Вехи

Старчески устало опершись на длинную трость, он в нетерпении ждал, когда по узкому тротуару между ним, дорожным люком, оградой и глубокими лужами протиснется наконец пожилая женщина, которая, отведя глаза, пыталась пройти посуху, не столкнувшись с ним ни рукавами, ни даже взглядами. На бесконечном тротуаре вдоль одного из центральных проспектов города они встретились в самом неудобном месте и теперь не могли разойтись, уже создав затор из прохожих, которые с той и с другой стороны молча наблюдали топтания в весенней грязи двух людей преклонного возраста. Наконец она сдалась, привалилась к забору и неторопливо замахала рукой: «Ну проходите, проходите!..» Он с облегчением шагнул в лужу и как мог скоро зашагал прочь, надвинув шляпу.

Тогда тоже была весна. По пути из аэропорта он, не отпуская такси, забросил вещи в гостиницу и помчался дальше, на окраину города, в район своей молодости, первых собранных подснежников, первых удушающих слез. Расплачиваясь за большой букет в ларьке на площади, он второй рукой строчил сообщения. Она отвечала: «Я уже у мамы. Внизу домофон. У подъезда позвони мне, чтоб я знала, что это наверняка ты. Я очень жду тебя».
Это была точно та же дверь на пятом этаже, в зеленой крест на крест обивке с латунными шляпками гвоздей. За спиной громыхнул лифт, он потянулся к звонку и тут совершенно полно ощутил то самое волнение и жар, которые охватывали его каждый раз, когда он взбегал сюда, не считая ступеней, в то их короткое, безмерно счастливое и последнее лето..
Вдруг она открыла, не дожидаясь звонка. Все те же золотые волосы до плеч, те же икры ладно и скромно стоящих ног, плавные руки, смущенная улыбка и словно еще из-за порога тянущиеся к нему губы. Розы упали на пол, он двумя руками начал нашаривать края ее подола, ловя ее губы губами, она еле успела из-за его плеча толкнуть обратно дверь.
– Ну подожди, подожди, подожди, дай посмотреть на тебя, давай я покормлю тебя? Я же ждала!.. – она обнимала его двумя руками, откинув свои плавные светлые кудри и сияя синими глазами.
– Танька!.. – он не мог ничего выговорить. Горячий ком стоял в горле, в голове шумело от школьного восторга первого сближения с девичьим телом, от немого и огромного счастья первой любви. Они стояли и не могли разорвать объятия на том самом месте, где когда-то, очень давно робко, воровски и неумело пробовали целоваться на прощание вечерами, пока ее отец не начинал нетерпеливо кашлять в комнате. Он заметил те же самые розовые вспененные обои, длинное зеркало, выключатели, комнатные двери со стеклянными ручками – и в его руках была будто все та же девочка, добрая и красивая, которую он внезапно, впервые в жизни так бесстыдно и жадно прижимал к себе.
– Ну пойдем, пойдем. Буду кормить тебя, – она начала стаскивать с него куртку. – Спасибо за букет, ты всегда с цветами..
Она снова густо покраснела.
На кухне она чинно и деловито наливала ему суп, а он смотрел на ее голени, на старый чайник, на щемяще знакомый вид из окна.
– В кухне ремонт был, когда папа умер. Ты тут, наверное, ничего не узнаешь.
– Нда.. рассказал бы нам кто тогда.. Как ты маму уговорила? Как это вообще может быть?..
– Она у меня понимающая. И к тебе всегда очень хорошо относилась. Ешь. Приятного аппетита, – поставила перед ним до краев наполненную тарелку, села напротив и с видимым удовольствием подперла подбородок руками. – Кстати, тебе привет передавала.
Он снова млел от ее волшебно милого грассирования, торопясь ел ее борщ, борясь с нетерпением, ожиданием того, что теперь казалось уже неизбежным, с давно не испытываемым смущением и вдруг снова увидел, как линии судьбы, словно толстые бельевые веревки, струятся сквозь него. «Со сколькими людьми случается такое? – думал он. – Как много пар пронесли подобное чувство через столько лет? И как им теперь быть с этим их новым обретением?» Даже запахи прихожей, ванной, мебели, воздуха, тонкий и родной аромат ее шеи и волос – смесь османтуса и северной реки – всё было так, как будто он расстался со всем этим только вчера.
Расходилась весна. И он снова обнаружил себя в этом очень знакомом ему маленьком и теплом мире, который так надеялся обрести насовсем и который так быстро и непоправимо потерял..
– Как дочки-то? – он очнулся от забытья и потянулся к ней.
– Хорошо. Старшая заканчивает уже учебу, младшая тут пока, с нами.. Хорошие девчонки у меня, ты видел фотографии, – несмело, но доверительно подошла и положила ему руки на плечи, вновь по-детски краснея. – Может, туда пойдем? Мама там свежее белье положила..
Он потянул книзу молнию ее длинной юбки и приготовился увидеть то, что не видел раньше никогда.
– Так кто у тебя первым-то был в конце концов?
– Ты его знаешь, одноклассник..

Под хрипящую пластинку в школьном коридоре десятиклассники репетировали танец на выпускной вечер, который был назначен уже через две недели. По сценарию во время прощальной линейки лучшие пары бальных конкурсов должны были в какой-то момент разойтись и вытащить на круг вальса из шеренги выпускников кого-то соответственно полу.
И конечно, он заранее знал, кого именно он возьмет за руку в этой нарядной и смущенной девичьей толпе. Эта беленькая девочка, простая и скромная, с открытой и живой улыбкой, умеющая так искренне краснеть от простого приветствия, нравилась ему давно. И он никак не мог пропустить шанс наконец обнаружить свою симпатию. И она была на целый год старше! – это детское воспоминание о таинственно прекрасных и недоступных лагерных вожатых подстегивало его еще больше.
В конце мая четыре огромных квадратных окна спортзала ярко и празднично сквозь виньетки молодой листвы освещали этот громкий и грустный парад прощания. Они угловато покружились на одном месте под трамвайный грохот вальса, она не смела взглянуть на него, он смущенно улыбался, а потом..
Потом она вышила ему носовой платок и пропитала его своими духами. В парке аттракционов он выскребал последние копейки ей на пирожок. С жадным удовольствием фотографировал ее и сочинял ей песни. Собирал ей первоцветы по окрестным полям. Когда на улице издалека они видели знакомых, то немедленно хватались за руки, гордясь и хвастаясь ровесникам обладанием друг друга. Вечерами, когда сквозь густые шторы ночной бледный свет без теней заполнял комнату тихим и нежным сумраком, она садилась к нему на колени, и они по-пионерски, старательно и долго, учились целоваться, боясь пошевелить руками.
Но внезапно она уехала в деревню. Он писал ей десятистраничные письма через день и вкладывал в пухлые конверты карандашные рисунки. Он обещал ей разделить с ней навсегда любовь и счастье, которые наполняли его каждое мгновение, когда он видел ее. Он клал ее платок под подушку и часами рассматривал в ее ответных письмах свое имя, запоминая каждый завиток.
И она вернулась. Стоя в тесном коридоре с розовыми вспененными обоями, он выслушал ее тревожное, но твердое «не могу», «слишком рано», «прости меня» – и шатаясь вышел наружу в свою первую взрослую осень.

2026 г.