Крутой ченч. Одним файлом

Пролог

Гром и молния!

Ведь вспыхнут уже скоро для меня одного гром и молния на грозовом небе и  громче колокола общесудовой тревоги протрубят, на главный суд призывая. А я до сих пор не поведал миру о тех удивительных событиях, что произошли со мной и моими товарищами на исходе прошлого века. И не по их просьбе (признаться, я растерял уж их всех по жизни), и не по просьбе капитана, старшего механика или дамы их сердец, а также радиста, но исключительно по своему почину сажусь я, пригвожденный ныне домашним заточением всемирной эпидемии, за перо. Чтобы правдиво рассказать о том, что бурлило и искрилось под винтами судьбы, а теперь уж превратилось в память, но да останется светлым лучом закатного солнца потомкам этими правдивыми строками.

И никаких в сем правдивом повествовании случайных совпадений и вымышленных персонажей – всё по-честному и прямым курсом (хоть и присутствуют тихие гавани лирических отступлений со своими, впрочем, неизбежными подводными камнями и течениями).


Глава первая. Кому не спится в ночь глухую


Неприметная черная ночь, коих минуло уже сотни в морском рейсе, висела над потрепанным атлантическими ветрами, местами обильно буреющим ржавчиной судном, что мерно тянуло трал в глубинах темных вод.

- Ребята, подъем! На вахту, - вслед за вспыхнувшим светом внятно раздалось под каютными сводами и вслед за тем хлопнула закрываемая дверь.

Привычным движением натруженной руки нащупал я кнопку надкоечной лампочки, и через мгновение замкнутое пространство зеленой, в желтую полоску шторки и переборки, с личными фотографиями в рамке расписания по тревогам, озарилось тусклым желтым светом. Впрочем – и он в этот миг резал глаза.

Свет был очень важен сейчас. Свет – это хоть какая-то гарантия того, что усталые веки не сомкнутся опять и не впадет изнуренный нескончаемой чередой вахт матрос в сонное забытье, которое уж обязательно окончится громогласным ревом: «Лёха - мать твою, перемать! – там уже короба на транспортере до самой упаковки стоят!»

Бывало и такое! Не в этом, правда, рейсе.


Хоть и насилу, но разлепил-таки я тяжелые веки, тотчас наткнувшись сонным взором на деловито и нагло ползущего по переборке таракана.

«Ну тебе-то что не спится, черт усатый? Ты же – свободная тварь: спал бы себе еще! Это я – человек подневольный… Да какой там человек: матрос просто!»



Пристукнув Тарасика кулаком и кручинно вздохнув пару-тройку раз о судьбе своей горемычной,  привычно поднялся из койки.


Был тот собачий час суток, когда и ночь с утром-то не могут еще разобраться – кому вахтить на белом свете? Календарно начинался обычный промысловый день 199* года на большом нашем автономном траулере морозильном. И ничего особенного вроде не предвещало мне и моим товарищам -  все было, как обычно буднично, в рабочем, как говаривали, режиме. Плелись в цех мои сонные товарищи, шустро и весело, с избитыми шутками-прибаутками (за что их самих сейчас хотелось побить) покидали его матросы смежной бригады.


А двумя палубами выше, в каюте старшего механика, дюжий, чуть полноватый мужчина в самом расцвете сил под безмолвные взоры невольных слушателей и наблюдателей -  моториста и электрика -  скомкал и в сердцах швырнул теребимую салфетку об ковёр на палубе.


- Я люблю, люблю эту женщину! А эта скотина... Я убью его!


И скупая слеза катилась по обветренной щеке морского волка теперь не утертой…


А может быть, еще палубой выше - в капитанской каюте, горела свеча и слов здесь попусту  вряд ли тратили. Но – чего не знаю, за то не ручаюсь: свечки той там не держал…


Промысловая палуба занялась гулом лебедок – началась выборка трала на борт.  И белые чайки, почуяв скорую добычу, крича, вились за кормой.


Какие то были годы? Буйные и дурные, как пьяный боцман, и бестолковые, как юнга: самая середина девяностых прошлого столетия.  Где только чайки – да и то в заморской стороне – ангельски белокрылы и чисты.

Впрочем, чист и благороден в помыслах и мечтах был и ваш правдивый рассказчик. Верил в себя и в людей так же твердо и свято, как в то, что заживем все однажды нормальной жизнью – по человечески, по-людски. И уж, конечно, не вынашивал тогда планов повесить очередного капитана  на одном фалине со старшим своим помощником отнюдь не за шею…


Глава вторая. Тамбурная вотчина и неверная примета.


Через шесть с лишним минут, не представляющих особой ценности повествования, я уже закрывался за железной, водонепроницаемой дверью тамбура первого трюма.


За бронированной дверью открывалась моя трюмная вотчина. Конечно, юный сменщик смежной бригады здесь тоже имел некоторые свои права – по моей, ясное дело, милости.


Здесь мы переодевались. На тянувшихся во всю длину тамбура концах (в море нет веревок – только «концы») висели сейчас два комплекта моей трюмной одежды, один из которых я надевал в первые четыре часа – до перерыва на «чай», второй – после.  Эстетика и этика труда – существовали в те времена такие архаичные понятия. Да и как было иначе? Иначе бы приходилось одеваться после перерыва в отсыревшую, как не крути, за первые четыре часа доброй работы одежду – не ахти какое, поверьте, удовольствие.


Во всем в моём тамбуре был свой разумный смысл…

В потаенном от случайных глаз месте – за электрощитом – были заткнуты пара запасных перчаток и рукавиц и книга – «Тартарен из Тараскона», бережно обернутая в рукодельную газетную обложку. Почти каждую вахту почитывал я несколько страниц во время случайных остановок рыбцеха или во время плановых, чтоб чуточку отогреться, подъемов на «перекур».


 О, эти благословенные минуты, когда вытолкнув-подняв разумной своей головой деревянную крышку трюмного лаза, вылезал в тепло тамбура! Тогда, мигом сбрасывая с рук суровые рукавицы и снимая белые вязаные перчатки, я двумя-тремя дыханиями согревал озябшие кисти рук, тем временем уже пробираясь к электрощиту с заветной книгой. Ехали мимо по транспортеру короба, с привычным стуком падая на лоток, ведущий в трюм. И я, как хороший музыкант, определял по звуку, сколько еще места осталось на лотке. Я услышу, когда они встанут у самого верха – и тогда надо будет уже спускаться. А пока – пока есть несколько минут на кое-какой отогрев и вдумчивое чтение: даже то, что с прокаленной морозом фуфайки градусы холода уйдут – и то мне подмога!


Полулежа заваливался на широкую деревянную лавку, распахивал нужную страницу обернутой в газетную обложку (как научила в детстве моя матушка) книгу и принимался читать. И то был отдых в смене занятий и хоть какая-то пища мозгу на время грубой, однообразной работы: «Я мыслю, следовательно, я существую»!


Сознаюсь честно, перед «Тартареном из Тараскона» ваш обстоятельный рассказчик добросовестно изучал «Историю отечественного военного кораблестроения», написанную очень по вершкам, в весьма вольном и сильно идеологически выдержанном стиле. Каждое достижение наших корабелов, если верить брошюрке, было лучшим и первым в мире. Поначалу интересно и полезно казалось морские свои знания повышать. Например, я и не знал про «поповки», прозванные по фамилии их создателя Попова, что, в количестве двух построенных единиц, были круглы, как блин. Но это-то бронебойные посудины и сгубило: от пушечного своего выстрела они начинали вращаться на воде. Однако хоть и не пошли в производство, однако «внесли безусловный вклад в развитие отечественного и мирового кораблестроения»: в том смысле, если я правильно понимал, что больше дурью с круглыми формами для кораблей никто не маялся.


Но сильней всего впечатлила главка о субмаринах! В ней, на основе самых достовернейших упоминаний в преданиях, говорилось, как запорожские казаки, водрузив на головы перевернутые лодки (под самым верхом – у самого лодки дна - оставалась подушка воздуха, которым удальцы и дышали) ходили по дну Черного моря, добираясь чуть не до самой Турции. И тут же подытоживалось -  лихо и без обиняков: запорожские казаки и были первыми в мире подводниками!


Как только я, безо всякой лодки на голове, дошел до этого места, то книжицу закрыл и после вахты добросовестно отнес в судовую библиотеку, поменяв на Тартарена: все-таки в устах этого отчаянного сочинителя правды чуточку больше.


Итак, это судовое помещение было для меня тихой заводью в суматошном водовороте судовой жизни. Кроме всего, я еще частенько дремал на широкой деревянной лавке, неизвестного создателя которой не уставал благодарить ежедневно – так прочна и удобна и по высоте в самый раз была! Полулежа, с нее открывался сквозь узенький квадратик галереи транспортера (противоположный конец которой выходил уже в рыбцех) обзор упаковки со снующими на ней Геной и Сашей – матросами нашей бригады. И была возможность видеть их маневры и быть в курсе дел, напрямую меня касавшихся – следующим, по пути коробов с мороженой рыбой, звеном был трюм.


Бесполезной мне в тамбуре была лишь стеклянная банка, наполненная окурками сменщика: сроду не курил я ни табаков, ни трубок – тоже мне, занятие!



Размеренно, дабы не взопреть, начал я одеваться. Главным делом в успехе всей предстоящей вахты было обуть в валенок с галошей   п е р в о й левую, с рваным на пятке вязаным носком, ногу!


Эту примету я то ли услышал от кого-то много лет назад, но, скорее всего, придумал потом сам и старался соблюдать теперь свято. И сонная забывчивость, когда обувался сначала с правой ноги (впрочем, точно с таким же драным на пятке носком), сулила некоторое время тяжелого раздумья в позе цапли: переобуться ли заново или начхать уже на дурацкие приметы?

«Моряк должен быть суеверным!» - этот морской постулат я услыхал одним из первых и уж точно жизненно необходимых на флоте.


И в этот раз я, конечно, сунул спросонок в валенок первой правую ногу. И по мимолётному малодушию переобуваться уже не стал.

Валенок! Пим дырявый…


Крутой ченч. 3 глава. Трюм и Джек Лондон в помощь

Объемный электродвигатель, что вахта за вахтой исправно тянул резину черной ленты с вереницей коробов на ней, загудел натужно и мощно, неумолимо приближая первый короб с замороженной рыбой, который уже через полминуты провалится в трюм.


Эти полминуты, когда едет по длиннющему транспортеру, чуть ныряя на каждом ролике под лентой первый увесистый короб!.. Какой поток мыслей стремится впереди него, подминая одна другую, и главная среди которых: «Да зачем же ты, дурак, однажды в море сунулся! Спал бы себе еще на печке сейчас!»


Прочь минутную слабость!


Поднявшись с лавки, отважный трюмач лихо, как люк танка, откинул крышку трюмного лаза и ступил на отвесный трап.


Мороз привычно ущипнул щеки.


Я любил трюм!


Любил его мужскую суровость, любил это преодоление, когда каждый раз всего лишь полчаса отделяют теплую постель от мороза под тридцать. Любил его честность с этой тяжелой и грубой, но такой мужской работой. Любил эти увесистые короба (что сплошь и рядом оказывались не под силу и более дюжим), что съезжали один за другим по стальному лотку, а я – короб за коробом, как кирпичик за кирпичиком – городил из них монолитную стену.


Любил трюмное одиночество, в котором никто не стоял над душой, а только я один на один со своей работой, в которой каждый день надо твёрдо брать за рога! - и с мыслями своими многочисленными, разношерстными: то мрачными и тяжкими сначала, то всё более светлыми и радостными, переходящими и в радужные мечты подчас (этот час наступал неизменно ближе к концу вахты).


Любил даже сам мороз, сурово выгонявший из трюма не слабых телом, но слабых духом.


Правда, порой здесь приходилось тяжело. Но когда короба летят один за другим и невозможно улучить миг, чтобы сбросить отсыревшую фуфайку, давая доступ морозцу к распаренному от бешеного ритма работы телу; когда, напротив, мерзнешь как лисий хвост, обалдевая от мысли, что прошло лишь сорок минут с начала вахты и впереди еще семь с лишним часов такой каторги; когда, наконец, уныло оглядываешь обширный, как футбольное поле, трюм, памятуя, что не единожды еще предстоит его заполнить - нужно срочно романтизировать ситуацию! Представить, к примеру, что ты не трюмный матрос, швыряющий короба, а аляскинский старатель, день за днем в трескучий мороз намывающий золото. А что не сделал состояния пока - так ведь не каждому везет! Джек Лондон, к примеру, тоже в этом занятии не преуспел. А на этом плавучем «прииске» полностью не прогоришь - худо-бедно, а восемь-десять «зеленых» в сутки щелкает.



И кроме трюма судового у меня, в общем, тогда ничего в жизни не было. Жил я между рейсами у друга, что милостиво пустил меня однажды на порог, да, по правде говоря, не знал уж, как поделикатней выставить. Поэтому на берегу я старался пробыть как можно меньше, подольше задерживаясь в морских рейсах – так и кантовался.


 Отчий же дом в родном городе был теперь в другом государстве, в котором меня, русоволосого, вряд ли ждали.


Но при всем том у меня были силы души радоваться каждому новому морскому рассвету и вера в то, что все в конце концов образуется, наладится, станет хорошо и правильно и всем нам счастливо! Я и родителям писал всегда в последних строчках нечастых писем и непременное твердил свое: «Прорвемся!» И твердо верил – что шаг за шагом, упорно двигаясь к цели, как короб за коробом разбирая многотолщную глухую стену, я обязательно разгребусь-таки, доберусь до яркого лучика спасительного света – как же могло быть иначе!

Крутой ченч. 4 глава. Белый крест и черная метка

А удача, что все ворожил голой пяткой левой ноги, еще била порой хвостом…


Я уже порядком разогрелся после получаса работы, когда увидел наспех начертанное – накарябанное  мелом на очередном скатившемся коробе: «поднимись».


Самый желанный знак для любого трюмача –  размашистый крест. Он означает окончание работы. «Малюй крест жирней!» - весело говорил я иной раз своим товарищам-упаковщикам. Сердце ликовало, едва доводилось завидеть его на картонном боку: шабаш работе, беги к трапу, не споткнись!


Кроме того, по ходу дела присутствовали и другие надписи. «Чай» или же нарисованная в меру художественных способностей чашка с исходившим дымком - приглашение к полднику.  И наскоро начертанная сигарета – нежданный перекур, вызванный чаще всего краткосрочной поломкой цеховых механизмов либо другой оказией.


Но в то утро пришел другой тайный знак, вряд ли сулящий мне что-то хорошее.


- Чего там у вас опять, нахрен, случилось? – заранее супил брови я, едва ступив за комингс (порог) рыбцеха.


- Лёха! – метнулся чуть не через ленту транспортера Сергей Зеликовский – помощник первого номера упаковки Гены. – Там масляной хапнули – полные чаны! Чего делать будем?


Он еще спрашивал!..


- Как чего? – глаза мои, конечно, вмиг загорелись алчным (как верно подметил бы Джек Лондон) блеском. – Майнайте мне всю на первый номер – это же живые деньги!



И началось!


 Чановой матрос, выхватывая фиолетово-серые рыбины из рыбной массы, отправлял масляную по лентам аппаратчикам. Те, с трудом выдирая ее из бункеров, отсылали дальше - на упаковку. Где, под пепелящие  взоры работающих мавров, Гена с Серегой укладывали рыбины на транспортер, ведущий в трюм.


Кромешная темень висела над судном...


Пробил наш час!


С непривычным уху звуком зашуршали по трюмному лотку увесистые рыбины с фиолетово-серым отливом крупной серой чешуи – деликатесный масляный карась, именуемый в морском простонародье просто «масляной» рыбой, на который так горел глаз у мавританских перекупщиков. Очередная рыбина мягко съезжали по стали лотка, глухо стукаясь головой о буфер, и тут уж я ухватывалась цепкими, загребущими руками за хвост. Дождавшись второй «чушки», стяжатель (в котором нынче мне трудно узнать себя) волок контрабандный улов в обеих руках подальше и тесно укладывал друг к другу на заранее постеленный картон: пусть полежат немного, подморозятся чуть - чтоб не схватились потом единой глыбой.


О, это не фиолетово-серые рыбины шуршали по лотку – это шелестели зеленые доллары, разноцветные песеты; золотые дублоны и серебряные пиастры сыпались к моим ногам!.. И пиратская косынка уже завязывалась поверх шапки, и пистоль сам собой заткнулся за широкий кожаный пояс и не хватало лишь кого-то теперь из него уложить  - стрелкой-указателем к сокровищам несметным (Саню, что ли, Каплицкого из бригады нашей: он длинный и худой - в самый раз будет). И сам Джон Сильвер, приковыляв из трюмного тумана на своей деревяшке, стоял сейчас за спиной и снисходительно похлопывал по плечу: «Вырожденец!»


Изредка «приезжали» и короба с рыбой: как-то надо было и работу изображать: по ходу вахты дело делалось. Мои верные товарищи в цеху шевелились, спешили, судьбу на сей раз за эту горячку не проклиная. Только обреченно вздыхал, почесывая рябые щеки с подбородком, пенсионер рыбмастер. Замирая от одной мысли, что будет, когда обо всем прознает технолог. Но молчал Афанасьевич – с бригадой из девяти разбитных матросов предстояло ладить старику еще полрейса. Утешился седоусый Валентин Афанасьевич в конце концов мыслью, что от законно причитающейся доли добычи откажется решительно и бесповоротно.


Исходя уже седьмым потом, пыхтя вовсю, воевал я с масляной, плевым делом успевая разбрасывать еще и короба. Поймав удачу за хвост, волочил выскальзывающие из мокрых рукавиц рыбины, ни капельки не сомневаясь в душе в справедливости подарка Нептуна: это законная награда за труды наши морские, нелегкие. Уж на эти копейки ты, хамовитая береговая бухгалтерша, что задерживаешь зарплату уже годами, лапу не наложишь - перекури! Вот она, долгожданная золотоносная жила!


…Да, с удивлением вспоминаю я те времена, когда получить расчёт за честно отработанный рейс удавалось через год, а то и через годы. Зачастую через доброго знакомого, имеющего «подвязки» в бухгалтерии – за десять, а то и двадцать процентов от суммы сирому, конечно.

Чем перебивались с хлеба на воду моряки и их семьи? Тем же, чем и все простолюдины в описываемые времена: чем Бог пошлёт и что самому урвать удастся…

Кромешная тьма всегда перед рассветом…

Рассвет, верно, уже занимался на белом свете. И работавшие в нашей бригаде мавританцы  сыпали проклятия на головы иноземцев, выгребших масляную из чанов подчистую, уже в открытую. Но сорваться на глазах у всех, побежать и растревожить сладкий сон своего старшего не решались: проснется начальник, тогда доложат о беспределе во всех леденящих горячую восточную кровь подробностях!


В половине седьмого утра ваш правдивый рассказчик вновь показался на упаковке. Из-под шапки валил пар, фуфайка покрылась инеем, рукавицы впору было выжимать.


- Все, хорош - мне уже прятать некуда!


Последняя рыбина показала на ленте свой хвост.


Взошедшее солнце косыми лучами сквозь иллюминатор позолотило ржавые станины транспортеров и лент. И в легком тумане цеховой сырости пылкому моему воображению вдруг пригрезился тяжелый дубовый сундук с ржавыми оковами и ослепительно блеснули золотые слитки внутри.


Крутой ченч. 5 глава. Мавританский гнев


Рассветная туманная дымка развеялась с первыми лучами взошедшего над океаном солнца. А вместе с ней, казалось, канула, исчезла, испарилась (разве что-то было?)  и ночная канитель.


Обманчивы морские миражи!..


В половине девятого утра, когда технолог, водрузив на свой мясистый, в рытвинах, нос очки, привычно разгладил вислые усы и только-только умостился за столом, намереваясь по обыкновению разобраться в сводках и в справках работы за сутки, в каюту без стука влетел Сиди.


- Технологь! – губы мавританца побелели от гнева и особенно четко выделялись на смуглом лице. – Твой матрос украль семь тонн рыба! Я звонить фиш-патруль, у тебя быть проблем!


Рослый Сиди был старшим среди восьмерых своих, как говаривал капитан, «мавританских моряков». Ни один десяток лет работая на наших судах и ревностно блюдя свои интересы, как рыба в воде ориентировался он во всех хитросплетениях морской жизни. А тут из-под самого носа увели столько деликатесной рыбы!


Не шибко смутился технолог услышанным, лишь поверх очков деловито взглянул. Но поднялся, конечно, тотчас, подхватил висящую на двери фуфаечку  и кивком головы благодушно пригласил бессовестно обобранного, глубоко возмущенного мавританца следовать за собой.


Когда они, под легкий свист одышки технолога, спустились в трюм, их взору предстали ровные ряды коробов под ногами и впереди, со стороны носа судна. С головой ушедший в работу трюмный лишь кивнул технологу на ходу.


- Ну что, - обернулся технолог к Сиди, губы которого побелели от холода еще больше, - где они - твои семь тонн? Ты хоть представляешь, сколько это места в трюме?


- Я видеть: картон, картон. Полиция искать – найдет! – и Сиди птицей взлетел по трапу: трескучий мороз - это не жар родных песков.


А технолог неспешно прошелся по трюму, высматривая возможные заначки.  Конечно, тайников не обнаружив (даром ли я стал терять время!), приблизился к флагманскому своему трюмному. И, задерживая взгляд на крупной белой чешуе, предательски примерзшей к лотку и коробам, спокойным тоном произнес:


- Алексей, сам знаешь: времена нынче не те! – тут начальственный тон был слегка повышен, а указательный палец руки оказался воздетым кверху. -  Если с этой рыбой влетишь, то откупаться будешь сам!

Изрядному шельмецу оставалось лишь невнятно на то кивнуть.


- На вахте бы так работали! – задирая ногу на трап, только и прокряхтел Васильевич напоследок.


Крутой ченч. 6 глава. Злодей и благодетель

Равно как не попасть в Чёрное море, не миновав Босфор, так не пройти ни с правого, ни с левого борта мимо одиозной фигуры технолога Богдана Васильевича во всей этой истории. Которую он мог совершенно запросто свернуть в два счёта. Мог, но, по благородству души (а также по некоторым разумным соображениям) душить инициативу снизу не пожелал!..

- Ты – х-хавно! – вытянув руки по швам, на манер армейского же «ура!», кричал однажды Богдан Васильевич чуть не на весь рыбцех, и капли влаги, содрогаясь, падали с подволока (потолка) от громового того раската.

По счастью, не на меня так озлобился тогда технолог. На матроса вражеской (смежной) бригады, упаковщика Николая – земляка своего к тому же, хоть и дальнего.

- Вы на своего сына так кричите! Так его называйте! – всё хорохорился, всё не сдавался правдолюбец Николай.

- Я не буду на своего сына так кричать!.. Потому что он – не х-хавно!

Резонно, в общем!

Выеденного яйца та ссора не стоила! Ну попросил технолог «вражескую» бригаду поработать до самого упора – без остановки за десять минут до конца вахты. Так ведь в счёт предыдущего безрыбья, когда чуть не вахтами балдели. А Коля и взъерепенился – не по случаю, но по упёртости своей: тоже понимать надо! Вот и нашла коса на камень – на пустом абсолютно месте.

У меня-то ума хватало на начальство не возбухать – по мелочи всякой - и на пути не вставать: чай, своя тропинка протоптанная имеется! И совершенно не трогало тогда, что Богдан Васильевич за глаза был прозван вором – всё тем же всезнающим Николаем:

- Да он – вор, вор! Трюмами ворует! У него три гаража и две машины: вторая – «Вольво»!

Понятно, что наличие подержанной толстозадой иномарки – второму, по счёту, автомобилю личному, как и владение тремя ржавыми гаражами в городской черте, являлось окончательным технологу приговором.

Эх, Колёк, Колёк!.. Какой это нынче размах! Сейчас нувориши  по парку самолётов личных имеют! А что под шумок который раз Васильевич пару-тройку нулей в сводках – не допишет: так держащий мёд – пальцы лижет. Мы-то с тобой точно от тех приписок (точней - недописок) шибко не обеднеем: нам ли к грабежу теперь привыкать!.. Да и чем твой кипиш делу поможет: плетью обуха не перешибёшь.

Зато верно смекал себе один трюмный прощелыга: если начальник-технолог ворует трюмами, неужели не позволит своим подчинённым умыкнуть каких-нибудь жалких полтрюма или хотя бы – масляной той семь тонн!..

Потому лишний раз я Богдану Васильевичу не перечил, за спиной худого не говорил. Напротив, иногда и агитацию вёл. Работал справно и на совесть. И других своим примером к тому подвигал. В половине четвёртого утра – чтоб сообщить, что напился накануне и работать в трюме не могу – не будил ни разу (хоть многократно та потребность возникала).

За всё то и Васильевич меня уважал. И потому еще, наверное, лёгкие шашни с масляной рыбой затеять позволил.

Да уж – нарисовал я образ барыги – технолога! Другой – светлой стороны Богдана Васильевича, внутреннего его мира не осветив –  упущение какое...

-Он же (имея в виду технолога), - с жаром поведал мне как-то «вражеский» рыбмастер, - балероном был!

- Кем-кем?

- Балероном!.. В балете танцевал.

Признаться, как громом штормовым, внезапно налетевшим, был я этой подробностью биографии начальника оглушён… Наш Богдан Васильевич – с пузом, словно бочка, по которому, казалось, шлёпни ладонью – зазвенит упруго и звенеть до вечера будет – балерон!..

Вот каково было человеку такого высокого искусства, что запросто крутил балетные па на сцене, теперь среди «хавна» такого в рыбцехе выкручиваться!

И уж совсем лирическая момент – может, и беспардонно показанным мной за внезапно поднятой с краешку завесой. Богдан Васильевич имел романтические отношения с нашей буфетчицей – гренадёром (чьё имя-отчество запамятовал), высокой и усатой шатенкой, немногословной, не сующей свой нос ни в какие судовые дела и дрязги, женщиной. Которая даже в морском заточении вряд ли снилась кому-то еще в откровенных снах.

Крутой ченч. 7 глава. Страшный сон и радиосвязь без помех

Страшный сон и радиосвязь без помех.


Я полз с мешком, из которого торчали хвосты масляной рыбы, по рытвинам и канавам, поминутно прикрываясь им от частых автоматных очередей. Внезапно путь мне преградил Сиди.


- Зачем ты цап-царап мой рыба? - глаза мавра полнились сочувственной печалью. - Теперь тебя хватай полиция и ты сидеть у нас глубокий яма.


- Судовое время пятнадцать-тридцать; команде пить чай, - спасительно прозвучал свыше голос второго штурмана.

Я открыл глаза.


Солнечные блики не вязли в комьях бурой земли зиндана, но, отраженные от морской глади, весело рябили на переборке и подволоке каюты. На верхнем ярусе мерно посапывал друг Аркадий.


Своя каюта на нашем судне!..


- Такую муру надо пережрать, - стряхивая остатки сна, я нашарил ногами шлепанцы на палубе и направился к умывальнику.

Спустя полчаса я поскрёбся в двери радиорубки. Увидав меня на пороге, начальник радиостанции Виктор страдальчески завёл глаза.

- Лёха! Только не спрашивай, как к тебе относится Марина, которой я в глаза не видел!

Верного оруженосца Вити – акустика Джона - не было сейчас в радиорубке, и то было кстати: лишние уши моему разговору были сейчас не нужны. Хоть и свой в доску парень был Джон-Женя, но всё же...

- Да не-е, Витёк – какие теперь Марины! Я по другому поводу, - присаживаясь сбоку на диванчик, завёл я. – Слушай, а этот черт, Сиди, может на нас полицию наслать?


- Лёха, - сходу надев любимую маску «весового чЕла», стряхнул пепел с сигареты Витя, – я ведь тебе уже говорил: никакой Сиди здесь не начальник! Просто – капитан его поставил старшим над своими: потому что по-русски шарит… Да я уверен – он и не знает, как полицию вызывать.

Витёк был проверенный временем  кореш. Прошлый, такой непростой и полукриминальный рейс, в котором еще больше закалился трюмный характер, мы делали вместе. И в рейсе том, со слов того же Вити: «Ты был весь в плюсах!.. А теперь вот - с Аркашей связался". Так что я запросто, на короткой ноге, был вхож в радиорубку по любым вопросам.


- А если всё же настучит? – всё ёрзал на дерматиновом диване я.


- Лёха, фирмачу нашему, Сидхе, плевать на эти пять хвостов, как и на то, кто их продаст - ты или Сиди.  Он как говорит: «Я за каждый сданный груз пятьдесят штук зелени вот сюда кладу (тут начальник радиостанции с оттяжкой похлопал по карману джинсовых шорт), а остальное мне пофигу». Так что не тусуйся - сдавай смело! Я тебе скажу, как на выгрузку пойдем.

Успокоенный, я посидел еще некоторое время у друзей и отбыл – у начальника радиостанции скоро было время радиоэфира.


Крутой ченч. 8 глава. Спирт для промывки души

Начальник радиостанции, у которого черпал я необходимые сведения, был хорошо знаком мне по прошлому рейсу. Мировой парень – без купюр. Правильный – в основном. Зауважали мы в прошлом рейсе его дружно, когда был он слегка поколочен (до небольшого синяка под глазом) рулевым матросом – нашим товарищем. Матросика того мы всей бригадой постоянно отряжали на безрыбье в рубку, чтобы второй помощник капитана, который уж очень того привечал, не вздумал выбирать трал на нашей вахте. Вот в такой полуночный час и поднялся Витя в рулевую рубку - изрядно под хмельком. А под шафэ  начрации часто делался дурным и грубым – что правда, то правда. Так и в этот раз вышло. Пьяно и неверно оценив обстановку, сплюнул: «Задолбали уже эти голубые!»

Вот тут и началось! Напрасно и так страшно оскорблённый матрос принялся бегать за радистом вокруг рулевого устройства и локатора, а второй штурман безуспешно пытался этих двоих сначала успокоить, а потом и разнять: как уж получилось!..

Наутро капитан – очень флотских понятий! – намеревался матроса с судна списать и отправить домой тихим ходом (такой беспредел – матрос на офицера руку поднял!). Но сурово покаянный Витя попросил того не делать: «Я сам был виноват».

Вот это по-мужски, братишка!

В этом рейсе Витю тоже время от времени били – видно, мордобой на роду морском ему был написан. Правда, уже не за язык длинный, а за то, что спирт, которым он почти легально, на широкую ногу, торговал на судне, оказывался, якобы, разбавленным.

-  Да какой разбавленный, мужики, - ширил подбитые глаза начрации, - баклажки ж запечатанные!

И вправду.

Спиртом начрации закупился в иностранном порту.  Однажды средь белого жаркого дня в самом конце судоремонта в Лас-Пальмасе на добела раскаленный солнцем причал тихо подкатило белое-белое такси. Шофер в ослепительно белой рубахе помог своему пассажиру, что прятал глаза за стеклами солнцезащитных очков, выгрузить из салона и багажника четыре белых, доверху заполненных мешка. Шустро сбежавший по трапу длинноволосый кучерявый парень в некогда белой футболке и слегка дебелым от счастья взором помог заволочь мешки на борт.

- Виктор! Ты что там сегодня в мешках припер? – ближе к вечеру строго вопрошал у начрации (а это именно он был пассажиром того такси) прозевавший за полуденной сиестой (вызванной, признаться, не столь уважением к местным традициям, сколь почитанием местного вина) важный момент капитан. Но исправный служака старпом четко доложил об увиденном на вахте.

- Да так, - уклончиво отвечал Виктор, - себе там взял кое-чего... В рейс.

Капитан тогда просверлил колючим взором рыбьих глаз начальника радиостанции, но Витьку давать отпор было уже не впервой:  он уже ни раз, по ходу судоремонта, твердо отказывал капитану в настойчивых желаниях позвонить по пьяной лавочке домой: «Просто власти приедут и диплом мой – на клочки порвут, и все!.. Потому что из порта звонить –  з а п р е щ е н о!»  Он, Виктор, не дурак– на саботаж не пойдет, но свою работу знает!

И пошло дело – поехало!.. Деньга карманная у народа водилась – постоянно чего-то «ченчевали» в обменных операциях мавританцам. И чуть не подчистую, перекочёвывала скоро во всё распухающий лопатник начальника рации. А Витя дело своё знал действительно – туго: в долг простым смертным не давал - даже если умирал, казалось, проситель с похмелья. Ссужал  беспроцентно лишь августейшим особам (что тоже выпить были не дураки) – капитану да «деду» - старшему механику, но и то – в меру да через раз.

Ваш же покорный слуга был едва ли не главным оптовым покупателем плюс «крышей» - с чемпионским – по каратэ – своим статусом (но о том речь еще впереди). Так что дружба была взаимной.

- Ну вот попросит вдруг душа смыть суету всю судовую - пошел да и купил - спасибо, есть у кого! - оправдывал бизнес дружбана я перед своими ребятами.

Свой распухающий от валютной наличности бумажник Виктор постоянно теперь носил при себе. Ключи от кладовой в радиорубке, в которой и хранились запасы спирта, доверял только преданному акустику Евгению-Джону – длинноволосому кучерявому раздолбаю, исправно «пасшемуся» на дармовщинку при любом застолье в радиорубке.

А те случались частенько…


- Джон, нас здесь скоро не будет! Мы нахрен не будем здесь нужны! На иностранцах уже в каждом коридоре, на каждой палубе висит телефонная трубка: снял – домой позвонил…Выкинут нас отсюда скоро как мусор! Поэтому…Поэтому надо успевать!


После такой тирады, следующей за щедрыми возлияниями, начальник радиостанции частенько принимался истово выплясывать в радиорубке с подчиненным акустиком нечто среднее между полькой-лейкой и тарантеллой.  Джон и тут старался во всем угодить начальнику, задирая согнутые под прямым углом в коленях ноги высоко и синхронно.


Крутой ченч. 9 глава. Каютный сбор


- Значит, мужики, я думаю так: каждый свою долю мешков забирает перед выгрузкой в каюту.

Я оглядел своих орлов, сидевших на стульях и в койке, теснившихся на диване нашей, с отсутствующим сейчас Аркадием, каюте. Некоторая озабоченность от услышанного читалась на лицах товарищей. Но возразить никто не решался.

- А сколько их там, ты говоришь? – насмелился наконец спросить младший из братьев Каплицких – Олег, что работал на морозильном аппарате левого борта со своим старшим братом – тихоней Сашей.

Олег был самым легендарным матросом в нашей бригаде – после меня, само собой. Да – имел даже медаль за срочную службу. Служил десантником. «Учебное поле у нас для прыжков было – атас! Справа – завод, секретный какой-то: ни одного человека ни разу на территории не видел - только трубы дымят. Вот, летишь и думаешь – как бы в трубу эту не угодить! Слева – кладбище: оградки металлические со штырьками - вензелями, как штыками – тоже мало не покажется… А впереди – дачи: так нас там дачники уже с вилами встречали! Я как-то раз тоже залетел туда и всю грядку редиски – только-только, видно, посаженной – подчистую смел. Смотрю – хозяев, слава богу, нет: парашют по-быстрому сгрёб, руки – в ноги!»

- Сто две штуки, - кивнул  я, - два раза пересчитал.

- Слушай, Лёха, - почесывая жидкую бороденку, подал голос чановой Владимир, - а вот  представь, что получится: каждый будет со своей рыбой носиться, цены друг другу сбивать. А потом из каждого иллюминатора мешки полетели! Эдак их джонка час вокруг судна кружить будет.


Вместе с Владимиром мы были самые старшие в молодой нашей бригаде, которая лет пяток назад точно с гордостью могла именоваться «комсомольско – молодежной». И уж конечно, победили бы мы всех, с такими-то орлами, в соцсоревновании, и доску почета бы всю заняли, и грамоты все б загребли!.. А ныне – куда было ту бьющую через край энергию молодости девать? Только на контрабанду масляной и оставалось.


- Это ты, конечно, прав, Вован, - досадливо соглашался я. – Но представь, что будет, если полиция к нам все-таки нагрянет! Если, положим, одну мою каюту забить – сколько времени мне от нее избавиться надо будет?


Володя был тоже – тем еще партизаном! «Бабка пожаловалась: дрова с поленницы кто-то ворует. Я взял одно полено, расщепил, солью набил: «Бабка, вот это полено, что с самого края лежит, не трогай, поняла!» Через два дня иду по улице – сосед во двор кирпичи выносит: «Да, печку вот решил переложить». Ага - среди зимы-то!


- А как, если что, избавляться будем? – навострился Сергей Зеликовский.


Серёга с контрабандой был знаком по роду службы: служил срочную пограничником, оставшись потом еще на год и контрактником. «Много диверсантов  изловил?» - «Да какие  нафиг диверсанты: за коровами да овцами по тревоге только и бегали. Один раз бомжа поймали. Привели – такая рама! Стал одежду снимать – три телогрейки, четыре, наверное, свитера навздрючено! Разделся – скелет такой стоит… Жрать, когда звали, бежал аж вприпрыжку!»


- Да как избавляться – за борт да и все дела! Не, не – но этот вариант накрайняк, ясное дело. Надеюсь, что до этого не дойдет. Но – готовым ко всему быть надо: только поэтому и объясняю. Так что, братва, договоримся так: только снимаемся на выгрузку – сразу аврал, мешки из трюма достаем и по каютам растаскиваем. Кстати, рыбин там сто две, а это на восемь не делится – шесть лишних остается.


- Возьми, себе, Лёх!.. Конечно, чего там! – раздался нестройный хор голосов.


- Нет, мужики, - запротестовал трюмный скромняга, - так нечестно будет!


- Да брось ты, Лёха, - сдвинув брови, раздумчиво произнес аппаратчик правого борта Слава, - тут от своей бы уже избавиться!.. Э-э, в смысле выгодно сдать, - вовремя спохватился он.


Вячеслав – без пяти минут судовой электромеханик, что проходил сейчас плавпрактику, был самым верным последователем морских моих, романтичных традиций. Острый ум плюс распахнутое сердце с верой в людей и в меня. Частенько после вахты на электрической чудо-печи (что исправно брал я с собой каждый рейс) вдвоем, на всю бригаду, мы со Славяном на чистом сливочном масле жарили кальмара с каракатицей или красного зубана, что просто таял во рту. И пройдя по готовности прямо-таки ресторанного блюда по всем каютам и добросовестно не добудившись своих уже "срубившихся" в сон товарищей, сиротливо съедали сковородку деликатеса (что была в окружности чуть меньше автомобильной шины) на двоих.

Правду сказать, славная у нас была бригада и мировые парни в ней подобрались. Не гляди, что половина шли «по первому рейсу» - курсанты. Право слово, совсем не жаль было времени и сил на обучение их вязанию мочалок, укрывательству кальмара от мавров, цыканью на рыбмастера и справедливому перекладыванию работы на другую бригаду и всяческому иному насаждению истинно морского духа.

Был ведь еще у нас в бригаде (и сидел сейчас на краешку дивана) тихоня - упаковщик Гена, который тридцать два раза горел на подводной лодке (во всяком случае, так он кричал, растягивая на груди тельняшку, однажды спьяну). За количество и сам факт не ручаюсь, но что служил Гендос подводником, это точно. «В душе – солёная забортная вода, хозяйственное мыло – для тела, шампунь – для волос… Мой отсек проходным был, и на столе стоял чайник с чаем: я на камбузе себе набирал – воды-то пресной в обрез. И вот, каждый на вахту идёт – хвать, запитал несколько глотков! Я на вахту просыпаюсь – чайник пустой каждый раз. Однажды взял да воды забортной налил… Вмиг отвадил!»

И был Лёха, тёзка мой – ясноокий добрый молодец высокий. Что каждую вахту бодался у транспортёра  с  живописным, в страшной своей мавританской смуглости, поблескивающей, точно сабля, сталью острого взора мавританцем в выцветшей чалме. Мавр, отступая на шаг, кривил воображаемую саблю и проводил ею у горла: «Мавр – не работник, мавр – воин!» Случалась такая пантомима тогда, когда Лёша, тыча указующим перстом, припахивал старика соскользнувшую с ленты на палубу рыбу поднимать. «По-однимай!» Так они и воевали, пока гуляющая по палубе рыбцеха вода не смывала предмет раздора в шпигат.

Такие были славные ребята!..

Я и на швартовку с ними ходил всегда – хоть трюмный от швартовых операций всегда освобождён законным порядком, но тут старпом обязал: «Парни все молодые, большинство – по первому рейсу, курсанты: надо, чтобы и опытный кто-то был». Да – не вопрос: дайте только выброску удало зашвырнуть на борт другого судна! Очень я этот момент уважал (за что и боцман меня уважал тоже, залучая перед каждой швартовкой в свою кладовую с колдовски булькающей флягой бражки: «Пойдём – по шампанскому! А студенты пусть концы пока разматывают»).


- Чувствую, придем мы с этой масляной к технологу, - с чертовской искоркой в глазах, рассмеялся от своих фантазий Серёга Зеликовский, - упадем ему в ноги и скажем: «Васильевич! Давай дели эту масляную на весь экипаж – мы запарились ее сдавать!».

Вот язва!


- Короче, порешили, -  делово сворачивал бандер (слуга ваш покорный) ускользавший в ненужное русло разговор, - как только сигнал о снятии на выгрузку по моим каналам поступает – за дело!


Крутой ченч. 10 глава. Тень тирана


А на выгрузку, как назло, все не шли и не шли. Означенное пятое число плавно перекатило в десятое, с десятого – на пятнадцатое, а потом уж и считать перестали. Не сказать, чтобы ваш правдивый рассказчик трусился, как Бобик на помойке, или сидел, как на иголках, но определённую тревогу всё же испытывал. Хоть и клад был упрятан надёжно, и держал ситуацию под контролем – на пару с рыбмастером нашим – Валентином Афанасьевичем, что от той масляной в трюмах желал избавления чуть не пуще нашего.

Афанасьевич был теперь добрейшей души старичком, с весьма импозантной наружностью…

- Афанасич! Тебе Сталина можно без грима играть, - не раз говорил я ветерану. - Ты не ту профессию себе по жизни выбрал!

- Да, да, - почёсывал рябую щеку рыбмастер. - Я когда в «ВОХРе» работал, так и фуражку форменную такую же носил. И китель, и ружьё за спиной – пожилые чуть в обморок от одного вида моего не падали!

Но, видать, не только внешним видом Валентин Афанасьевич в тирана пошел. Крепко, получается, повадки  вождя скопировал – угнетал немилосердно, видимо, в свою бытность, будучи самим технологом, молодого рыбмастера Богдана. Потому что теперь, сам став технологом, Богдан Васильевич чуть не каждый день в отместку с удовольствием орал на затравленного им  ветерана - бывшего тирана! -  в присутствии подчинённых:

- Валентин! Списывайся на первую плавбазу!

Вот как времена, а с ними и власть, меняются! «Кто тут временные? Слазь! Кончилось ваше время!»

Грешный Валентин, сохраняя безопасную от технолога дистанцию, отрицательно тряс полуседой головой и «по собственному» списываться с судна отказывался наотрез: «Пишите рапорт на списание!» - та еще закалка!

«И будут последние первыми и первые последними», - воистину!

Мы тоже однажды всей бригадой «поровняли косяк» рыбмастера, вторично перебросав всю гофротару в трюме с одного борта на другой. «Это моя вина!» - чистосердечно признался тогда Афанасьевич. И, кряхтя, прошлёпал в своих тапочках к трюмному трапу, благородно оставив нас наедине с дурной этой работой. «А нам прям так от этого признания полегчало!» - хмыкнул, помнится, Саня Каплицкий.



Крутой ченч. 11 глава. Бес в ребро, или Подальше от юбки держись, моряк!


Бес в ребро, или Подальше от юбки держись, моряк!

Пока суд да дело – в самый раз поведать и главную лирическую линию не повести этой, но рейса того…

Её звали  Людмила. И была она машинистом по стирке белья (прачкой, в морском просторечье).  Но какая же прачка-Золушка не стремилась теперь в королевны сигануть? Вот, вот!..

Впрочем, в море вообще любая женщина после двух месяцев рейса королевой становится.

Но в нашем рейсе хваткая Людмила (что была действительно хороша собой) такой временной протяжки себе позволить не могла. В считанные недели прибрала она к рукам капитана, став дамой сердца его. И не только его – простодушный старший механик тоже в неё влюбился (все чувства регулярно подогревались Витиным спиртом разведённым).  Капитан и старший механик ходили, не разлей вода, вместе уже восьмой рейс и даже семьями дружили - как говорится «взасос». И тут вот случилось – седина в бороду, бес в ребро, прачка судовая дружбы настоящей мужской и морской враздрай!

Искусница любовных интриг благоволила, конечно, капитану, регулярно устраивавшему ужины при свечах, чуть не с коллекционным вином и деликатесами из набора «представительских» запасов, что имеются у каждого нормального капитана. А старшего механика гнала на людях прочь, но гнала искусно. Каждый раз оставляя отверженному надежду и право  презентовать по запросу баклажку спирта.

И уступать драгоценную пассию никто из этих двоих не желал…

Ничего хорошего экипажу эта вражда между двумя главными на судне людьми не сулила уж и сама по себе, а тут еще и капитан, не на шутку увлекшись предметом обожания, отчасти позабыл о «рыбалке», появляясь на мостике гораздо реже (да и то, признаться, частенько подшофе).

Но и вправду – дуракам везёт! Это я к тому, что ваш слуга покорный волею обстоятельств оказался как раз в середине этого любовного треугольника – как в середине шторма, а любой судоводитель или даже сведущий матрос вам скажет: в самой середине самого жестокого шторам – штиль и благоденствие.

Так вышло – я свою здесь судьбу не искал. Только что вызвался в самом начале, как только еще на автобусах к борту судна в порту подъехали, чемодан Людмилы по трапу запереть да до каюты донести, но так то ж - джентльмен! И у самых дверей её каюты совершенно неожиданно пожалован был я тогда таким проникновенным и смачным поцелуем – с долгим потом прощальным взглядом, который о многом говорил!.. Но меня-то иные заботы ждали: работа, судовой ремонт, друг Аркадий. И, главное, была его дочь Марина – зазноба сердца моего.

Но, неведомо почему, Людмиле тоже я на сердце лёг. Справедливости ради – была она совсем не стервой, что абсолютно нетипично для прачки судовой, что как на подбор оказывались всегда редкостными грымзами: а уж про «капитаншу» - и куры не поют! И со всеми моряками была ровна и обходительно. Что, однако, не помешало большинству экипажа достаточно скоро невзлюбить, а то и возненавидеть судового машиниста по стирке белья: все по той же причине скверной капитанской «рыбалки».

А после моего Дня рождения в самом начале рейса, на которое был приглашен весь судовой бомонд (одного спирта было закуплено у Виктора пять баклажек, из которого хитроумный именинник загодя  сварганил ящик кофейного ликёра), наши отношения стали уже дружески – доверительными. Ликёра, кстати, не хватило именно «девочкам» и обиженные тем Людмила с камбузницей – «ложкомойкой» Светланой гордо встали и ушли по-английски, не прощаясь со всей честной, роняющей головы на стол, компанией. Я этого момента уже не видел, потому что обессиленный праздничными приготовлениями и хлопотами и дегустацией замечательного своего ликёра, спал мертвецким сном в своей койке. А до того мы целовались с Людмилой за шторкой у двери (и акустик Джон, что снимал всё празднество  на камеру, с радостью отснял и этот компромат), но, по дружным показаниям всех присутствующих, я был исключительно жертвой. И проснулся, опять-таки, от тормошения нежными женскими руками.

- Спишь? – прошептала Людмила.

Я кивнул, собираясь с мыслями: а кто в трюме сейчас за меня работает?.. Ах, да – боцман же обещал: «Четыре часа, до завтрака, за тебя поработаю – это будет мой тебе подарок!»

- А это кто? – навалившись на меня грудью, Людмила изучала фото Марины на переборке. И, не дождавшись ответа, заговорщицки шепнула: – Подходи сейчас в мою каюту!

Надо сказать, что роман с капитаном, который, разумеется, был в числе приглашённых, но посидев немного и услышав гудение траловых лебёдок («Пойду, поднимусь на мостик») откланялся, тогда еще только начинался и никто о нём конкретно не ведал.

«Подходи… сейчас». Сейчас! У меня Марина есть.

Когда, спустя три минуты, сунулся я в двери каюты Людмилы, то при свете горевшей свечи отчётливо разглядел узоры на свитере капитана, что сидел ко входу спиной.

- Вот еще один мужчина пришел кофе пить! – весело выходила из положения Людмила.

Мы действительно мирно выпили кофе, и капитан рассказал что-то интересное из своей практики, уводящее разговор от темы тройственного, такого неудобного в этот полуночный час, каютного союза и за сим откланялся уже я.

Вот так в братву и вкупился. Хватило ума третьим воздыхателем не становиться – еще только меня там и не хватало! И за сие благоразумие был я пожалован от августейших персон почестями всякими. На короткой ноге сиживал немало при свечах и с бокалом вина на полуночных посиделках у Людмилы, и к старшему механику по случаю на рюмку чая забегал запросто.

Ну, а главное получил индульгенцию на проделки свои мелкошкурные. Конечно, капитан был в курсе масляных наших делишек: пароход – он стеклянный!  Но глядел сквозь пальцы («Лёха – нормальный парень!»), да и Людмила, уверен, за фаворита своё слово замолвила.

Грамотно обходить женские сети – не последнее умение для моряка.

А доброхот боцман, отработав за меня четыре часа в трюме, вылез и наябедничал технологу, что неплотно мы, якобы, короба укладываем. И то мне икалось почти до конца рейса.




Крутой ченч. 12 глава. Блескучая операция



- Так, Лёха! – рыбмастер, тяжело дыша (старик запыхивался от десяти шагов), преградил мне путь в коридоре.  – Значит, сейчас, как трал поднимут, снимаемся на выгрузку.

- Добро, Афанасич, спасибо! – только и успел крикнуть я, сорвавшийся уже оповестить своих бойцов.

- Все, братва, пора! Сейчас самое время  – по коридорам никто не шастает. Погнали! – и набросив фуфайку, я нырнул в свою «нору».

Время опять было за полночь…


Операция началась. Ваш правдивый рассказчик, в три минуты вскрыв свой трюмный тайник, стропил в трюме мешки с масляной. Атлетичный  тёзка мой, курсант Алексей, на тонком штерте (верёвке) вытягивал их наверх, а остальные шустро растаскивали мешки с рыбой по каютам.


- Алёша, блин! Смотри мне мешок на голову не смайнай, - весело шипел снизу я.


- Не бойся, Лёха, - поводя могучими плечами, успокаивал тот. И, обернувшись, добавлял негромко: - Что я – дурак? Это же потом за тебя в трюме работать придется! А оттуда даже крысы сбегают… Держи, Саня!


Вся недолга заняла не больше десяти минут.


- Ни на кого не наткнулись? – скидывая фуфайку, обеспокоенно спросил я у товарищей.


- Нет, все тихо.


- Я свои мешки укрыл чем только можно, - доверчиво сообщил Слава. - А она не испортится?


- Сутки пролежит спокойно, - заверил трюмный авторитет. – У нее же температура в теле теперь минус восемнадцать градусов. Главное, чтоб доступа воздуха было как можно меньше.


Мои конспираторы разошлись по каютам в ожидании выборки трала. Трал подняли через полчаса и через полчаса же поставили вновь.


- Афанасич! Что за дела?! - гневно вопрошал обманутый бандер у рыбмастера. — Ты же сказал, что этот трал последний!


-  Лёха, их не поймешь! У них - сам знаешь! - семь пятниц на неделе. Технолог же мне лично сказал, что идем выгружаться, а сейчас, видишь, опять авоську кинули.


- Как бы нам не пришлось масляную обратно в трюм майнать, - с ухмылочкой промолвил проходивший мимо Алёша.


- Не спеши! - в злом бессилии процедил я.


- Лёха, - Серёга, прищурив глаза, заговорщицки склонился в мою сторону, - это они специально воду мутят - хотят дезориентировать и посеять панику в наши стройные ряды. Но мы, - он решительно сжал кулаки, - не сдадимся.


Еще один хохмач! Весело им…


Вместо завтрака мне пришлось скрестись в радиорубку.


- Хотели сначала на выгрузку идти, но переиграли – теперь только через два дня.


Якорь мне в спину!


Спустя еще полчаса мешки без особой конспирации были с плеча сброшены обратно в трюм: дураков работа любит! И каким-то непостижимым образом опять удалось остаться незамеченными – дуракам везёт.


- Ничё, ничё, мужики! - утешал то ли товарищей, то ли себя стратег обменных операций и дока трюмных дел. - Главное, мы убедились - трусов среди нас нет.


Нашёл нужные сердцу товарищей слова.


А в обед начальник радиостанции поделился с верным акустиком:


- Представляешь, Джон! Лехины орлы сегодня ночью масляную из трюма достали, по каютам разнесли, спрятали, потом притащили обратно и в трюм побросали. И все, заметь, быстро, чисто, без пАлева! Круто!


Крутой ченч. 13 глава. Чемпион по каратэ


И о последнем подводном течении, о котором я и позабыл порядком, да, как выяснилось – и не знал толком: насколько сильным оно оказалось! Сам бы и не вспомнил – ребятам спасибо: напомнили потом…

Я ведь тогда, к сведению молодой и дерзкой поросли, был чемпионом Европы и мира по каратэ. Друг Аркадий в ту золотую пору помог, конечно. Глупо было бы иначе – серьезно я тогда к нему в зятья мылился.


Вообще – это меня уже потом сведущие в психологии люди просветили – мания такая есть: врать и самому верить…Самому верить – и дальше врать. В море она, мною замечено, тем более распространена была – поди-ка «сказочника» с ходу проверь: в те стародавние, безинтернетные…


Ну, а «папа» Аркаша манию эту ловко приспосабливал на службу дешевых шкурных интрижек и мелкопакостных делишек, на которые был горазд.

 
Впрочем, закрывал я на это глаза до поры, видя лишь широко распахнутые, черные глаза его дочуры Марины. Так вместе с Аркадием в очередной рейс нас и отправили. Доверили мне человека.


И поначалу-то, как только вышел наш траулер из солнечного Лас-Пальмаса, и вино  испанское еще не закончилось, высунусь, бывало, я из верхней своей койки, гляну, поскуливая от нежности, на храпящего внизу Аркадия  и покатится по щеке слеза мужская: «Па-па!»

 
Но развела нас судьба по разным местам: меня – в трюм, Аркашу – на промысловую палубу.


Как-то будним вечером, когда на безрыбье мирно вязал я в каюте мочалку, прогибая палубу и подпирая головой подволок, ввалился в гости второй штурман – косая сажень в плечах. Еще и навеселе явно. Известный судовой шутник. Протянул молча лапищу, скрепил рукопожатие легким хрустом моих костей и, проникновенно заглянув в глаза, степенно молвил:


- Уважаю!.. Уважаю сильных парней!


Вконец тут я смутился: издевается, что так слабо руку жму. А штурман, присев с разрешения на диван, выдал:


- Слушай, ты меня-то маленько подучишь?


- Мочалку, что ли, вязать?

 
- Да ладно, не прикидывайся – знаю уже я всё…


Тут меня мрачно осенило: папа чего-то наплёл!


Осторожно, с помощью наводящих вопросов, удалось выведать у штурмана курс дела: я – чемпион Европы по каратэ. Двукратный. Знает об этом, свято дав Аркадию клятву хранить глухое молчание, уже примерно половина экипажа, что означало ( знал я своих братьев- моряков!) : не сегодня – завтра прослышат все.


Поверить, взглянувши на моё сложение, небылице надо было все же захотеть. Как смеялся между нами тот же Аркаша: «Вылитый Ван Дамм! Только вяленый».


Сам-то он верно рассчитал: сможет, без угрозы для хлипкого своего здоровья, какое-то время за моей – тоже не очень широкой – спиной каверзные штучки обтяпывать.

 
Ну, а моя ситуация была полностью дурацкой: выдать папу было никак нельзя (накостыляют еще родственничку!), а врать я тогда еще толково не умел.


Штурману было велено начать с растяжек и общефизической подготовки – чистая ведь  правда. А все досужие разговоры на тему моего чемпионства сворачивал жестко и с ходу.


И неприступное мое молчание, толкуемое олимпийским спокойствием, работало опять-таки на папину басню: «Скромняга.. Настоящий чемпион!»

А тут еще начальник рации с верным Джоном, заговорщицки переглядываясь, живенько в поддержку чемпионских титулов подключились - гляди, какая крыша у торговцев спирта! В результате чего, при мне Виктору за разведённый, якобы, спирт никто по репе настучать не решался: в другой раз...


Вопрос же, почему двукратный европейский подался в море ставриду за хвосты дергать, возможно, и будоражил иные нестойкие умы, но задавать его вслух отчего-то не решались. Должно быть, романтику парень любит. Обстановку решил на время сменить – почему нет? Или же ему шаолиньские  монахи (у которых к середине рейса я уже успел погостить – Аркадий визу выдал, прошлогоднюю) чего-то такого мудрого нашептали!


А еще – было это время золотых надежд, которые не пробовали еще на зуб…


С папой Аркашей вскоре мы раздружились – всю жизнь мне его, что ли, грудью прикрывать? Своей бригадой мы дружно жили и работали, дружно же от работы – которая дурная – отлынивали. И к описываемым событиям я  уже (народный гнев от папиных проделок силился, угроза расправы нарастала) перекочевал в чемпионы мира и побратался с самим Джекки Чаном.



Крутой ченч. 14 глава. Засада


Направившись по только что прозвучавшей команде на ужин, сразу у дверей каюты я напоролся на вражеского рыбмастера.

- Так, Алексей, выбиваем аппараты, так что ставриду в первом трюме будешь укладывать ближе...


- А что аппараты стучим - на выгрузку что ли идём?


-  Давно уж! Маяк прошли. Значит, ставриду...


Не дослушав, я ломанулся на палубу.


Действительно, далеко за кормой остался маяк, желтая полоска песка по левому борту на фоне голубого неба резала отвыкшие от солнечного света глаза.

Вот это семечки!

- Вот же идиоты! – обругал неизвестно кого ваш рассказчик и, не желая расходовать драгоценную энергию попусту, спустился в свою каюту - собраться с мыслями.

Конечно – это была уже засада!..


- А, черт с ней, с этой масляной! – решил наконец. - Пусть там полежит пока.


Заступая на вахту, мне оставалось лишь развести перед своими  ребятами руками:


- Кто ж мог знать? Теперь придется ждать вечера.


А по судну, тщетно гонимые бесновавшимся старпомом, вовсю делово сновали приехавшие на джонках мавры.


- А что у тебя есть, Саня? - теребили они за рукав каждого встречного-поперечного. - Риба есть?


- Есть, - лениво отвечал «Саня».


- А сколько штук?


Первоначальная цена у мавров была стабильной: две банки кофе за весь пароход.


- Так, Серёга, когда освободишься - договорись насчет цены, -  давал я вводную Зеликовскому. - А то я, честно сказать, торгуюсь не очень – продешевлю!


И то было правдой.


Когда аппараты были выбиты, и солнце уже скрылось за накаленные за день пески, запыхавшийся Серый, по пояс свесившись в лючину трюма, доложил, на какую сумму он договорился: «Больше не дают, хоть убей!»


-  Пойдет! Собирай всех в мою каюту.


- Ну что, братва,  сейчас достаем мешки и со спорт-каюты - я там уже все приготовил - пошла сдача!


Да, я на ходу поменял план действий – пришлось: ситуация требовал нового, пусть и такого дерзкого, решения.


- Как хотите, а я пас! – мотнул бородёнкой Владимир. - Вы что - старпом с капитаном только что по нашей палубе дважды пробегали, технолог всюду лазит - запалимся сходу!


- Ничего мы не запалимся! - горячо возразил Сергей. - Наши мавры сейчас со второго трюма свои мешки отгружать начнут, значит технолог там будет. Слону понятно - он там свой интерес имеет, иначе чего бы он с их рыбой так носился!


- Давайте, конечно, чего ждать! – внезапно подключился тут тихоня – Саня Каплицкий, старший Олега брат. - Через пару часов мавры разъедутся, и зависнем мы с этой масляной!


- Все, решено! Поехали! В добрый час!




Крутой ченч. 15 глава. Ченч

Все шло по отработанной уже схеме, без заминок и приколов (не зря, выходит, все-таки мешковые морские учения проводились!). Деньги были получены заранее, мешки подняты, только на этот раз их занесли в спорт-каюту. Не то, чтобы она была ближе других, зато уж нейтральная территория. Когда Афанасьевич увидел количество мешков, то, побледнев,  и только и смог только выдавить:

- Ребята, давайте быстрее! - и поскорей испарился - от греха подальше!

- А ты думал! – я поворачивал ключ в замке запираемой за рыбмастером двери. - Саня, Олег! Вы считайте, а мы из мешков будем вытряхивать. Мавры пусть сами из иллюминатора рыбу бросают, а то мы сдуру и в их шлюпке еще прибьем кого!

Двоих мавританских торговцев мы, обличив недюжинным доверием, благодушно заперли вместе с собой.

Большие серо-фиолетовые, седые от инея, рыбины вытряхивались из мешков и с глухим стуком падали на палубу, а проворные руки мавров тотчас подхватывали их, и масляная исчезала в черной дыре иллюминатора.

Стук мороженого масляного карася о дюралюминиевое дно лодок разносился на пару окрестных миль.

Вся операция заняла всю ту же четверть часа. За это время кто-то несколько раз поворачивал ручку двери, дважды настойчиво постучались.

- Давай скорее! - отчаянным шепотом подгонял мавров я. - Проблема!

- Нет проблем! Нет проблем! - заученно твердили те.

- Если сейчас дверь выламывать начнут, - бесовски блестя глазами, вполголоса говорил Сергей, - все хватаем в руки штанги, гири, гантели - качаемся! Один французский жим изображает, другой на шведской стенке пресс качает...

- Ого, скажут! Целая бригада качков!

- А что? В бандиты готовимся - не всю же жизнь рыбу за хвосты дергать!

- Представляете, открываем мы дверь - на пороге капитан. Мы ему: «Заходите, заходите, Владимир Александрович, только шустрее - не светитесь!» Мешок ему в руки: «Давайте, вытряхивайте быстрее, пока нас технолог не прихватил!»

- Никаких «вытряхивайте» - еще и с ним делиться придется!

- Может, свет погасим, - на полном серьезе уже предложил Слава.

- Э-э, не Славян – вот этого не надо! – чуть не единственный раз твердо возразил другу и воспитаннику я. - Чего еще тогда подумают – по временам-то нынешним! Лучше тогда уж пусть с рыбой поймают!

Последнюю рыбу проглотил иллюминатор. Наскоро убрали каюту от чешуи, и тогда уж бандер отомкнул дверь.

- Теперь разбегаемся! Как тараканы.

Благополучно отправив всех, ваш верный рассказчик покидал спортивную каюту последним – как ответственным за судьбу всех парней, что стали одним для меня братством.



Крутой ченч. 16 глава. Защита титулов на бегу

Глава 16. Защита титулов на бегу.

Испанские песеты пиратской поживы были поровну поделены в нашей, с Аркадием, каюте. Поневоле, потенциальный тесть, обделённый деньгами, разделил  бригадное застолье – проставлялся по такому случаю я: «Никто не подвёл, никто не оказался трусом!» И после нескольких заздравных тостов ваш скромный рассказчик ушёл в себя, а точнее, в песню Линды «Это тонкие лепестки», что прозвучала однажды с магнитофона и теперь уже крутилась раз за разом – так она мне понравилась. Потому что в возникающих образах видел я Марину и даже подвывал теперь от избытка чувств: «Это острые коготки, у-у-ууу!»

Парни же, отчаявшись отнять меня от кнопки перемотки, шумно – дабы перекричать «песни тибетских Лам» (а именно так назывался магнитный альбом новомодной певицы), вели свою беседу. В которой совсем некстати сейчас пытался верховодить Аркадий, что привык быть центром и глашатаем любой компании. Тут Гена моему будущему, любимому тестю и вякнул какое-то слово поперёк. В результате чего неожиданно – даже для меня самого! – был ухвачен натруженной моей клешнёй челюсти вдоль и назидательно, тряхнут: не перечь, мол, старшим!

Это, почти по-отечески ласковое нравоучение эффект возымело необыкновенный! Тут, как пел другой певец – народный наш бард: «Все сразу повскакали с мест» - всё было готово смешаться в кучу.

- Хорош, натерпелись!

 - Гадом буду, если я его сейчас не повалю! - орал Серёга Зеликовский, удерживаемый пока кем-то из парней.

Со словами: «Я думаю, ты и сам тут разберёшься!» - Аркаша брызнул в двери каюты. Стало совершенно ясно, что сейчас мне придётся защищать свои титулы…

Пора было брать ситуацию в руки, а руки – в ноги.

Не теряя драгоценных мгновений на поиски разлетевшихся по каюте шлёпанцев, с резкостью Брюса Ли, босиком метнулся я за двери собственной каюты, успев, правда, крикнуть через плечо:

- Связываться просто с вами, пацанвой, неохота!

Удалось мне в этот вечер свои звания отстоять – догонять не стали.



Крутой ченч. Глава 17 Эпилог


На следующее утро, когда ладили мы кранцы за борт и разносили швартовые канаты по палубе, парни, невзначай и  по ходу дела, втихаря да поодиночке подходили и дружески толкали меня в плечо: «Ты извини - неправильно как-то вчера все у нас получилось!»


Само собой, кивал я в ответ дружески-благодушно: «Ерунда, с кем не бывает!» Даром разве тропы вокруг да около Шаолиньского монастыря топтал?

Полночи я вполне себе комфортно перекантовался в каюте Людмилы, где капитан при зажженной свече, под бутылку Москатель и консервов из тунца и спаржей рассказывал про своего легендарного отца:

- Вот ему в сорок шестом году и предложили: «Авенир Павлович, вы не хотите поехать на подъем рыбной промышленности в новую, Калининградскую область?» Ну, сорок шестой год – не захочешь ехать рыбную отрасль в Восточной Пруссии бывшей поднимать – поедешь поднимать лесозаготовки Колымы. Поехал, вывел первый СРТ по каналу – еще с затопленными в нём судами немецкими. За полтора месяца груз селёдки в Северном море взяли – вернулись в Калининград. Приходит он получать зарплату – с чемоданчиком маленьким, фибровым. Ему как вывалили гору пачек денежных. «Это что – на весь экипаж зарплата?» - «Нет, это ваш заработок». Полчаса его убеждали, что всё правильно – бумаги совали, ведомость зарплатную, бухгалтерию показывали. Уговорили! Приходит домой, без слов на круглый стол – тогда самая мода на них была – из чемоданчика наличку вытряхивает. Мать смотрела – смотрела на эту гору купюр и первыми словами её были: «Наверное, надо позвонить в милицию!»

В общем, совместил я весьма приятное с дюже полезным – Москатель с тунцом под исторический экскурс. Так что слёзы от неблагодарности товарищей, которым бескорыстно отдал столько времени, знаний и душевных сил, не душили уже: не ведали они, что творили в тот момент!


А спустя три месяца мы завершили, наконец, этот рейс у причала непривычно холодного, дождливого мартовского Лас-Пальмаса. В тот день Слава, получивший, как и все, свой валютный расчёт, желчно высказался в адрес кэпа да тут попал под раздачу и я: «Ты же говорил всегда, что по оконцовке всё в шоколаде будет!»



У чанового Володи в злачном местечке под названием «Горка» срезали с руки барсетку. Додумался – со всеми деньгами туда попёрся! И когда прилетел новый экипаж, он грустно спрашивал у малознакомых, вновь прибывших матросов: «Может, мужики, мне с вами еще на рейс остаться?.. Как домой возвратиться – без копейки единой?» И никто из дружной бригады даже не подумал скинуться Вовке хоть на какую-то мелочь. Бедолаге оставалось уповать только на «растаможку», что сможет он продать автомобильным деловарам – «перегонщикам» за каких-то двести долларов.


Начальник радиостанции Виктор купил себе «Опель – Омега»: машину людей средней тогда руки. И в первую же ночь его стоящей еще на причале машине разбили форточку. Тот рейс и вправду стал для начальника радиостанции последним – он бойко переквалифицировался все в те же «перегонщики машин» и скоро стал хозяином жизни.



Капитан со старшим механиком подрались у дверей каюты Людмилы на глазах обоих экипажей – своего и вновь прибывшего.

 
- Слушайте, а кто эти два дядьки серьезных, что так по-взрослому бились?
 
 
 
– А, это-то?.. Да это капитан наш со стармехом.

 
 
Новенькие ошалело чесали затылок.

 
 
– Ничего себе!.. Веселый рейс у вас, видать, был!.. А чего они не поделили?

 
 
–  Кому постиранное белье на просушку вывешивать.
 
 
 
Я без раздумий одолжил тогда Людмиле солнцезащитные очки для капитана.


Капитан купил себе почти новое красивое вишнёвое «Пежо». Старший механик приобрёл Людмиле подержанную двухдверную малолитражку. Впрочем, машина была, видимо, продана скоро, потому что когда я увидел Людмилу в конце лета, лихо рулили она капитанским «Пежо».


- Да поехала мужикам за водкой на опохмелку. Спят они оба дома у меня!

С натуры: «Сердца трёх».



Я велел кланяться и капитану, и старшему механику.

 

Рыбмастер Афанасьевич, когда шли уже мы тихим ходом домой на транспортном, заставленном купленными автомобилями судне, проставился нашей бригаде красным испанским вином – в счет того давнего и, признаться, уж забытого нами, его «косяка» с тарой.



А технолог Васильевич залучил меня на рюмку водки: «Пью за то, Алексей, чтоб все матросы были такие, как ты!»

Со своей пассией-буфетчицей они просиживали лунные ночи на верхнем мостике, держа руки друг друга и безмолвно глядя в пенный след за кормой.



И уж много лет спустя тот самый второй штурман, которого я так и не обучил азам каратэ, рассказал, наконец, почему спирт был разбавленным.


- Этот гадёныш – Джон лохматый! – он же чего, курвец, придумал! Шприцем пробку баклажки протыкал – там пластмасса мягче, - спирт выкачивал и таким же макаром обратно закачивал воду обычную: махровый ворюга! Кнут! А начальник рации и не знал ничего даже.


Кнут Джон подался в строители, и его сарай на колёсах, битком набитый инструментом, профилями, мешками с цементом и шпаклёвкой, я долго узнавал на дорогах города.


Слава пошел по коммерческой стезе, женился на одной из красивейших девушек города, и достаточно скоро стал заносчивым и капризным «белым воротничком».


С Аркашей я так и не породнился, разойдясь «бортами» после рейса. Жаль немного – дочура его девушкой действительно славной была…



Я так и остался верен морю, только что заделался со временем судовым поваром - ну точно, как мой любимый книжный персонаж на одной деревяшке. И, случается, в тревожных снах я  вижу то уходящую под темную воду палубу, то опрокидывающееся на бок судно. И никогда, видимо, мне уже не приснятся весёлые дельфины из того приснопамятного рейса, что сопровождая вечерами наше судно, выпрыгивали высоко из фиолетово-синих волн, клекоча что-то громко и радостно на дельфиньем своём языке.


РАССКАЗЫ   В  ФОРВАТЕРЕ  ПОВЕСТИ


Добрый молодец Алёша против мавра – воина. (рассказ)


Мавр был стар и сед жесткой своей бородою. Приземистый, крепкий, живописный в страшной своей мавританской смуглости под выцветшей иссиня - голубой чалмой, с поблескивающей, точно сабля, сталью острого взора.

Лёша был молод и русоволос. Добрый молодец – высокий, чистолицый, ясноглазый. Годящийся мавру не то, что в сыны, но даже во внуки. Соколиным взором и высматривал он её – упавшую с транспортера на палубу рыбу, - тыча мавру указующим перстом:

- Поднимай, давай!

 Мавр, метнув из глаз сноп жалящих искр – стрел, не пятясь, зло тряс кудлатой бородой: нет, мол - сам поднимай!

- Давай, поднимай! – лениво поводя плечами богатырскими, понукал Алексей.

Отступая на шаг, руками, одетыми в черные шершавые перчатки, иноземец выразительно кривил воображаемую саблю и проводил ладонью у горла: « Мавр – не работник! Мавр – воин!»

 - Давай, давай, поднимай!

 У транспортёрной ленты, узкой, как  стена  крепости, сошлись они по кличу рыбмастера: « Рваную и мелочь отбрасывайте». Работа – не бей лежачего. Вот только не разобраться, кому лежащую на палубе рыбу поднимать.

- Поднимай!

Гуляющая по палубе вода  наконец накатывала под ноги супротивников, унося  серобокую ставриду поближе к  шпигату. И тогда на некоторое время в рыбцехе рыболовного траулера, промышляющего в экономических водах Мавритании, у ленты транспортёра повисало хрупкое перемирие. Недолговечное – до следующей, бестолковой рыбины, сиганувшей под ноги честным, без страха и упрека, неутомимым труженикам – пахарям морской жнивы.


Ловля осьминогов чайниками. Практически, советы (рассказ)


- Да я в фильме каком-то французском видел: парочка приехала к берегу моря – костёр развели, чайник на леске сразу в воду закинули. И пока любовью на берегу занимались  – осьминог уже в чайник и заполз. В этом же чайнике они его тут же и сварили.

Со знанием дела, казалось, говорил мой лепший друг Аркадий. Знавший жизнь не понаслышке, а всё больше по кинофильмам – преимущественно, западного производства: «За успех безнадёжного дела!» - так говорят американцы и всё у них почему-то в конце концов сбывается-получается.

А наше дело, получалось, не было таким уж безнадёжным – напротив: прибыльным и верным сулило обернуться.  Ловля  осьминогов  чайниками  с борта стоящего на рейде мавританского Нуадибу судна – выгодный бизнес! Местные перекупщики за головоногих такие деньжищи отвалят!..

Признаться, я-то сомневался в ловле осьминога кустарным способом в промышленных объёмах. Но напористый Аркадий развеивал всякие сомнения:

- Для осьминога чайник – лучшее убежище-пристанище! В такой козырной норе он себя в полной безопасности чувствует. Потому – заползёт сходу!

Мне всегда хотелось  верить Аркадию. Тем более, что вполне серьезно мылился я старшему другу в зятья.

Беда была лишь в том, что чайник в рундуках и в недрах каютных диванов отыскался лишь один. Да и то – такой маленький, что приличный осьминог просто не смог бы туда даже втиснуться. Но теперь меня уж было не остановить: в дело пошли и две трёхлитровые банки из-под «термоядерного» гранатового сока, что выдавали нам вместо положенных свежих фруктов. Этот, с позволения сказать, сок с просроченным сроком годности – кислота такая, что челюсти сводило! – взрывался уже в грузовых сетках при погрузке с транспорта. Наложив на пустые теперь банки крепкую «марку» ( подвязав надёжно особым морским манером), я смайнал – опустил на отдельных длиннющих штертах (верёвках) две банки и чайник с кормы своего судна.  Так, чтобы они легли на грунт – благо, небольшие глубины бухты позволяли.

Мурманские морячки с соседнего борта плавбазы, на которую мы выгружали рыбу, с неподдельным интересом   проследили за диковинным процессом.

Учитесь деньги из воды делать, пентюхи!

Только осьминог почему-то ни в банки, ни в чайничек по-быстрому не лез. Головоногий - что еще и сказать! А может, я слишком скоро дёргал к подъёму свои ловушки – памятуя временной ориентир Аркадия: «Пока любовью занимались». Условный, конечно, был временной интервал -  пойди, угадай, сколько французская парочка любовью занимается?.. Я надеялся на быстрое чувство. Но получалось невольно, что каждый раз с надеждой заглядывая за корму, словно беспардонно те камыши раздвигал: "Ну что - закончили, аль нет?"

Торопыга бесстыдный!

О, если бы я, невежественный, знал, что почти точно следую способу, описанному еще японским монахом Матиоки Мурасаки в начале VII века, навыкам папуасов Папуа-Новой Гвинеи и самому Миклухо-Маклаю, то безусловно придало бы мне духа. Для этого использовались многие сосуды, кто-то даже валенки умудрялся приспособить (наши, наверное). И обязательно надо было вкладывать внутрь духмянную еду - вот об этом-то Аркаша и не сказал.

Валенок!

Серьёзно ломали теперь головы над моим занятием и трое усатеньких «мурмашей» на соседнем борту: так оно их увлекло и озадачило, что не расходились – так и стояли у борта, покуривая и поплёвывая в затеявшуюся между бортами волну, легко и нежно – словно младенцев – качающую огромные скрипучие кранцы.

Бездельники!

Деятельный же ловец осьминогов чайниками и трёхлитровыми банками, в очередной раз выудив пустые ловушки и терпеливо забросив их в воду вновь, поспешил к своему партнёру по семейному бизнесу за консультацией.

Найти «папу» удалось в салоне команды – с неподдельным интересом, в числе других моряков отдыхающей вахты, глядел он по видику новый голливудский фильм, что взяли по традиционному обмену на время выгрузки у мурмашей.

Потому поведать проблему пришлось шепотом – и чтоб зрителям не мешать, и чтоб секрет фирмы не выдать.

Аркаша безмолвно пожал плечами.  Не знал он, в чем дело, не ведал. И вообще ему сейчас не до чайников с осьминогами – тут бы не пропустить, когда Ван Дамм всем злодеям по чайнику от души настучит!

- Стекло – оно прозрачное: он защиты в банке не чувствует, - не отрываясь от экрана, пояснил мне, настырному, наконец будущий тесть. – Надо как-то её затемнить что ли?

Интересное кино!

Каким образом было затемнить банки? Обмотать, разве что, ветошью? Мысль придумал! Вот только на осуществление этой блестящей идеи времени уже не оставалось  – через  час с небольшим надо было спускаться в трюм. Так и забросил я в последний раз свои ловушки в мутную воду да и пошел на ужин.

Выудил их уже в полночь – перед швартовкой: закончив выгрузку, отваливали мы от борта мурманской плавбазы. И банки, и чайничек оставались пусты – полный голяк!

Но это от того, конечно, что не успел я стеклянные, прозрачные затемнить-обмотать. А чайничек всё же был непростительно мал для приличного осьминога. Ну и приманку положить, конечно, надо было: чего-чего, а протухающую рыбу, что стала бы настоящим деликатесом для головоногого, в закоулках промысловой палубы отыскать бы удалось без труда. И, глядишь, пошло бы дело - поехало: не успевал бы осьминог, всеми осьмью своими ногами впопыхах спотыкаясь, в ловушки заползать-запрыгивать, а мы с Аркадием прибыль считать!

Папа Аркаша-то, кстати, дочь замуж за чайника, такого в делах безнадежно неуспешного, не выдал - миновала девушку чаша сия.

Потому, как в следующий раз отправитесь на французскую Ривьеру или испанское побережье – обязательно чайник (желательно побольше размером) не забудьте с дома прихватить: верится, промыслу осьминога я обучил вас в полной мере собственных знаний и опыта.