Глава 9. Сын своего рода

Тяжело, с хрипом дыша, он бежит, что есть силы, всем своим существом желая спастись. Гонит Матэмхэйна то же, что и любого зверя - страх.

Деревья, камни, холмы, крутой подъём, спуск, ещё подъём. Мир сливается, превращаясь в тёмный, размытый тоннель.

Матэмхэйн бежит.



Ему десять.

Братья отсыпаются в берлоге, а он выбрался на поляну и улёгся на большом, плоском камне, греясь на солнце. Ещё издали ему слышно, как крадётся Мавоернин через лес. Матэмхэйн сладостно потягивается, а потом ловко спрыгивает и прячется за камень.

Из-за деревьев выходит девчушка, её волосы заплетены в две смешные косички, щёки и переносица покрыты россыпью веснушек. Она оглядывается по сторонам в поисках друга.

- Ррррр! - с грозным рыком выскакивает Матэмхэйн из своего укрытия, растопырив руки в стороны.

- Дурак! - смеётся Мавоернин, ничуть не испугавшись, и несильно толкает мальчика в грудь.

Матэмхэйн, притворяясь, что падает от толчка, делает ловкий кувырок в воздухе и приземляется уже на четыре лапы. Девочка визжит от восторга.

Дети бегают, веселятся, шутливо борются и беззаботно играют в лесу почти до заката. Мавоернин с интересом изучает острые когти, запускает свои маленькие пальцы в жёсткую шкуру, а потом осторожно дотрагивается пальцем до мокрого прохладного носа, заставляя друга фыркнуть.

Хруст ветки, раздавленной тяжёлой лапой.

Матэмхэйн замечает его слишком поздно, он спешит перекинуться в человека, но не успевает - мать застает его как раз в момент обращения. Урсула прищуривает глаза, она всегда так делает в гневе.

- Ко мне, сын, - властно зовёт женщина, выйдя из тени, теперь её замечает и Мавоернин.

Мальчик покорно опускает голову.

- Мне пора, завтра приходи, - быстро шепчет он озадаченной подруге и послушно подходит к матери.

Почти не двигая губами и не глядя на сына, Урсула холодно произносит: «Что я говорила тебе? Никогда не раскрывай людям того, кто ты есть! Это единственное, что тебе нужно было запомнить!»

- Но мама, - чуть не плачет мальчик. - Мавоернин - мой друг, мой единственный друг, она никому не расскажет, честно.

- Сегодня ты видишь её в последний раз, - отрезает женщина и, развернувшись, грузной поступью идёт в лес.

Сопротивляться бессмысленно.

Печально обернувшись на подругу, Матэмхэйн следует за матерью, но едва он успевает сделать шаг, как за спиной раздается крик: «Матэмхэйн!» - через несколько секунд, чудом не сбив с ног, на него налетает Мавоернин. Девочка вцепляется в Матэмхэйна, по лицу её бегут слёзы, заплаканная и дрожащая, она просит: «Матэмхэйн, не уходи!». 

Внутри у мальчика всё сжимается, но он ещё слишком мал для того, чтобы уметь подбирать нужные слова. Мавоернин горько плачет. Матэмхэйн с горячностью обнимает её до тех пор, пока твёрдая рука Урсулы не отстраняет девочку.

«Но мама…», «Пожалуйста, я никому не…» - почти одновременно выпаливают дети.
Женщина строго смотрит на сына - и тот замолкает, а потом, смягчившись, поворачивается к Мавоернин.

- Богиня-мать даровала мне четырёх сынов, и я не имею права подвергать их жизни опасности, - негромко произносит Урсула. - Хоть ты и добрая девочка…

- Я никому не скажу! - уже взахлёб рыдает, перебивая, Мавоернин. - А если не верите, то позвольте мне остаться с Матэмхэйном, с вами! Всё равно я никому не нужна! 

Урсула вздыхает.

- Мы из разных миров, Мавоернин, - как можно мягче говорит женщина. - Беги домой, милая, и больше не приходи сюда, - она переводит значительный взгляд на Матэмхэйна. - Здесь ты нас не найдешь.



В углах рта у него скопилась слюна, лапы горят огнём, но останавливаться нельзя. Он взбирается, пошатываясь, вгрызаясь когтями в землю, на пригорок. Выдох, вдох. Ещё выдох.

Матэмхэйн бежит.



Ему восемнадцать, он вошёл в полную силу.

Братья разбежались, разъехались по городам, горным хребтам и лесам - каждый предпочёл свой путь. Безрадостно Урсула прощалась с детьми, но предначертанного судьбой не изменить - она, как никто, знала это.

Каждого из сыновей провожала мать напутствием:

«Не получится влезть в две шкуры сразу, поэтому если хочешь жить счастливо - выбери одну. Но выбирай осмотрительно, выбирай с умом. Всегда помни о том, что от твоего выбора и твоей осторожности зависит не только твоя жизнь, но и жизнь рода.

Будь хитёр, будь ловок, но будь и добр, не причиняй понапрасну зла.

Ни племени людей, ни зверей не принадлежишь ты, а потому созданных ими запретов и правил для тебя не существует. Великая Артула дала нам жизнь, только её законам мы должны следовать.»

Матэмхэйн помнил, как провожая его, задержавшегося в доме дольше прочих, Урсула положила свою сильную руку ему на плечо.

- Людям нет веры, сын, никто из них не решится разделить твою жизнь и не последует за тобой, бросив дом, - сказала она.

«Позвольте мне остаться с Матэмхэйном, с вами!»

Урсула, сменившая в своё время не только шкуру, но и берлогу и сбежавшая с сыновьями за море, позабыла детский крик. Не было и дня, чтобы Матэмхэйн не вспоминал его.

- Но матушка…

- Я всё сказала, - в голосе матери звенит так хорошо знакомая сталь. - Даже под страхом смерти не волен ты раскрыть свою тайну.

Юноша покорно опускает голову.

Пройдут годы, Урсула раздобреет, её нрав смягчится, а звериные инстинкты притупятся от долгих лет сытой человеческой жизни, которую она выберет после прощания с последним, самым любимым своим детёнышем. Но всё же никогда, ни единого раза, получая добрые весточки от сыновей, она не пожалеет о той строгости, в которой воспитывала их, не усомнится в правилах, вбитых в головы детей своей крепкой лапой.



Тело, давно не знавшее свободы, ноет, протестует. Всё не так, как раньше, когда он с лёгкостью преодолевал зараз многие мили, гигантскими прыжками перескакивал поваленные деревья, рвы, чувствуя мощь и силу в своих лапах. Всё не так.

Матэмхэйн бежит.



Ему двадцать пять.

Он возвратился в родные края, туда, где появился на свет и где, казалось, сможет снова обрести счастье. Но этого не произошло.

Часы человеческой жизни слились для Матэмхэйна в один бессмысленный бесконечно долгий день. Он добывает себе пропитание, на людях весел и доброжелателен, но нескончаемое одиночество гложет его всё сильней - никаких связей, никаких близких, никакой семьи.

Мужчина вспоминает запах леса, пожухлые листы, приминающиеся под когтистой лапой, жар камня, нагретого солнцем.

Как можно было лишить себя всего этого?

Он вылетает во двор своего маленького уютного домика, быстрым шагом, почти сорвавшись на бег, боясь опомниться и передумать, достигает невысокой ограды и перепрыгивает деревянную перекладину, ещё в воздухе меняя шкуру.

Матэмхэйн приземляется на четыре лапы уже по ту сторону изгороди. Запахи и звуки обрушиваются на него, будоража, сводя с ума. Опьянённый, странно и нелепо ощущая себя в теле, которого был лишен столько лет, он нетвёрдо направляется к лесу. Вдыхая, слушая, чувствуя. Его конечности наполняются силой, кровь шумит в ушах. Матэмхэйн переходит на лёгкую рысь, проверяя себя, привыкая, по новой врастая в старую шкуру.

«Мать ошибалась. Он не должен был выбирать, никто не заставит его прожить только одну жизнь», - радостная мысль озаряет всё существо.

У левого уха раздается свист. В землю вонзается копье.

Матэмхэйн заторможено, слишком медленно разворачивается - и в его морду тут же летит какая-то жгучая, едкая смесь. Порошок попадает в глаза, вызывает невыносимую резь. Он пытается сбежать, но, ослеплённый, лишь топчется на месте. Чей-то издевательский смех. Матэмхэйн трёт морду, силясь вернуть себе зрение. Болезненный тычок заставляет его взреветь. Он вновь пробует скрыться, как что-то грубо сплетённое, сковывающее движения опускается на его спину. Лапы путаются, попав в сеть. Матэмхэйн падает.

С этого момента его жизнь приобретает цвет - красный. Цвет боли.

Матэмхэйна держат в клетке, выволакивая из заперти на потеху толпе в дни ярморочных торжеств. Сначала он огрызается, ревёт, но это приводит лишь к побоям и голоду, и он сдаётся. Лица людей мелькают, превращаются в водоворот оскалов, гримас. Медленно восстанавливающееся зрение великодушно лишает его остроты фокуса, позволяя не различать и не запоминать деталей позора и унижений. Но смех, этот смех, что он слышал в день, когда жизнь перестала принадлежать ему, смех, преследующий его теперь неотрывно, Матэмхэйн забывать не хочет.

Каждый день он надеется, ждёт подходящего момента, чтобы его надсмотрщики, его мучители допустили промах, и он мог сбежать, обратиться человеком и никогда, никогда больше не оказываться в этой шкуре, но богиня-мать, видимо, не хочет исполнить его молитв.

«Ты ослушался меня, сын», - голос Урсулы, полный горечи и сожаления, вытеснивших прежнюю сталь, как-то ночью будто бы слышится Матэмхэйну. 

Мужчина, запертый внутри медведя, покорно опускает голову.

Всё больше Матэмхэйн срастается с шкурой зверя, теряет человеческую часть себя: брызжа слюной, он с жадностью набрасывается на еду, в бессознательной бессильной ярости кидается на прутья клетки, он перестает мыслить. Лишь одно чувство, похожее на человеческое, остается в нём живо и со временем не угасает, а разгорается сильнее - желание отомстить. Как пазл, собирает Матэмхэйн в своей голове образ главного врага, того, кто именует себя «хозяин»: смех, запах, ухмылка, колючий взгляд, уродливый шрам на щеке, а потом разбирает, разрывает картинку на кусочки, представляя хруст, с которым сломаются кости пленителя, и ощущая на языке солёный вкус его горячей крови.   



Не затихая ни на секунду, его преследуют, лучше уколов острого копья и обжигающей плети подгоняют заливистый собачий лай и людской озлобленный крик.

Матэмхэйн бежит.



Ему двадцать шесть, но Матэмхэйн не помнит об этом, как не помнит и своего имени.
 
Железная цепь, которой он прикован к столбу, мешает, сковывает движения, но, когда спускают мастиффов, Матэмхэйн готов. Сокрушительная лапа точным ударом сбивает с ног первого пса, второй прыгает и метит в горло, но медведь уворачивается.

Зрители ревут.

Всё та же вереница ожесточённых, жаждущих зрелища лиц. Разница в одном - ярмарочные выступления сменились травлей.

Распоров брюхо и проломив голову, Матэмхэйн скоро приканчивает и второго мастиффа.

Оглушительные крики, полные радости и разочарования - в зависимости от того, сыграла ли ставка.

На сегодня бои закончены. Ему повезло. Опять.

С силой дёргая за скользкую от крови цепь и помогая себе тычками копья, хозяин тащит медведя с арены. Матэмхэйн с ненавистью обводит прощальным взглядом воронку трибун, в которую ему предстоит возвращаться до тех пор, пока он не испустит дух, стараясь запомнить каждого. Взгляд его неожиданно цепляется за что-то, кажущееся настолько неуместным в этом страшном месте, что напоминает скорее видение. Среди некрасивых, безжалостных лиц он замечает одно - сочувствующее.
 
Это не может быть правдой.

Матэмхэйн даже останавливается, чтобы убедиться, что ему не показалось. Цепь натягивается, душит, но медведь не трогается с места. Лицо из толпы тоже подается вперёд, к нему. Резкий удар. Смех. Матэмхэйн ревёт, сгорая от бешенства, но позволяет себя увести.

Клетка встречает распахнутой дверцей.

Грязный, вонючий плен, в котором нельзя и развернуться. Матэмхэйн зализывает раны, переминается с лапы на лапу. Что-то беспокоит его, какое-то давно забытое, ненужное медведю чувство.

Гулкое постукивание по прутьям понуждает ощериться и отпрянуть - уже привычный ритуал перед сном. Хозяин отбрасывает палку, смеётся и забирается в свой передвижной фургон. Сегодня он неплохо заработал.

Матэмхэйн просовывает нос в небольшое отверстие в верхнем углу клетки, где соединяется решетка с укреплённой крышей, и шумно вдыхает ночной воздух. Возможно, в последний раз. Он не уверен, что и в завтрашнем бою выйдет победителем. Слишком глубоки его раны. Слишком велика усталость.

В царящей тиши поворот ключа в замке оглушает медведя. С тихим скрипом несмазанная дверь осторожно открывается. Прямо перед Матэмхэйном оказывается бледное, но решительное веснушчатое девичье лицо. Сочувствующее.

Матэмхэйн отшатывается, оскаливается в беззвучном рыке.

- Я не обижу, - шёпот.
 
Он замирает.

«Неправильно, неправильно, что-то неправильно!»

- Какого черта?! - чей-то заспанный хриплый голос в мгновение теряет сонливость. - Эй! Сюда! - со всех сторон пробуждаются шорохи, тревожные крики. Пространство оглушительно взрывается, часть событий выпадает из него сразу же, теряясь. Лишь ключевые точки пульсируют путеводной нитью.

- Беги! - девушка отпрыгивает в сторону, освобождая проход.

Взрыв адреналина. Матэмхэйн вырывается из своей тесной тюрьмы, всё ещё не веря, двигаясь оглушённо, как во сне. Кто-то попадается у него на пути - не думая, он вцепляется в плоть, в мгновение перемалывая берцовую кость, и тут же отбрасывает добычу, не тратя времени. Куда бежать? Куда? Псы надрываются на своих цепях. Крики. Отовсюду крики. Матэмхэйн задыхается, мечется, ныряет под фургон. Напуганные лошади ржут и бьют копытами, встав на дыбы. Обезумевший, он покидает убежище и несётся дальше. Случайно попав в просвет между палаток, Матэмхэйн, наконец, выскакивает из лагеря.

Лес окутывает, защищает, придаёт сил.

И он выбирает жизнь.

Матэмхэйн бежит.



Собачий лай совсем близко - надрывный, азартный. Отскакивая от стволов деревьев, он врезается в Матэмхэйна, рождает дрожь. Своим чутким слухом медведь вдруг улавливает смех. Вся боль, ужас, унижение - всё это укладывается в одном одиноком, издевательском смешке.

Страх загнанного зверя покидает Матэмхэйна.

Медведь останавливается и поднимает голову. Развернувшись, он устремляется навстречу своре, разгоняясь, петляя между деревьями. Его смертоносные когти разрывают глотки и вспарывают животы. Не скованный цепями, Матэмхэйн наносит удары стремительно, не позволяя подобраться к себе. С лютым остервенением он приканчивает по очереди каждого пса. А потом одним быстрым точным движением заставляет умолкнуть смех навсегда.

Кончено.

Обессиленный, Матэмхэйн приваливается к шершавой еловой коре, почти теряя сознание.

«Бежать, бежать, пока не подоспели другие!»

Ночной воздух приятно холодит, тишина кажется такой убаюкивающей, такой правильной. Он прикрывает глаза.

«Не надо больше бежать. Остановись. Хватит.»

Лапы медведя подламываются.

- Матэмхэйн! - встревоженный, запыхавшийся голос. Кто-то падает рядом с ним на колени, обхватывает руками его могучую, липкую от крови голову, запускает тонкие пальцы в спутанную жёсткую шерсть. - Матэмхэйн, - мольба в самое ухо. - Позволь мне остаться с тобой.

И он отвечает: «Да».



Ему тридцать.

Матэмхэйн сидит, задумчиво подперев голову руками, на грубо сколоченных ступенях своей небольшой хижины, сокрытой от людских глаз грядой морских клифов, и смотрит на бушующие волны Атлантики. Раны на теле его давно зарубцевались, но всё ещё каждую ночь мужчина вскакивает, взмокший от пота, с сердцем, стучащим так громко и часто, что оно того и гляди вырвется из груди. Он вновь и вновь просыпается в тесной, грязной клетке, не помня себя, своего имени, своего дома.

- Матэмхэйн? - тихий голос возвращает к реальности, рука Мавоерин нежно зарывается в его волосы. - Я здесь, Матэмхэйн, я с тобой.

И Матэмхэйн успокаивается.



Торопливый топот детских ножек раздается из глубины хижины, вот-вот - и шаги уже прямо у него за спиной.

- Махон, ну куда же ты? А кто доедать будет? Вот проказник! - Мавоерин совершенно не умеет быть строгой.

Ускользнувший с неоконченного обеда малыш ловко спрыгивает со ступеней, успевая перекинуться ещё в воздухе, и приземляется на четыре лапы. Он оборачивается на родителей и грозно рычит.

Мужчина улыбается, глядя на подросшего мальчика.

«Ты всё же ошибалась, мама. Если встретил истинную любовь - не придётся выбирать шкуру».
 
Махон убегает играть за холм, провожаемый весёлым женским смехом. Сильный, гордый, полный желания жить.
 
Внук Урсулы, дитя Мавоерин и Матэмхэйна - истинный сын своего рода.