Глава 7. Круглый стол библеистов Эсхатология и Цар

ГЛАВА 7. Эсхатология и Царство Божие в проповеди Иисуса Христа: Виртуальный «круглый стол» библеистов

    В современной исторической науке существует твердый консенсус: Иисус из Назарета — реальная историческая личность. Но как только исследователи пытаются очистить его образ от двух тысяч лет церковных догм, начинается бескомпромиссная интеллектуальная война. Ведущие библеисты мира смотрят на одни и те же древние рукописи, но видят принципиально разных людей.
   Главный узел этого спора — прижизненная эсхатология Иисуса и природа Царства Божьего. Верил ли он в скорый, буквальный конец света, или его проповедь была социальной программой? Чтобы разобраться в этом вопросе, мы привлекаем к дискуссии главных титанов библеистики — от отцов-основателей метода до современных профессоров-антагонистов, разделив их на три концептуальных лагеря.

Досье участников дискуссии
Патриархи и фундамент критической школы:
Герман Самуил Реймарус (1694–1768): Родоначальник исторического поиска, впервые заявивший о полном разрыве между реальными целями Иисуса и теологическим вымыслом его учеников.
Эрнест Ренан (1823–1892): Главный представитель романтической либеральной теологии XIX века, превративший Иисуса в «прекрасного галилейского идеалиста».
Уильям Вреде (1859–1906): Лидер литературного скептицизма, доказавший, что Евангелия — это не хроники, а памятники поздней теологии.
Альберт Швейцер (1875–1965): Титан библеистики, закрывший эпоху наивных биографий и вернувший Иисуса в раскаленный контекст еврейского апокалипсиса.

Лагерь №1. Апокалиптический мейнстрим -против Христианского историзма:

    Барт Эрман: Профессор Университета Северной Каролины, секулярный историк-агностик, защищающий тезис об Иисусе как пророке ошибочных космических сроков.
    Н. Т. Райт: Профессор Сент-Эндрюсского университета, англиканский епископ, отстаивающий историчность Евангелий через призму иудейского символизма.
    Э. П. Сандерс: Один из столпов «Третьего поиска Исторического Иисуса», доказавший сугубо эсхатологический и храмовый характер проповеди Иисуса Христа.

Лагерь №2. Еврейский хасидизм и социальный радикализм — против апокалиптики:

    Геза Вермеш: Профессор Оксфордского университета, исследователь свитков Мертвого моря, рассматривающий Иисуса как «галилейского хасида» — харизматика и чудотворца.
    Давид Флуссер: Профессор Еврейского университета в Иерусалиме, ортодоксальный иудей, доказавший близость Иисуса к фарисейской школе Гиллеля.
    Джеймс Данн: Профессор Даремского университета, эксперт по исследованию устной традиции .
    Джон Доминик Кроссан: Сооснователь американского «Семинара по Иисусу», видящий в Иисусе нерелигиозного странствующего мудреца-киника.

Лагерь №3. Политическая революция, нейтралитет и устная традиция:

Хайам Маккоби: Британский еврейский историк, автор теории об Иисусе как мессианском повстанце-зелоте.
Мартин Хенгель: Немецкий лютеранский историк, величайший эксперт по теме еврейских восстаний той эпохи.
Джон П. Мейер: Католический священник, профессор. Автор многотомного труда «Маргинал из Назарета»

Ведущий (Автор): Дискуссию открывают представители классической критической школы, заложившие фундамент исторического поиска.

Герман Самуил Реймарус: Господа, нужно признать очевидное: Иисус был иудеем, обращавшимся к иудеям. Он проповедовал близкое, осязаемое, политическое Царство Божье, которое избавит Израиль от римского рабства. Его проповедь провалилась, его казнили. И тогда его ученики украли тело, придумали Воскресение и полностью переписали его учение, превратив несостоявшегося земного царя в духовного Спасителя мира. Иисус не менял сути еврейской религии и не вводил новых догм. Под Царством Небесным он и его слушатели понимали одно и то же: освобождение от римского ига и установление мощного земного царства Израиля. Его проповедь была призывом к немедленной подготовке к этому великому перевороту.

Эрнест Ренан: Мой дорогой Реймарус, вы судите этого гения слишком строго, как политического заговорщика. Я же увидел в нем человека. Иисус — это величайший этический гений, прекрасный галилейский идеалист. Он ходил по холмам Галилеи и проповедовал чистую религию духа, поэзию любви и свободу от душного ритуализма. Его «Царство» было прекрасной пасторальной мечтой чистой души.

Уильям Вреде: Слушать вас, господин Ренан, затруднительно для историка. Ваша «Жизнь Иисуса» — это художественная проза, а не наука. Евангелия насквозь пропитаны теологическим вымыслом. Иисус у Марка постоянно запрещает говорить, что он Мессия. Почему? Да потому что исторический Иисус никогда не считал себя Мессией! Ранняя церковь после его смерти столкнулась с неудобным фактом: при жизни Иисуса никто не знал о его мессианстве. И тогда они ввели литературный концепт «мессианской тайны».

Альберт Швейцер: Вы, Ренан, совершили фундаментальную ошибку: вы посмотрели в глубокий колодец истории, надеясь увидеть там реального Иисуса, но увидели лишь собственное отражение — современного европейского гуманиста и либерального джентльмена. Либеральный Иисус, этот добрый учитель индивидуальной морали, проповедовавший Царство Божье как внутреннее состояние человеческой души, никогда не существовал! Эта фигура была сконструирована либеральной мыслью ради её собственных целей и не имеет ничего общего с реальным историческим Иисусом из Назарета.
Иисус не был поэтом. Он был  еврейским апокалиптиком Первого века. Он жил в атмосфере ожидания скорого Конца Истории. Он выгнал торговцев из Храма не ради социальной справедливости, а чтобы запустить космические часы Бога. И когда Бог не вмешался, он добровольно пошел на крест, надеясь своей смертью принудить Небеса остановить время. Иисус из Назарета не поддается модернизации... Он схватился за колесо мировой истории, чтобы повернуть его и вызвать финальный катаклизм... Но колесо повернулось в обратную сторону и раздавило его. Вместо космического Царства на землю пришла обычная история...  Исторический Иисус останется для нашего времени чужаком и загадкой.

Эрнест Ренан: Альберт, вы предлагаете нам вместо живого человека фанатика катастрофы. Но если бы Иисус был лишь пророком близкого Конца Света, его имя забыли бы через неделю после его казни, как забыли десятки других апокалиптиков той эпохи. Его весть о Боге-Отце и братстве чистых сердцем оказалась шире и глубже временных страхов перед Концом Света.

Ведущий (Автор): Границы дискуссии начерчены Швейцером. Переходим к дебатам современных школ. Прошу участников высказываться последовательно, оперируя только фактами.

Барт Эрман: Швейцер прав в главном: Иисус был апокалиптическим пророком. Откройте Евангелие от Матфея (10:23) или от Марка (13:30). Он прямо обещает, что Конец Света наступит при жизни его поколения — ученики не успеют обойти городов Израиля. Иисус просто ошибся со сроками. Пытаться читать это иначе — значит заниматься теологическим самообманом. Если мы хотим понять Иисуса, мы должны признать, что его проповедь потерпела крах в своих хронологических ожиданиях. Он не был учителем вечных истин для XXI века; он был пророком I века, который обещал, что Бог вмешаётся в историю ещё при жизни его слушателей. И этого не случилось.

Н. Т. Райт: Барт, вы совершаете методологическую ошибку. Падающие звезды и пришествие на облаках — это цитирование Даниила. Для еврея I века это означало сокрушительный социально-политический суд над Иерусалимом. И это пророчество буквально и страшно сбылось в 70-м году, когда римские легионы сожгли Храм. Иисус не ошибся, его пророчество исполнилось внутри истории. Буквальное, буквоедское прочтение апокалиптического языка Иисуса полностью искажает его суть. Иисус использовал эти яркие метафоры не для того, чтобы составить расписание конца вселенной, а чтобы заявить: в его собственной судьбе, в его кресте и в грядущем падении бунтующего Иерусалима Бог Израиля совершает свой окончательный суд.

Барт Эрман: Том,  это классическая церковная попытка спасти Иисуса от Его собственной ошибки! Евангелия Марка и Матфея редактировались после 70-го года. Их авторы уже знали о сожжении Иерусалима и ретроспективно вложили это «пророчество» в уста Учителя. Но Иисус обещал не просто разрушение каменных стен, Он обещал космический Суд и явление Сына Человеческого на облаках! Храм сгорел, а Небеса промолчали.

Джон Доминик Кроссан: Коллеги, вы оба заперлись в рамках апокалиптического мифа, споря о сроках катастрофы! Иисус — социальный революционер, «еврейский киник». Его Царство Божье — это программа радикального равенства «здесь и сейчас». Он демонстративно садился за один стол с блудницами, мытарями и прокаженными, сознательно сокрушая религиозные, гендерные и сословные иерархии Римской империи. Царство Божье в проповеди Иисуса было не будущим апокалиптическим событием, а настоящим радикализмом. Это было общество , бросавшее вызов как религиозным, так и политическим властям Римской империи.

Давид Флуссер: Джон, помилуйте, какие греческие киники в сельской Галилее? Это чистой культуры модернизация истории! Иисус был стопроцентно верным Торе евреем, близким к этической школе раввина Гиллеля. Его сострадание к нищим — это не греческая философия, это чистая еврейская концепция Цадака (справедливости и милосердия). Его Царство Божье — это не модернистская революция, а прорыв божественной любви через повседневное благочестие. Иисус не проповедовал против еврейского Закона, он доводил его до совершенства через любовь... Его концепция Царства Божьего — это не человеческая утопия, а живое присутствие Бога, которое прорывается в наш мир через исцеления и прощение грехов.

Джон Доминик Кроссан: Давид, школа Гиллеля сидела в Иерусалиме и академически спорила о ритуальной чистоте! А Иисус шел к  изгоям общества ...
Хайам Маккоби: Уважаемые коллеги, вы все уходите в область чистой теологии, усыпляя нас сказками о пацифизме. Давайте взглянем на юридический факт: Иисус был казнен на римском кресте. Это наказание применялось исключительно за политический мятеж против Империи. Вспомните мечи у учеников в Гефсимании, вспомните силовой погром в Храме. Иисус был мессианским повстанцем, зелотом, который шел освобождать Иудею от римского ига!  Иисус не был основателем новой религии и не был мягким учителем морали. Он был еврейским Мессией в подлинном смысле этого слова — политическим лидером, поднявшим восстание против римской оккупации во имя освобождения Иудеи. Его арест и распятие на римском кресте — прямое тому доказательство.

Мартин Хенгель: Хайам, ваша теория — абсолютная фантазия. Этика радикального ненасилия Иисуса («любите врагов») делала его  врагом зелотов. Два меча в Гефсиманском саду против римской когорты — это не армия повстанцев, а обычное средство для защиты от разбойников. Если бы он был лидером военного бунта, Пилат распял бы весь его отряд. Но арестовали одного Иисуса. Римляне понимали: его движение не является военной угрозой Империи. Его казнь была превентивным шагом Пилата, купировавшего потенциальный источник массовых беспорядков во время Пасхи. Попытка превратить Иисуса в зелота или скрытого политического революционера полностью игнорирует уникальность его вести. Его призыв к отказу от насилия и радикальной любви к врагам подрывал сами основы националистического повстанческого движения.

Джеймс Данн: Коллеги, вы конструируете теории на основе письменного текста Нового Завета, забывая о пласте устной традиции. Первые десятилетия воспоминания об Иисусе передавались устно внутри еврейских общин. Память сохранила не образ греческого философа или зелота, а образ еврейского учителя, который производил глубокое, неизгладимое впечатление на свидетелей именно своими мессианскими притчами. Его трапезы были не социальным протестом, а эсхатологическим пиром — демонстрацией того, что в Царство Бога званы все. Исторический Иисус — это тот Иисус, который запечатлелся в памяти его первых учеников. Анализ устной традиции показывает, что в самом ядре веры лежало сильнейшее впечатление от его авторитета. Он проповедовал Царство как реальность, которая трансформирует настоящее через веру и устное слово.

Э. П. Сандерс: Хайам, называть символический жест Иисуса в Храме «вооруженным захватом» — это абсолютное непонимание контекста. Погром столов менял — это был эсхатологический символ. Иисус пророчествовал о том, что этот Храм будет разрушен Богом, чтобы уступить место Храму Новой Эпохи. Именно это эсхатологическое заявление напугало первосвященников, которые сдали его Пилату. Действия Иисуса в Храме не были политическим бунтом или попыткой очистить торговлю. Это был пророческий знак грядущего разрушения. Иисус как апокалиптический пророк верил, что старый Храм должен исчезнуть, чтобы Бог воздвиг новый Храм для Нового Века. Именно это эсхатологическое заявление напугало первосвященников.

Геза Вермеш: Слушая ваши аргументы, коллеги, я вижу, как вы все попадаете в теологическую ловушку греческих редакторов Евангелий конца I века, написанных после разрушения Иерусалима, когда ранняя церковь уже была пропитана эсхатологической паникой. Вы цитируете притчу о десяти девах и закрытых дверях как доказательство того, что Иисус запугивал толпу Концом Света. Но как эксперт по семитским текстам той эпохи я утверждаю: Иисус вообще не говорил эту притчу в таком виде! Притча о девах — это классическое творчество более поздней христианской общины, которая сорок лет сидела и ждала обещаного пришествия. Это церковь находилась в панике из-за того, что «Жених замедлил» (Мф. 25:5)! Это редакторы Евангелий вставили в уста Иисуса  мотив «двери закроются». Исторический Иисус этой притчи не знал.
Вы зададите  вопрос: если Иисус проповедовал Нагорную проповедь как элитарную утопию для единиц, почему возник шок и почему его казнили? Шок толпы и паника властей были вызваны не страхом перед космической катастрофой. Они были вызваны революционным характером его харизматического авторитета. Иисус пришел к подножию горы и сказал нищей, раздавленной толпе: «Вы — блаженны. Не завтра, после взрыва планеты, а прямо сейчас. Бог любит вас лично, без посредничества иерусалимских первосвященников, без их бесконечных ритуалов и храмовых налогов».
Иисус не запугивал людей «родовыми муками», он освобождал их от страха. Он даровал им внутреннюю свободу . И эта весть распространялась как лесной пожар. Почему его казнили? Да именно потому, что эти «избранные единицы» на глазах превращались в тысячи!  Рим и Каиафа испугались того, что Иисус создает альтернативное общество внутри Империи. Люди, получившие эту тотальную духовную свободу, переставали бояться Храма и Рима. Их нельзя было запугать судом или нищетой. Римский крест был ответом системы на радикальную суверенность человеческого духа, которую Иисус пробуждал в каждом галилейском бедняке. Иисус Первого века — это не Христос последующей церковной теологии, а галилейский святой, харизматик, чья сила заключалась в его личной связи с Богом, которого он называл Авва. Его проповедь Царства была призывом к немедленному возвращению к чистой вере отцов, освобождающей от страха.

Ведущий (Автор): Ваш аргумент виртуозен, профессор Вермеш. Вы выстроили прекрасную, изящную защиту своего « хасида». Но теперь я обязан сбросить маску нейтрального модератора, открыть карты перед всеми вами и заявить, ради чего на самом деле я собрал вас за этим столом. Я — автор книги, её рабочее название: «Иисус и Павел: двойной эсхатологический шок и рождение христианства».
И мой тезис радикален: первый объективный эсхатологический шок запустил именно Иисус. К вашей теории, Геза, у меня есть два жестких вопроса, которые разбивают ваш концепт «элиты духа» напрочь.Вопрос первый: о реакции толпы. Вы утверждаете, что Иисус проповедовал элитарную утопию Нагорной проповеди только для избранных единиц, а притчу о закрытых дверях и «родовых муках» сочинила церковь. Но посмотрите на реакцию маргинальной толпы!  Если бы Иисус был просто социальным целителем, его Нагорная проповедь действительно была бы лишь приятной сказкой. От приятных проповедей о милосердии толпа не приходит в чудовищный шок! От поэзии духа не рвутся семейные связи и люди не впадают в панику!  Толпа была потрясена именно потому, что Иисус объявил эсхатологический ультиматум. Ставки были смертельно высоки: время коротко, и двери вот-вот закроются.
Вопрос второй: о причине казни. Вы кастрировали эсхатологию Иисуса, Геза, и тем самым сделали необъяснимым и шок толпы, и римский крест. Если ваши духовно свободные люди — это единицы, они абсолютно безопасны для Рима. Римляне не трогали ессеев в Кумране. Государственная машина распинает только тогда, когда видит физическую угрозу. Пилат приколотил Иисуса к кресту потому, что массы, взвинченные его ультиматумом о близком суде, вышли из-под контроля.
И здесь моя главная опора — не поздние Евангелия, а апостол Павел. Профессор Швейцер, Эрман, дайте профессору Вермешу ответ с позиции нашего главного независимого свидетеля — Павла из Тарса.

Альберт Швейцер: Вы абсолютно правы, уважаемый Автор!  Профессор Вермеш, слушать ваши аргументы о том, что апокалиптический испуг был сочинён греческой Церковью на исходе века — значит закрывать глаза на факт существования Павла. Давайте откроем Первое послание к Фессалоникийцам (4:15–17), написанное в 50-м году. Прошло всего 17 лет со дня казни Иисуса. Еще нет ни одного Евангелия, Храм в Иерусалиме стоит и процветает. Но Павел прямо включает себя и своих современников в число тех, кто физически застанет Конец Света и встретит Господа на облаках.Павел не цитирует притчи Иисуса, он не знает вашего «хасида». Но Павел транслирует то, что принял от первой общины — объективный эсхатологический шок. Проповедь Иисуса вызвала  столь мощный апокалиптический взрыв, что этот импульс заставил Павла и первые общины жить в режиме чрезвычайного положения. Если Иисус не запускал первый шок, то Павел в 50-м году выглядит сумасшедшим, взявшим свои взгляды из ниоткуда. Но Павел — не безумец, он — зеркало, отразившее время Назарянина!

Барт Эрман: Автор нашел безупречную точку. Вся ранняя проповедь Павла — это прямое следствие объективного эсхатологического шока, запущенного Иисусом. Посмотрите на кризис в Фессалониках: люди впали в дикую панику, потому что несколько членов общины умерли до пришествия Христа. Община парализована, люди бросают работу, потому что «время уже коротко». Павел не выдумывал этот апокалипсис ради теологии — он сам пытался потушить пожар, вызванный ультиматумом Галилеянина. Первый шок был объективной реальностью, и именно он привел Иисуса на крест. Заявления о том, что завтра богач в аду, а нищий Лазарь на лоне Авраамовом — не были бальзамом, усыпляющим толпу. Иисус предсказывал «родовые муки» Мессии, он требовал быть готовыми, иначе двери закроются — и это конец. Ставки были смертельно высоки!
 
Э. П. Сандерс: Полностью поддерживаю Автора. Традиционные представления о «родовые муках Мессии» полностью разделял сам Иисус. Конфликт внутри еврейских семей из-за его проповеди, когда сын восстает на отца, а домашние становятся врагами — это не поэтические метафоры и не призыв к абстрактной душевной свободе. Это суровые, осязаемые реалии палестинского апокалипсиса I века. Иисус требовал от толпы немедленного разрыва с прежним миром, потому что этот мир, по его убеждению, подлежал тотальному уничтожению.
Геза, вы утверждаете, что Рим не казнил за утопию, и это правда. Но Рим распял Иисуса именно потому, что его проповедь о близком суде и закрывающихся дверях вывела массы из-под контроля социума. Взвинченная ультиматумом Иисуса толпа перестала бояться государственной машины. С позиции исторической науки, именно Павел — ваш главный обличитель. Тот факт, что в 50-м году, спустя всего семнадцать лет после Голгофы, Павел оперирует этой раскаленной лавой неотложного ожидания Конца, доказывает: первый эсхатологический шок был запущен в Галилее, а не сочинен греческими редакторами на исходе столетия.

Ведущий (Автор): Спасибо, коллеги. Наш круглый стол выполнил свою главную задачу. Мы освободили  Иисуса из Назарета из двух ложных ловушек: консервативной ловушки Райта, превратившей его в кабинетного теолога, и светской ловушки Вермеша, превратившей его в мирного социального терапевта.
Перед нами остался подлинный исторический персонаж —  апокалиптический пророк. Он шел в Иерусалим не умирать покорным ягненком Исаии, а как космический Судья, готовый спровоцировать финал истории и принять удар на себя, веря в неминуемое маккавейское Восстановление. Он высек эту искру, запустив Первый эсхатологический шок. Но когда Небеса над Голгофой промолчали, а Сын Человеческий так и не явился на облаках, эта искра должна была угаснуть в безумном отчаянии учеников.
Движение Иисуса было обречено остаться мимолетной, разбитой иудейской сектой, если бы история не совершила свой второй, еще более сокрушительный вираж. Тот самый исторический свидетель, который помог нам сегодня разбить теорию Вермеша, — фарисей из Тарса, — вскоре сам окажется в эпицентре новой ментальной катастрофы. Столкнувшись с фактом, что распятый «преступник» жив, он испытает свой собственный, Второй эсхатологический шок, из осколков которого и родится христианский мир.
Мы закрываем заседание круглого стола. И переходим к человеку по имени Павел.