула, заставив Павла Антоновича поморщиться.
- Надеюсь, господин Фонарин, Вы не воспримите этот звук как дурную примету. Путешествие-то у нас впереди непростое...
- Должен Вам доложить, что я в приметы не верю!
- Вы материалист?
- Нет, не поэтому. Я считаю, что тот, кто верит в приметы, не верит в Бога.
- Интересно, это как?
- Ну, как: тогда получается, что и Бог должен подчиниться данной примете.
«А молодой человек-то, кажется, с принципами...» - подумал Мишин про себя, а вслух спросил:
- А Вы не от константинопольских фанариотов родословную вести изволите? А то уж больно на грека похожи.
Феликс в ответ улыбнулся:
- Да, кто только во мне своего не признавал: и греки, и армяне. Да, по Фанару литераторы наши прошлись как следует — и Достоевский, и граф Толстой. Грузинская княжна в родословной имеется, а к стамбульским грекам отношения не имею. Равно как и к евреям Фонаревым из витебской губернии, хотя к антисемитам себя не отношу, - и он опять улыбнулся.- А Вы, Павел Антонович, потомственный житель Санкт-Петербурга?
- О, да!
- А фамилию врача Александра Сергеевича Пушкина помните?
- Фон Арендт, по-моему…
- Да-да, Николай Федорович. Так вот, у нас с ним общий прусский предок — Эккерхард фон Арендт. Его род идет из Ревеля, а мой — из Вильны, но фамилия со временем слегка обрусела.
- А слуга Ваш — литовец?
- Так точно, зовут Дарюс. Санитаром раньше не служил, но я уверен, что он не подведет.
- Тогда будьте любезны туда, - старший врач указал Живису направление в санитарский вагон. Когда он удалился, Феликс сказал:
- Зовет он себя Дживис, знаете ли, на английский манер. А кто у санитаров непосредственный руководитель?
Негромко прожужжав, пчела пересела с цветка в петлице на правую кисть руки Фонарина. Ничуть не удивившись, он дал ей доползти до указательного пальца, как будто это была божья коровка, и высунул руку в окно. Пчелка полетела в поля, а поезд, покинув столицу, набрал уже приличную скорость. Усмехнувшись в пушистые усы, Павел Антонович захлопнул окно.
- Санитарами командует наша единственная в поезде сестра милосердия — Дарья Семеновна.
- Единственная? Как бы не стала отвлекать весь мужской персонал…
- Какой Вы, Феликс, однако, серьезный! Позволите, голубчик, Вас так величать? Я ведь Вам в отцы гожусь.
- Сделайте милость, Павел Антонович.
- Так вот, госпожа Боголепова стала сестрой милосердия еще на Крымской войне, и сейчас ей около семидесяти. Так что за нашу нравственность не беспокойтесь! - раскатисто рассмеялся начальник.
- Хорошо, хорошо… - потупил смеющиеся глаза слегка смущенный Фонарин. - А кто еще едет в поезде?
- Во-первых, мой заместитель — Аполлон Григорьевич… А вот и он, легок на помине!
Внешне заместитель был полной противоположностью господина Мишина. «Толстый и тонкий» - подумал Феликс.
- Доктор медицины младший врач Порфирьев! - тонким голосом отрекомендовался высокий и худой мужчина с усиками толщиной в ниточку, глубоко посаженные глаза которого прятались за пенсне. Одет он был в белый летний мундир министерства внутренних дел, на погонах — золотой императорский вензель и маленький красный крест. Протянутую руку Фонарина он пожал кончиками пальцев, Феликс поморщился и назвал себя.
- Феликсу Эрастовичу мундир не понравился? У молодежи теперь так принято-с! - он блеснул стеклами пенсне, поворачиваясь к Павлу Антоновичу. Непонятно, почему он так назвал Фонарина, ибо был ненамного старше.
- Эрнестовичу! - поправил его Феликс. - После Кровавого воскресенья — да, трудно переношу.
- Ну-ка, оставить! - повысил на Фонарина голос начальник поезда. - Вы в качестве зауряд-врача на царской службе находитесь и жалование получаете. Вот и извольте вести себя прилично! По крайней мере, во вверенном мне санитарном отряде.
Нужно отдать старшему врачу должное: он мог так отчитать подчиненного, чтобы при этом ничем лично не обидеть.
- Слушаюсь, господин старший врач! Допускаю, что для совместной работы любить друг друга не обязательно.
Порфирьев промолчал, но по лицу было видно, что он таких допущений не делает. Потом он продолжил:
- А вы к нам откуда прибыли — с последнего курса медицинского факультета? - проговорил он, поглядывая поверх пенсне.
- Никак нет. Получил диплом лекаря и был прикреплен к врачебно-полицейскому комитету.
- Ну и как Вам желтобилетницы? - тонкогубый рот Порфирьева растянулся до ушей.
- Поработать там толком не успел. По случаю эпидемии холеры получил назначение в сей санитарный поезд.
- Ну все, господа, хватит! Послужим вместе обществу и государю, - примирительно возлагая; ; на Аполлона Григорьевича и Феликса руки, успокоил их Павел Антонович. - Прошу отобедать, чем Бог послал, а потом уж о делах поговорим…
Еду подал повар Василий при помощи Дарьи Семеновны, и обед был недурен. Фонарин смог рассмотреть госпожу Боголепову поближе: она показалась ему старой девой в железных очках, с чопорно поджатыми сморщенными губами. Его старшие товарищи,  поднявшиеся рано, отправились в свои купе на послеобеденный сон, и Феликс остался один. За окном вагона проплывали равнинные пейзажи, пересеченные реками, и он поневоле залюбовался родными просторами — давненько он не выбирался за город.
Возобновившийся вечером разговор врачей опять быстро скатился к политике, что было немудрено — какой год на дворе! Оказалось, что старший врач желал быть членом новообразованной партии конституционных демократов. Фонарин же, напротив, сожалел, что нынче упраздняется «Союз освобождения», в который он вступил год назад. Оказалось, что это было в частной квартире на Лопухинской улице Васильевского острова, по соседству с Институтом экспериментальной медицины, где под началом профессора Доброславина имели честь служить оба врача, занимающих старшие должности.
- А я — убежденный монархист, - задрав вверх подбородок, произнес Порфирьев, и в его пенсне блеснули керосиновые лампы, подвешенные под потолком. - И никакие мятежи нашего времени меня поколебать не могут. Более того, я уверен, что уже до конца сего года верноподданные Его Величества образуют свою партию подавляющего большинства-с!
- Кстати, о волнениях. Известно ли вам, господа, каков план у Главного военного инспектора относительного нашего санитарного поезда?
- Ну откуда, Павел Антонович…
- В связи с волнениями; ;на главной базе Черноморского флота, возможна его передислокация из Севастополя в порт Новороссийск. Поэтому маршрут нашего санитарного отряда пролегает через центральную Россию на юг, с целью предотвратить в вышепоименованном городе вспышку холеры.
- А знаете ли Вы, господин социалист, - обратился Аполлон Григорьевич к Фонарину, - как обошлись мятежники на броненосце «Князь Потемкин-Таврический» не только со священником, но и с врачом?
- Ну, дыма без огня не бывает…
- Да уж, огонь там разгорается, да еще какой! - сказал доктор Мишин.
- Что Вы имеете в виду?
- А то, что слишком давили на матросов! Но я согласен с Павлом Антоновичем, что разгар еще впереди.
- Отчего же? - снова заговорил старший врач, - Ведь десять дней назад Государь примирил всех, даровав долгожданный парламент — Государственную думу!
- Блаженны миротворцы, яко сынами Божьими нарекутся… - задумчиво проговорил Фонарин, - Но Вы, Павел Антонович, не договорили про состав поезда.
- Ну, мне это известно, - вставая, сказал Порфирьев. - Разрешите откланяться?
- Доброй ночи, Аполлон Григорьевич!
- Честь имею! - и он круто повернулся на каблуках.
За окном пылал красный закат. «Завтра будет ветрено», - подумал Феликс.
- Ну вот мы с Вами теперь и пообщаемся, так сказать, приватно, - доктор Мишин потер руки и улыбнулся своему визави.- Итак, кроме вашего слуги, имеется еще три санитара. Это Яков, дальний родственник Дарьи Семеновны, принят по ее протекции, имеет опыт санитарской службы на последней войне с турками. Затем Ваня — его племянник, ему всего 16 лет, но он парень крепкий.
- Да у нас тут, как я посмотрю, все по-домашнему, — улыбнулся в ответ Феликс.
- Последнего зовут Петр. Как и Яков, уволен в запас, служил санитаром на Балтийском флоте. Извините, фамилий их не запомнил, но думаю, что они и не понадобятся. Ну, Василия Вы уже видели — он не только повар, но и кладовщик. В настоящее время в поезде отсутствует еще один сотрудник — ваш ровесник, письмоводитель Сергей Викторович Сиротин.
- А где он?
- Выслан вперед, можно сказать — на разведку. Если говорить официально, то для организации по пути следования питательных пунктов. Обещал телеграфировать на все крупные станции с докладом по окружающей эпидемической обстановке. А теперь прошу Вас рассказать о нашем новом санитаре, - голос начальника стал по-отечески уютным.
- А, Дживис, - это мой Гримо!
- Позвольте полюбопытствовать, это как?
- Ну, Вы же читали у Дюма «Трех мушкетеров»? Это слуга Атоса, которого считали немым.
- Признаюсь, давненько…
- В юности это была моя любимая книга, до сих пор помню в ней все иллюстрации… Так вот, раньше он служил моему отцу, Царствие ему небесное. - Оба собеседника перекрестились. - По его словам, Живис от природы всегда был немногословен. А в последний год, когда он стал служить мне, эту его особенность я особенно приветствую. Видимо, не могу забыть Дюма! - и он звонко, по-мальчишески, рассмеялся, - Что он за женщинами не особо волочится, меня тоже устраивает.
- Отчего же? Он, вроде бы, еще не стар.
- Да, всего на десять лет старше меня. Про это моя мама говорила: «Холодная балтийская кровь».
- А Вы сам, Феликс, как насчет слабого пола?
- Видимо, балтийской крови во мне меньше — я еще не настолько монах, - проговорил он, потупясь.
- Постойте, что значит говорила? Вашей maman тоже с нами нет?
- К сожалению, да… - голос Фонарина дрогнул.
- Примите мои соболезнования.
- Спаси Бог, Павел Антонович. Впрочем, она с отцом — счастливые люди!
- Чем старее становлюсь, тем чаще думаю, что на том свете лучше… - вслух подумал Мишин.
- Не это я имел в виду. Просто она пережила мужа всего на неделю, мне бы так тоже хотелось, - и он даже улыбнулся.
Оба пожелали друг другу доброй ночи и разошлись. Старшему врачу понравилась искренность Феликса Эрнестовича. А он лег только после того, как сотворил краткое вечернее молитвенное правило.
2.
В последнее время Фонарину снился один и тот же страшный сон. Сначала вокруг него медленно развертывалась тихая питерская красота: белый снег и черные фонарные столбы, надо льдом — ажурные решетки чугунного моста. А потом все начинало ускоряться: появлялась толпа людей, со всех сторон напирающая на него. Затем — выстрелы, крики, на него летел конный казак, замахиваясь шашкой, и он падал лицом вниз. И когда снег рядом с ним пропитывался кровью недвижимо лежащего ребенка, Феликс просыпался...
Вот и сегодня — опять этот кошмар. Фонарин резко сел: за окном было уже утро и яркий солнечный свет резанул его по глазам. Поезд дернуло от остановки на станции, и он окончательно проснулся и спустил ноги с дивана. В голову лезли какие-то дурацкие мысли, сначала почему-то по-английски: station load. А потом что-то гимназическое, древнегреческое — Алоады. Кто это такие — алоады? Феликс потряс головой, прогоняя сонные видения. А, это же От и Эфиальт! Вот бы сейчас этого Ареса в бочку, тогда войне с японцами конец… Еще вдруг захотелось курить, хотя бросил эту пагубную привычку уже год назад: с начала учебы в университете он баловался табачком, но после смерти родителей зарекся раз и навсегда.
Утреннее правило читать уже было некогда: Феликс проспал и торопился на общий завтрак. Встретились там же, где питались вчера - в нескольких купе, специально объединенных под столовую. Блюда, приготовленные Василием, были вкусными, а главное — сытными. После завтрака госпожа Боголепова отправилась в санитарский вагон проводить учебу, а поезд остановился в Твери - первой крупной станции после столицы. Порфирьев очень быстро (как показалось Фонарину — даже с удовольствием) покинул их состав, выдвинувшись на телеграф за важной корреспонденцией, а старший врач продолжил знакомить Феликса с санитарным поездом:
- За помещением столовой находится купе Дарьи Семеновны. Наши и ее места обитания, как Вы заметили, находятся в штабном вагоне, первом с головы поезда. Второй вагон содержит в себе кухню с ледником и цейхгаузом — это вотчина нашего славного Василия. Следующий вагон — санитарский, но, так как им столько места не нужно, половину его занимает изолятор. Последний — это палаты для больных, итого четыре вагона.
- То есть наш санитарный в два раза короче обычного пассажирского состава?
- А еще тем, что первый и последний вагоны выкрашены в белый цвет, - заключил доктор Мишин.
Из здания вокзала вернулся младший врач и доложил, что подробных телеграмм от Сиротина нет, кроме извещения ожидать таковые в Москве.
- Но есть кое-что интересное… - губы Порфирьева опять растянулись в улыбку до ушей, которая так не нравилась Фонарину. - Какой-то чернец сунул мне в руки сие послание. Я спросил: «Откуда?». Говорит: «Тверскому епископу прислали». Позвольте зачесть вслух-с.
«Молитва от холеры: О, Христе Иисусе! Молюся Ти, помилуй мя и весь мир Твой от всякия погибели. Боже милостивый, прости грехи моя ради Пресвятыя Крове Твоея, ныне, и присно, и вовеки веков. Аминь».
- Но тут ничего особенного… Отчего Вам так весело? - спросил Феликс.
- Так вот же, в постскриптуме, как всегда, самое авантажное-с! «Кто сию молитву с верою три раза в день читать будет, избавится от всяких бедствий, если еще девяти человекам ее передаст. Ежели сего не сделает, холерной напасти подвержен будет!».
Такому суеверию смеялись уже всем врачебным составом: Мишин — басом, Фонарин — баритоном, Аполлон Григорьевич — тенором. Феликс Эрнестович выпросил тверскую эпистолу себе. Начальник поезда, посерьезнев,; ;раздал противохолерные рекомендации от профессора Боткина, и сказал:
- В Москве велено к ним получить дополнение, изданное приват-доцентом Габричевским из Бактериологического института.
После отъезда Фонарин увиделся с Живисом, с которым специально условился встретиться только сегодня: чтобы познакомиться со своими соседями получше, нужно было время. По-литовски Феликс знал очень мало, но, чтобы не забыть, периодически практиковался:
- Свейки, Дарюс! - приветствовал он свежеиспеченного санитара.
- Лабас, Феликс Эрнестович!
Насчет литовского языка у них был уговор: по имени звать слугу в качестве пароля - только в случае чего-то очень важного. В качестве отзыва Дарюс предложил «господин», но «понас» Феликс не оценил. Остановились на слове «сеймининкас», что значит «хозяин». Также по-литовски договорились говорить друг другу «да» и «нет», чтобы другие не поняли. Для более длинных разговоров служил им язык английский, ибо знали его хорошо оба.
Фонаринский Гримо обычно не говорил больше трех фраз подряд. Если нарушал это правило, то начинал говорить быстро и сразу же обнаруживал свой прибалтийский акцент.
- Как тебе живется с санитарами?
- Познакомился. Приняли за своего. Рассказали страшную сказку.
- Ну, излагай! Разрешаю говорить подробно.
Дарюс начал рассказ, смешно и правдоподобно подражая крестьянскому выговору:
- В Лихогрудском уезде беда приключилася. С холерой ни лекаря, ни батюшка ничего поделать не могли. А фершал тамошний и говорит: «Это все беспутная девка Ульянка виноватая. Она от прохожего цыгана в утробе понесла, да брюхатая и помре». Вот сход хрестьянский и порешил: девку ту из могилы достать да суд над нею учинить, тогда хворь-де отступится. Разрыли могилку-то, а там она лежит не одна — рядом с ней младенчик. Так ей в сердце кол осиновый забили, а приплод холерный — огнем сожгли!
- От кого слыхал? - Феликс сам невольно заговорил по-простонародному.
- От Якова. Якобы сам слышал. В Минской губернии.
- Фу, какая гадость! - поморщился Фонарин. - Ну, будь здоров, увидимся завтра.
- Висо геро, господин!
Однако, аппетита эта страшилка его хозяину не испортила. После ужина врачи остались в купе-столовой, и снова не обошлось без мировоззренческих бесед. Феликс спросил у доктора Мишина:
- Раз Вы в партию кадетов сейчас вступаете, то раньше тоже состояли в «Союзе освобождения»?
- Да, я бывал на квартире у Булгакова, участвовал в беседах.
- Так вот откуда мне лицо Ваше знакомо! Значит, виделись на Васильевском острове.
- Возможно. Мне всегда импонировала «христианская политика» Сергея Николаевича. Ну и кто у него Вам больше понравился? Лично мне близка точка зрения профессора Светлова, который возражает против социализма.
- А я как раз за христианский социализм! - стал горячится Фонарин. - Мне там речь Валентина Тернавцева понравилась.
- Так он же хилиаст!
- Но, прежде всего, — богослов!
Доктор Порфирьев, переводя взгляд со старого врача на молодого, дождался очереди вставить свое слово:
- Ну, раз вы заговорили о христианстве-с, то скажу Вам: мой кумир — Константин Петрович Победоносцев. Настоящий оплот самодержавия!
- Не сотвори себе кумира, - мстительно прервал его Фонарин, и тут же мысленно одернул себя — разве это по-православному?
Тут доктор Мишин, сославшись на важные дела, попрощался и покинул их. Аполлон Григорьевич продолжил:
- Павел Антонович мне давеча говорил, что Вы с проститутками все-таки целый месяц отработали-с…
- Не отрицаю. И, кстати, правильно говорить не «желтый билет», а заменительный. А моя задача была заполнять им билет медицинский. Так что никаких пикантных подробностей поведать Вам не смогу. И еще. Вот вы, милостивый государь, все время наше правительство защищаете. А знаете ли Вы, каков прогресс относительно проституции в течении десяти лет последнего царствования?
- Ну, даст Бог, не последнего…
- Ну, что за суеверие, Аполлон Григорьевич! Так вот, я Вам поведаю: увеличен возраст начала сего постыдного ремесла с 16 до 18 лет. А еще узаконено отодвинуть от храмов и гимназий размещение домов терпимости аж на 150 саженей. Как Вам это нравится?
- Ну, во-первых, это — древнейшая профессия, началась не в это царствование и не в предыдущее. А во-вторых, что-то же улучшилось…
- А я считаю, что эти меры- не более, чем профанация, и для православного императора явно недостаточно!
- Но-но, Вы тут поосторожнее!
- Я еще не закончил. На мой взгляд, на глобусе империй уже слишком много. Им не хватает места, поэтому японская уже вцепились русской в глотку.; ;
- Спокойной ночи, - встал со стула Порфирьев. Поднялся и Феликс:
- Честь имею кланяться!
И они разошлись по своим купе до утра. Первую половину следующего дня планировали стоять в Москве. Старший врач отправился в Бактериологический институт, Порфирьев — на телеграф, а Фонарин отпросился у начальника погулять по первопрестольной, потому что не был здесь уже около десяти лет. Первым делом он отошел подальше, чтобы полюбоваться новым Павелецким вокзалом, на котором стоял их поезд. Ну что же: массивно, масштабно, особенно высокая крыша над центральным зданием.
Потом Феликс Эрнестович, конечно же, побывал на улице Тверской. Но она, как ни старалась, по-прежнему не могла угнаться за Невским проспектом. И везде этот модерн, модерн: красиво, конечно, но пока непривычно. Нравится ему этот стиль или нет, Фонарин еще не решил - нужно было время. А вот что точно ему не понравилось, так это целые кварталы сливающихся друг с другом доходных домов. "Эх, Москва, Москва, все-то у тебя по-купечески..." - вздохнул он и отправился обратно.
Мысли его подтвердил доктор Мишин, рассказав, что недавно здесь закончился торгово-промышленный съезд и что "купцы кипят", подогревая в городе революционные настроения. Из присутствия он привез методические рекомендации по дезинфекции на транспорте. В связи с этим младшему персоналу было поручено готовить мыльно-карболовый раствор и обработать им весь состав. На фоне такого мероприятия обонятельное впечатление от обеда было подпорчено.
После трапезы младший врач зачитал корреспонденцию от письмоводителя Сиротина. Он просил как можно скорее прибыть на станцию Евстратовка Воронежской губернии, где присутствие санитарного поезда было наиболее необходимо. Телеграмма гласила, что Сергей Викторович сам встретит их на этой станции.; ;Поэтому старший врач принял решение в Ельце не останавливаться и отправил Порфирьева телеграфировать в ответ: "Ожидайте прибытием завтра с раннего утра". Дожидавшийся его возвращения из здания вокзала поезд, уже стоявший под парами, немедленно тронулся.
Ужин, что уже входило в традицию, был очень вкусным, за что Василию от лица руководства была вынесена благодарность и вручен серебряный рубль. Доктор Мишин потирал руки, радуясь настоящему делу, ожидавшему вверенный ему санитарный отряд уже в скором времени. А Порфирьев рассказывал, что ему довелось услышать в Москве:
- Простой народ в голос передает слухи, что в холерических больницах все сиделки - публичные девки! - и он покосился в сторону Фонарина. - Прямо в подвале их больничные смотрители держат для своего обихода. А про врачей уж и говорить нечего: все они - изверги, хватают по улицам здоровых, чтобы к себе в застенок тащить и морить живьем...
— Ну, это что, Аполлон Григорьевич! - вступила вкрадчивым голосом госпожа Боголепова. - Я тут в Ваше отсутствие тоже немного по перрону прошлась среди простой публики. Говорят, что в этих учреждениях и не такие дела делаются. Цитирую дословно: "Вот попадется эдаким лекарям жирный кто, так они из него жир-то на помады и вытопят. А если худой попадется - то его кости на порошки перетрут!"
Все присутствующие за столом долго смеялись. Старшему врачу тоже было что вспомнить:
- Когда я еще в университете учился, в 1855 году, умер Император Николай Первый. Так народ тоже тогда не поверил, что это произошло от причин естественных. Если бы доктор Мандт из Зимнего задними дворами не убежал, его бы просто растерзали - такая толпа перед дворцом собралась!
После ужина сестра милосердия покинула купе-столовую, а разговор врачей продолжался, причем медицинские подробности не мешали им переваривать только что съеденную пищу. Доктор Мишин, воздевая указательный палец к обитому вагонкой потолку, вещал:
- А я согласен с Робертом Кохом насчет фекально-орального механизма заражения холерой!
Как-то незаметно опять перешли на политику и религию. Старший врач продолжал удерживать в разговоре пальму первенства:
- Как человек, венец творения, в Вашем социализме низведен до уровня рабочей пчелы в улье? - обратился он к Фонарину. Доктор Порфирьев поддакнул:
- Между прочим, образ Божий и целый микрокосм! - он хотел показать, что такие предметы, как «Философия» и "Закон Божий" не совсем еще изгладились из его памяти. - Как Вам не противны все эти "классы, массы"?
- Но Вы же, Аполлон Григорьевич, у нас такой государственник! Может, понятиями "нация" и "народ" тоже прикажете не пользоваться? - раздраженно ответил Феликс.
- Более того, социалисты придерживаются теории господина Дарвина и не стесняются признаваться, что произошли от обезьян, - продолжил Порфирьев.
- Ну, что Вы всех стрижете под одну гребенку… - этот разговор начинал утомлять Фонарина.
- А по мне, так самое страшное вот в чем, - сказал Павел Антонович, зевая. – Слишком много выпускников гимназии в нашей стране шатаются без дела. В них полно юношеского максимализма и неизрасходованной романтики. Большой вред будет государству, если все они подадутся в революционеры!
Как всегда, согласие достигнуто не было, ибо навстречу друг другу никто идти не хотел, и даже наоборот - разойтись спать по своим купе. Сам от себя такого не ожидая, Феликс сорвался на ни в чем не повинном Живисе, у которого не было никаких новостей. Тот только удивленно поднял брови, ничего не отвечая хозяину. Они быстро попрощались, но молодой доктор еще долго ворочался без сна, ругая себя. В конце концов, пообещав себе завтра непременно извиниться, он уснул под мерный стук вагонных колес.
3.
Утром прибыли в Евстратовку Воронежской губернии. Ярко светило солнце, а на перроне, перед недостроенным зданием вокзала, их уже встречал господин Сиротин. Небольшого роста, он бы одет в белый костюм с черным галстуком, глаза от солнца защищали синие круглые очки. Растительности на лице у него не было, а черные волосы даже издалека казались жесткими. Выйдя из поезда, Фонарин осмотрелся: между старыми постройками на привокзальной площади попадались новые зерновые амбары, купеческие лавки и даже магазин в столичном стиле. Но больше было все-таки запущенного и запыленного: угольный склад, паровозный сарай, водонапорная башня и деревянные бараки производили гнетущее впечатление.
Гостей из Санкт-Петербурга вместе с письмоводителем ожидал немец с труднопроизносимой фамилией - управляющий из Покровского, имения князей Болконских. Старшему врачу было доложено, что хозяин имения, где устроена больница, с нетерпением ждет прибытия санитарного отряда, так как в уезде свирепствует холера.
- Не прафда ли, Серьеша? - попросил он подтверждения у стоявшего рядом и засмотревшегося на их поезд Сергея Викторовича. Тот почему-то вздрогнул и закивал головой, как китайский болванчик.
- Да-да, все так и есть!
Сиротин поговорил наедине со старшим врачом и получил приказ оставаться в Евстратовке, поближе к телеграфу, до особых распоряжений. За поездом остались следить машинист и кочегар. А санитарный отряд, в количестве восьми человек, расселся в присланные повозки и отправился в Покровское. Провожатым был управляющий имением, который ехал впереди, сам управляя одноколкой. В коляске с доктором Мишиным ехали Фонарин, Живис и Дарья Семеновна, все остальные - во второй, за ними. Доктор Порфирьев обещал проэкзаменовать по дороге своих попутчиков-санитаров. На отдельной телеге везли Василия, который погрузил туда всю, как он выражался, «дезинхвекцию». Молодой врач вспомнил, что собирался извиниться пред своим слугой, но подумал, что обидел он его без свидетелей, значить и просить прощения следует наедине.
Тут внимание Феликса привлекла небольшая толпа, шумевшая в центре привокзальной площади. Когда их коляска подъехала поближе, стали видны подробности. Судя по бедной одежде и лаптям, это были крестьяне, которые собирались бить какую-то пожилую тетку со сморщенным смуглым лицом, по виду – цыганку. Бабы тащили ее за одежду, крича и указывая на полицейский участок, а мужики, похоже, собирались совершить самосуд прямо здесь и сейчас.

Фонарин попросил остановить и бросился в самую гущу этой шайки, а за ним – Живис, раздвигая толпу широкими плечами. Старший врач тоже не терял времени даром и сказал кучеру ехать за городовым. Бедная старуха прикрывалась руками и все повторяла: «Не бейте, не холера я!», а еще: «Я - восточная». Одна дородная баба хватала ее за руки, не давая закрыться от мужицких побоев, а вторая, длинная как жердь, поднимала над головой какой-то пузырек с криками: «Вот, колодец отравить хотела!». Толпа вокруг все увеличивалась.
Коляска с доктором Мишиным уже возвращалась назад, а в ней, стоя в рост и резко свистя в свисток, грозил кулаком полицейский чин. Когда представитель власти, нещадно расталкивая толпу, добрался до места происшествия, Фонарин и его слуга, хотя и немного помятые, смогли отогнать на пару шагов от старушки российский «суд Линча». Оказалось, что флакончик – освящённое масло из Киево-Печерской лавры, откуда потерпевшая ехала с богомолья. Следствию прямо на месте удалось выяснить, что она действительно принадлежит к цыганскому племени, но недавно крестилась в православную веру, о чем, толком не зная по-русски, и пыталась сказать.
Народ вокруг мгновенно остыл и стал, следуя убедительным увещеваниям городового, потихоньку расходиться. Легко отделавшаяся цыганка, поправив головной платок и темную одежду, отозвала в сторону Феликса и сказала:
- Спасибо тебе, ваше благородие, от смерти лютой меня спас! - успокоившись, она проявила гораздо лучшее знание русского языка. – После крещения я зарок дала – больше никогда по руке не гадать. Но тебе, золотой мой, напоследок будущее предсказать хочу.
Как-то незаметно она взяла кисть руки, не ожидая разрешения – похоже, она уже была в своей стихии:
- Ох, сынок, - она вдруг отпустила его руку и подалась назад, от волнения позабыв, что он все-таки барин. - Нет, грех на душу брать не буду. Слава Богу, что хоть я до этого не доживу… Спаси тебя Христос!

Старушка поклонилась в пояс и как-то незаметно растворилась в тени ближайшего здания. Повозка уже ждала Фонарина, и он влез в нее с озадаченным видом. Кавалькада выдвинулась в Покровское, следуя за управляющим-немцем, который сам правил резвым буланым коньком. Семь верст одолели быстро, и вот уже на ступеньках колоннады своего слегка облупившегося имения встречал их сам князь Болконский — седой, но крепкий высокий старик с бакенбардами. Ниже, на земле, стояло множество сундуков и чемоданов: видимо, других повозок не было, и он ожидал, когда гости освободят имеющиеся.
Поздоровавшись, хозяин пояснил:
- Возвращаюсь в Петербург. Хоть еще до зимы и далеко, но, думаю, там поспокойней будет.
Рядом стоял местный врач — мужчина средних лет с круглым бритым лицом и курчавыми волосами. Он обратился к князю:
- Возьмите меня с собой, Ваше сиятельство.
- То есть как, Матвей Ильич? – брови князя удивленно поползли вверх.
- А так, что Ваши крестьяне сейчас от больницы бегут, как жид от креста! Дозволите дела столичным докторам передать и с Вами на станцию?
Незаметно и тихо подошел управляющий и заговорил со своим немецким акцентом:
- Светлейший князь, я тоже прошу расчета.
- Да вы что, сговорились, что ли! Поп еще вчера сбежал – митрополит, его, видите ли, благословил! Карл Конрадович, и Вы туда же? Ну, ладно, доктор тут без году неделя, а Вы мне служите сколько лет?
- Пора и мне на покой, Ваше сиятельство...
Получалось, что в усадьбе за старшего оставался только приказчик Григорий, правая рука управляющего: добрый молодец в смазных сапогах, красной рубахе и черной жилетке, поперек живота — серебряная цепь от часов.
- Ну, хоть кто-то остается, а то побежали, как крысы с корабля… - недовольно распушив усы, вполголоса проговорил доктор Мишин. Князь повернулся к нему:
- Я, знаете ли, в Измайловском полку всю жизнь прослужил. И тут недавно вспомнил, что на Волковском кладбище такую эпитафию видел: «О ты, жестокая холера! Какого ты сразила кавалера, измайловского унтер-офицера»... Так что Вы не взыщите, господин старший врач. Прощайте!
Ужин, хотя и собранный перед закатом солнца на скорую руку, был выше всяких похвал хотя бы потому, что санитарный отряд сегодня обошелся без обеда. Кое-как разместившись в имении, врачи, собравшиеся в княжеской столовой, не могли нарадоваться интерьеру, посуде, еде и шампанскому, поданному в честь приезда к столу. По окончании трапезы доктор Мишин закурил трубку, младший врач — довольно-таки вонючую недорогую сигару. Не курил только Фонарин, но и не морщился от табачного дыма, потому что сам делал это довольно долго, будучи студентом.
В старых серебряных канделябрах уютно горели свечи, что вкупе с утоленным голодом настраивало сидящих в мягких креслах докторов на мирный лад, поэтому наконец-то обошлось без политики. Начальнику предоставили первое слово:
- А ведь то, что сейчас вызывает эпидемию и называется Cholera morbus, раньше имело другое значение.
- Да-с, - подхватил Порфирьев, решив блеснуть знаниями, - раньше это называлось Cholera sporadica и такой опасной не считалась.
- А я слышал, что еще в Книге премудрости сына Сирахова упоминалась болезнь, связанная с обжорством, которую у нас в 17 веке перевели как «колера», - вступил в беседу Феликс.
- Вот что еще интересно, господа, - продолжил Мишин, в словаре Даля есть слово «холерник» - народное прозвище отравителей.
- Вот именно, Павел Антонович, - задумчиво произнес Фонарин, - мне кажется, что в народе «холера» - это не что, а кто. Оттого она так мифологизирована…
- Зато народ-с, хотя все еще невежествен и темен, связывает всяких этих «холерников» с врагами нашей империи! - вставил Порфирьев.
- Ну и что же в этом хорошего? - повернулся к нему старший врач. - Сейчас и без холеры ждать погромов приходится! Ладно, на сегодня довольно речей, утро вечера мудренее.
Все встали, чтобы попрощаться. Младший врач вышел первым, а Фонарин уходить не спешил.
- Вы, Феликс, кажется, что-то хотели мне сказать?
- Да, Павел Антонович, если Вы не торопитесь.
- Хорошо, присядем.
- Да я, собственно, не имел в виду ничего конкретного, - молодой человек был несколько смущен, но неловкость скрывал полумрак столовой. - Видимо, расчувствовался в этой комнате. Моя семья ведь тоже раньше была не бедной: вот и обои здесь такие же, как в нашем доме под Вильной...
- Ну-ну, продолжайте, - подбодрил его старший собеседник.
- Простите великодушно, но это все князь Болконский первый начал про Измайловский полк. Мой отец там тоже служить изволил, а имение приобрел благодаря занимаемой должности интенданта. Только оказалось, что у папаши доходы были неправедные, что однажды ревизия и обнаружила.
- И что, неужели застрелился? - наслышанный о полковых случаях, ахнул Мишин, придвигаясь к Фонарину поближе.
- Да в том-то и дело, что нет. Он предпочел сбежать в Лондон - тот еще был англоман. Об этом мне Живис рассказывал, у папаши моего дворецким там служил. Мама предпочитала об этом не распространяться. Однако, деньги закончились быстро, и через пару лет самоубийство все-таки произошло…
- Примите мои соболезнования, дорогой Феликс, — голос старшего врача дрогнул. - А как же Ваша мать?
 - Пережила весть о смерти отца всего на неделю. К тому времени я уже учился на медицинском факультете в Петербурге. Досталось мне ничтожное материнское наследство и английский слуга Дживис. Честно говоря, денег платить жалованье слуге у нас не было, но он сам захотел остаться в нашей семье.
- А имение в Литве?
- Пришлось продать, чтобы удовлетворить требования отцовских кредиторов. Но зато я стал ближе к народу! – голос Фонарина слегка повысился. В полумраке комнаты Мишин усмехнулся в усы, подумав про себя: «Эх, молодость, молодость…».
— Вот Вы смеетесь, Павел Антонович, а зря. Да-да, сумеречное зрение у меня пока хорошее. Возможно, этот цинизм – возрастной, но и для Вас есть еще что-то святое: самопожертвование, правда, справедливость…
- Свобода, равенство, братство? – подхватил старший врач.
- Ну вот, Вы опять насмехаетесь… Но нельзя, чтобы зло оставалось безнаказанным: тогда ты сам становишься его соучастником и губишь свою бессмертную душу!
- Спасибо за Вашу искренность. А сейчас – спокойной ночи.
- А мне хочется пожелать Вам перед сном, как принято было в нашей семье, Ангела-хранителя.
- Какой еще не испорченный молодой человек! – подумал Мишин, добираясь со свечой до своей спальни, - Храни его Бог…
Но провалиться в сладкий сон, как ни хотелось, Феликсу не дал его слуга. Поздоровавшись, он сразу потащил хозяина подальше от господского дома к крайней крестьянской избе. За дальним лесом, стоящем на косогоре, только что село солнце, а Живис приложил палец к губам и показал на дверь. Из нее выходили девушки, неся на руках длинное белое полотно, вышитое черными крестами. Замыкающая шествие крестьянка несла на руках прялку. Как только они вышли на крыльцо, как муравьи, стал стекаться народ, заполняя пространство между избами и усадьбой. Столичные гости еле успели спрятаться за угол княжеского дома, но смотрели во все глаза.
Один из мужиков, с топором, расколол прялку на мелкие щепки и развел из них небольшой костер прямо посреди дороги, на въезде в село. Девушки подняли полотно над огнем, а крестьяне, кланяясь, стали проходить между ним и пламенем. Вид у них был серьезный, сосредоточенный, и от колеблющихся теней делалось жутко. Когда прошли все, стало темно. Девушки положили полотно прямо на землю, а мужик, перевернув топор, стал приколачивать его деревянными колышками к дороге. Вдруг он двинулся прямо к тому углу дома, за которым прятались чужаки. Фонарин остолбенел, но слуга успел оттащить его на пару шагов назад и повалить в пыль на обочине. Но крестьянин не искал их, а приложил конец белого полотна к стене и слышно было, как он приколотил его железным гвоздем.
- Откуда узнал? - спросил Феликс слугу, когда они, отряхиваясь, возвращались в господский дом.
- Да мы тоже выпили за встречу, приказчик Гришка и проговорился.
- Спасибо, Дарюс!
- Спокойной ночи, господин.
4.
Утром, как только проснулся, молодой врач сходил посмотреть, осталось ли полотно на прежнем месте, но его убрали еще на рассвете. Но он все равно рассказал остальным врачам и завтракавшей с ними сестре милосердия о том, как жители Покровского не пускали холеру в свое село. Порфирьев, конечно же, не поверил, и они вместе сходили на угол здания: вбитый гвоздь торчал из стены, а парочка белых ниток до сих пор держалась на нем. В пыли обнаружилось и несколько дубовых колышков, валявшихся посреди дороги рядом с золой от ночного костра. Тогда Аполлон Григорьевич был вынужден признать свою неправоту.
- А теперь, господа, давайте посмотрим, что у князя называется «заразный барак», - направил их на общее дело доктор Мишин.
Вчера днем, еще при солнечном свете, члены санитарного отряда успели осмотреть здание больницы, и были удивлены — не ожидали увидеть здесь такого современного сооружения. Двухэтажное, оно было сложено из красного кирпича, с белокаменными вставками в наличники над окнами, что лишало его больничной мрачности. Вход был в центре, в углублении над ним — икона Покрова Божьей матери. Приезжие остановились, чтобы перекреститься: Госпожа Боголепова была в белой косынке с красным крестом, санитары сняли фуражки, а врачи и так были с непокрытыми головами. Только Живис крестился слева направо — по-лютерански.
«Заразный барак» тоже оказался не щелястым и деревянным, как думал Фонарин. Построен он был около десяти лет назад, в предыдущую эпидемию холеры, и представлял собой одноэтажный инфекционный корпус из кирпича, крытый железом, с ажурным кованым навесом над ступенями крыльца, расположенного на дальнем торце. На этом крыльце их встречал старик-фельдшер, оставшийся за главного после отъезда врача, который представился как Михал Михалыч, и диакон местного храма. Они казались отцом и сыном: оба мелкорослые, жилистые, с длинными волосами, одетые в когда-то черную, а теперь побуревшую от времени одежду. Священнослужителя старший врач попросил сопроводить доктора Порфирьева в село, для санитарной рекогносцировки.

Феликс хотел вызваться туда сам, потому что, поработав после выпуска с женщинами, обнаружил у себя интересную способность. Замечать ее стал еще на старших курсах, проходя врачебную практику. Дело было в том, что ему было легко общаться с народом. И не потому, что он, как народники, специально погружался в среду простых людей, по-толстовски «опрощаясь» и перенимая их лексикон. Наоборот, ему это всегда казалось фальшивым и натужным, потому что шло не от большой любви. А ему как-то напрямую удавалось почувствовать настроение любых людей, с которыми он в данный момент общался. Доходило до того, что он сам потом не понимал, какие слова при этом говорил – главное, что его понимали собеседники из любого сословия. Но он не успел обратиться к начальнику: они уже отправились на дрожках, управляемых отцом Никифором.
В больнице, рассчитанной на тридцать пять коек, не было ни одного пациента. Все больные лежали в «заразном бараке», ставшим холерным, и был он набит битком. Коек было не штатных пятнадцать, а в три раза больше, - видимо, отдых санитарного отряда закончился.
По изначальному плану инфекционный корпус состоял из трех палат, где больные размещались по тяжести состояния, так как последняя была ближе к торцовому выходу, расположенному ближе к моргу. Таким образом, трем прибывшим врачам досталось по одной палате. Фонарин зашел в первую из них, ожидая увидеть там пятнадцать коек, но там их было пять, положенных по штату, потому что пациентов в состоянии средней тяжести было меньшинство. Именно эта палата была поручена его попечению старшим врачом.
Там, в белых длинных рубашках и без штанов, лежало четверо мужиков, а в дальнем углу, за ширмой — еще одна крестьянка. Один из мужиков спорил с фельдшером, отстаивая свое право быть одетым в штаны. Но их спор постоянно прерывался жестокой рвотой со слизью, которая буквально выворачивала больного наизнанку.
- Зачем тебе штаны, милок? - спокойно увещевал его Михал Михалыч. - Дальше у тебя понос начнется, устанешь снимать…
И действительно, санитары только успевали относить от коек судна с водянистым желудочно-кишечным содержимым, слегка присыпая его хлорной известью. Живис позвал Феликса за ширму.
Лежавшая там женщина на глазах слабела, капиллярные сосуды на белках глаз полопались и они налились кровью, как у быка. Голова ее болела, и на ней лежало полотенце, смоченное прохладной водой. Опираясь на руку Дарюса, баба попыталась присесть в кровати и проговорила еле слышно:
- Доктор, подойдите, Христом-Богом прошу! Голова кружится, м;чи нет… - и она упала в обморок.
- Во вторую палату ее! - скомандовал доктор Фонарин, и сам прошел туда — оценить обстановку. Вторая палата была предназначена для пациентов в тяжелом состоянии, третья — для агонирующих. Но агония протекала молниеносно, а тяжелых больных было слишком много, поэтому третья палата тоже была занята ими. Феликс не увидел там доктора Мишина, только сестру милосердия и сновавших туда-сюда санитаров. Он вышел в тамбур перед выходом и там нашел его, склонившегося над единственным живым мужиком. Второе тело, лежащее рядом на носилках, уже было накрыто с головой простынею.
«Лицо Гиппократа» - подумал Фонарин, увидев этого пациента: он был бледен смертельно, полуоткрытые глаза ввалились, нос заострился.
- Да вроде получше мне, доктор… - хрипел он. - Может, выздоравливаю?
- Побудьте с ним, Феликс Эрнестович! - громко сказал старший врач. - Мне нужно вернуться в палату. И тихо добавил, проходя мимо: - Уже отходит…
Молодой врач пытался сказать больному что-то утешительное, но мужик его уже не слышал. Действительно, не прошло и десяти минут, как дыхание его остановилось. Фонарин приложил ухо к неподвижной груди — сердце не билось. Сдерживая слезы, он вернулся во палату, где лежали еще живые холерные пациенты.
Но это зрелище тоже трудно было выносить. Кто-то кричал, извиваясь в судорогах и не находя места в своей постели. Какая-то баба, выгибаясь в корчах дугой, срамно задирала подол испачканной рвотой рубашки. Остальные лежали с посиневшими конечностями, покрытыми сморщившейся кожей. Он пробежал через сквозной коридор на улицу — нет, ему не сделалось дурно. Феликс сел на крыльцо, закрыл лицо руками и заплакал. Такого с ним не было уже два года – со смерти матери, и он думал, что не будет уже никогда.
К вечеру младшего врача привез в больницу какой-то мужик, оказавшийся барским кучером, и дьякона уже с ними не было. Порфирьев был бледен и слегка заикался. Оказалось, что разведки произвести не удалось, так как в деревне гостям были совсем не рады.
- То есть как? Они же болеют, а мы их лечить приехали! - удивился доктор Мишин.
- А вот так-с. Приехали мы с диаконом на площадь, где храм стоит, а там уже толпа. Проехать нам не дают, ему жалуются, что больных в последнее время стало в разы больше. Я и отвечаю, что мы приехали как раз за тем, чтобы им помочь. Мужики со мной говорить не хотят, только шум все усиливается. А тут одна старуха с клюкой вперед выдвинулась и дьякона спрашивает-с:
- Скажи, отец Никифор, а гости эти на поезде приехали?
- Ну да, - отвечает.
- А ты его видал, отец родной?
- Видал, - говорит.
Слушаю ее и все не пойму, куда она клонит?
- А вагоны в нем белые есть? - продолжает она допытываться.
Карга старая, и слово какое городское знает!
- Да, - дьякон ей, - Через один как есть белые. А она обернулась к народу, клюкой со всей силы об землю ударила да как заорет дурным голосом:
- Вот, что я вам говорила: в них-то заразу нам и привезли!
Я ее перекричать пытался, да где там-с — вся толпа уже загомонила. А она ко мне повернулась, тычет своим костлявым пальцем:
-Вот ты главный отравитель и есть! Так что пришлось нам ретироваться, да поскорей…
- Но хоть что-то существенное по дороге видели? - огорченно спросил старший врач.
- Да уж, видели еще кое-что. На том конце деревни, что ближе к кладбищу, видели еще одно сборище, только поменьше. Сначала они гроб из избы выносили, только не в дверь, а через окно. А потом его на погост понесли, но тоже как-то странно. Впереди девушка в белом шла и землю перед собой топором рубила. А позади крестьянка постарше, вся в черном, вдова, что ли, следы от топора метлой заметала. Я их стал спрашивать: что все это значит-с?
А они говорят, что болезнь надо «рубить и выметать». И что самое интересное: никто слово «холера» ни разу не произнес, только «гостья» и «она»-с. Да, еще видел что-то необычное, на земле, у колодца -с…
- Довольно! На сегодня рассказов достаточно. – начальник отряда сказал, как отрезал. - Главное, без паники. Давайте работать, у нас больных полно!
На следующий день закончилось зеленое мыло для дезинфекции. Решили сварить дегтярное, а за дегтем отправить в деревню приказчика Григория. С ним напросилась Дарья Семеновна, которая оказалась дамой неробкого десятка. Но и эта пара вернулась назад чересчур скоро, да и дегтя не добыли. Соскочив с дрожек, Гриша стал докладывать старшему врачу срывающимся голосом:
- Чуть до смерти нас не убили, Ваше благородие! Сестру вашу милосердную за холеру в белом саване приняли…
Доктор Мишин повернулся к Боголеповой. Она, прижав руки к своей белой одежде, отвечала:
- Все так, Павел Антонович! Глядите, говорят, вот в руках у нее узел с костями… - и Дарья Семеновна заплакала.
Старший врач отвернулся и скомандовал:
- Значит, так! Аполлон Григорьевич, поезжайте вместе с приказчиком на станцию. Возьмите повозку побольше, привезете из нашего поезда зеленого мыла и еще хлорной извести. Там Вас должен ожидать господин Сиротин, его от моего имени отправляйте в Новороссийск – пусть готовит там все к нашему приезду. Похоже, что трудиться здесь нам недолго осталось… Поезжайте с Богом! - нахмурив брови, он тяжело поднялся по ступеням крыльца.
Однако, к вечеру повозка со станции не вернулась – ни груженая, ни пустая. Доктор Мишин разволновался:
- Ну, ладно Гришка, – он мне с самого начала не понравился: беспутный какой-то, глаза так и бегают. Но доктор Порфирьев, если вернулся, должен был отрапортовать! Ступайте, господин Фонарин, в его комнату, проверьте наличие.
Конечно же, младшего врача Феликс там не обнаружил. Зато, прямо от входа, в глаза ему бросилось что-то яркое на его столе. Он подошел поближе: там лежали небольшие оранжевые пакетики. Доктор взял их в руки, чтобы рассмотреть получше. Выглядели они необычно: из плотной бумаги, на одной стороне надпись какими-то иероглифами, а на другой, по-английски - «Dangerous!». Валялось таковых на столе с десяток, и Фонарин взял парочку с собой.
Доложив начальнику об отсутствии Аполлона Григорьевича, он отправился в лабораторию, которая находилась в главном здании больницы. Феликс Эрнестович был очень заинтригован: что же в этих пакетиках? Пакет не желал разрываться, пришлось разрезать его скальпелем – ничего другого из острых предметов рядом не было.
- Черт! – выругался он, порезав палец, на который высыпался белый порошок без запаха. – Надо за этим понаблюдать…
Молодой врач высыпал содержимое пакетика в чашку Петри и развел небольшим количеством дистиллированной воды. Ничего подходящего для перевязки пальца он в лаборатории не нашел, поэтому, как в детстве, просто засунул его в рот. Тут за ним пришел Живис – его срочно вызывал доктор Мишин: в связи с отсутствием доктора Порфирьева работы у санитарного отряда прибавилось. Весь следующий день Фонарин лечил холерных больных и очень устал. Когда он вернулся к себе в комнату поздно вечером, то разделся, упал в кровать и заснул как убитый.
Ночью ему опять приснились От и Эфиальт. Они стояли над обрывом, на берегу Понта Эвксинского, и толкались: то ли ссорились, то ли просто баловались по-мальчишески. А потом, когда они отвернулись от моря, стали видны их лица, и оказалось, что это Гришка-приказчик и Аполлон Григорьевич. Тут Фонарин проснулся, отчего-то в холодном поту, хотя сон был совсем не страшным. Первым делом он подумал, что Аполлон — это тоже из греческой мифологии. А потом - о том, что Эфиальт был тот предатель, что указал персидскому царю Ксерксу проход в тыл трех сотен героических спартанцев…
Но встать с кровати в то утро Феликс уже не смог. Сначала его беспокоило затрудненное дыхание и чувство тяжести в левом подреберье. Он опять попытался подняться, но началось головокружение и бурление в животе. «Заразный барак» к тому времени был уже пуст, потому что лечение началось слишком поздно. Но туда больного переводить не стали: старший врач распорядился как можно скорее перенести его в повозку, а всему своему отряду — эвакуироваться в санитарный поезд.