диалог с сыном 3

Она вернулась из поездки, в которую собиралась уже давно. Каждый раз что-то мешало: то дела, то обстоятельства, то просто не складывалось. В народе в таких случаях говорят: дорога не лежала.
Хотя место было всего в трёхстах километрах от города. В этот раз дорога всё-таки открылась. Она ездила в Бекет ата.
Нельзя было сказать, что она была глубоко верующим человеком. Скорее, наоборот — всю жизнь она привыкла многое подвергать сомнению, задавать вопросы и искать разумные объяснения. Но при этом она всегда чувствовала, что есть в жизни что-то, чему не обязательно сразу давать название. Что-то, что не всегда удаётся измерить приборами или объяснить формулой. Что-то, к чему человек иногда обращается не потому, что уверен в чуде, а потому, что ему просто хочется верить, что он не один со своими переживаниями.
После поездки тело приятно ломило от усталости, но на душе было спокойно.
Там действительно происходило что-то особенное. Может быть, дело было в самом месте. Может быть — в дороге. А может, в том, что человек, приезжая туда, словно на какое-то время оставляет за пределами этого пространства всё привычное: работу, телефоны, бесконечные дела, чужие ожидания.
К Бекет ата едут люди с разными мыслями. Кто-то — с просьбой. Кто-то — с благодарностью. Кто-то — за надеждой.
Многие приезжают не первый раз.
Кто-то идёт молча, кто-то разговаривает с попутчиками, кто-то перебирает в памяти события последних лет. Но постепенно всех объединяет одно и то же состояние — какое-то удивительное внутреннее успокоение.
Дорога туда была непростой.
Длинный, узкий спуск. Затем — такой же непростой подъём обратно. Камни под ногами, сухой воздух, тишина, ветер. Но самое удивительное было в том, что усталость почти не ощущалась.
Ты идёшь и будто находишься одновременно здесь и где-то глубоко внутри себя. Мысли приходят одна за другой, но ты не успеваешь их поймать. Они просто проходят сквозь тебя, оставляя после себя какое-то странное облегчение.
А вокруг — бескрайняя степь.
Пологие холмы уходят один за другим к горизонту. Между ними лежат сухие русла, редкая трава, камни, выцветшие под солнцем. Кажется, будто здесь само время движется медленнее. Никакой суеты. Никаких сигналов машин. Никаких разговоров о том, что нужно успеть к пяти, отправить до шести, решить до завтра.
Только степь, небо и человек наедине с собой.
В тот день погода будто тоже благоволила дороге. Небо было пасмурным, но не тяжёлым. Лёгкий прохладный ветер шёл навстречу, словно кто-то действительно открыл перед ней дорогу.
Когда они уже возвращались в город, прошёл небольшой дождь. Она улыбнулась, вспомнив старую присказку: «Дорогу помыл».
Говорят, в Бекет ата обязательно нужно переночевать. Но иногда людям удаётся поспать всего полчаса — и этого почему-то оказывается достаточно. Словно место не требует от человека многого. Ему достаточно просто приехать, остановиться, помолчать.
О её поездке знали немногие. Она вообще не любила рассказывать заранее о таких вещах. Да и людей, которым действительно можно было бы рассказать всё, не так уж много.
Те, кто знал, не задавали лишних вопросов. Они понимали. Знали, что её сердце неспокойно. Сын был далеко, в Москве. Учёба, самостоятельная жизнь, новые люди, новые решения. Она прекрасно понимала, что именно так и должно быть. Он должен взрослеть. Учиться справляться без неё. Ошибаться. Принимать решения. Самостоятельно отвечать за свою жизнь. Она часто думала об этом. Почему никто не учит, как быть мамой?
Ребёнок неожиданно становится взрослым, уезжает в другой город — и ты вдруг понимаешь, что главная твоя задача теперь заключается не в том, чтобы быть рядом, а в том, чтобы научиться быть не рядом. И вот этому никто не учит.
Она посмотрела на часы. В её городе было 23:16. В Москве — 21:16. Самое время позвонить. Она набрала номер.
— Алло, сынуля, привет. Как ты, родной?
— Привет, мамон! — услышала она знакомый голос.
Улыбнулась.
Каждый раз, когда он называл её «мамон», ей казалось, что между ними исчезают все эти три тысячи километров, Москва, Актау, взрослая жизнь, расстояние.
— Нормально всё. Сегодня с пацанами в музей палеонтологии ходили. Представляешь, видели настоящие останки динозавров. Вот это мощь! — с воодушевлением рассказывал он.
— Ух ты! Молодцы. Интересно, если бы они сейчас существовали?
— Ха-ха! Тогда бы нас с тобой, скорее всего, вообще не было.
— Это почему?
— Мам, ну ты сама подумай. Ты бы не дошла до магазина за хлебом, если бы за углом стоял тираннозавр.
Она рассмеялась.
— Ну хорошо. Согласна. С этим аргументом трудно спорить.
— Мам, а ты как съездила?
В голосе его вдруг появилась тревога.
— И вообще зачем ездила? Наверное, еле поднялась обратно с твоим давлением? Я вообще не понимаю. Человек с двумя высшими образованиями, а верит во всё подряд.
И началась его привычная поучительная тирада.
Она слушала и улыбалась.
Она была к этому готова.
В нём сейчас играл тот самый юношеский максимализм, который заставляет человека верить, что почти всё на свете можно объяснить, если достаточно хорошо изучить физику, биологию и устройство человеческого мозга.
Сейчас он считал себя убеждённым атеистом. И был совершенно уверен, что если чего-то нельзя доказать экспериментально, значит, скорее всего, этого просто не существует.
Она спорить не стала. Она прекрасно помнила, как перед каждым важным экзаменом он звонил ей и говорил:
«Мамуль, молись своим богам!»
Но напоминать ему об этом сейчас не стала.
— Хорошо съездила, — спокойно ответила она. — Подниматься, конечно, сложно. Но оно того стоит. Знаешь, какое-то успокоение получила. Умиротворение. Сегодня ещё погода хорошая была. Прохладно, лёгкий ветерочек, пасмурно. Как будто сама погода дорогу открыла. А когда вернулись в город пошел дождь.
— Ага, — протянул он. — Скажи своё коронное: «Дорогу помыл».
— Да. В точку.
— Ну тогда здесь, в Москве, нам почти через день небеса дорогу моют! — весело продолжал поддразнивать её сыночек.
Она рассмеялась. В их разговорах вообще было много такого: лёгкие подколы, ирония, иногда совершенно недетская рассудительность с его стороны и её привычка не воспринимать всё слишком серьёзно. Он давно уже вышел из того возраста, когда мама была безусловным авторитетом, и теперь с особым удовольствием подвергал сомнению практически всё, во что она верила.
— Слушай, а ты ведь даже не представляешь, как много в нашей жизни вещей, которые мы не можем объяснить, — спокойно произнесла она.
— Мам, ну только не начинай! — тут же отозвался он. — Сейчас будет лекция о высших силах, энергетике мест и о том, что всё неслучайно?
— Нет, профессор, сегодня без лекций. Просто рассуждаю. Вот скажи мне, ты же в музей ходил, динозавров смотрел. А ведь когда-то люди вообще не подозревали об их существовании. Жили себе спокойно, думали, что знают об устройстве мира достаточно. А потом нашли кости, изучили, сопоставили факты, и оказалось, что мир гораздо старше и сложнее, чем они представляли.
— Ну, так это и есть наука, мам! — оживился он. — Нашли доказательства, провели исследования, построили теории. Вот именно так и надо познавать мир, а не придумывать то, чего нельзя проверить.
— А я разве против науки? Наоборот. Просто мне кажется, что наука отвечает на многие вопросы, но не обязательно на все. По крайней мере, пока.
— Вот это твоё «пока»! — засмеялся сын. — Очень удобное слово. Всё, что не можем объяснить сегодня, мы оставляем на потом. А вдруг и не существует ничего такого? Может, мы просто ещё недостаточно изучили мозг, физику, устройство Вселенной?
— Может быть, — совершенно неожиданно согласилась она.
На другом конце провода повисла короткая пауза.
— Мам, ты сегодня какая-то подозрительно сговорчивая. Обычно ты начинаешь доказывать, что я слишком категоричен.
— А я и сейчас так думаю. Просто не вижу смысла доказывать тебе то, во что ты не веришь. У каждого человека должен быть свой путь к пониманию жизни.
— Ну вот! Опять про путь. Ты сегодня явно не до конца вернулась из своего Бекет ата.
Она улыбнулась. Ей нравилось, что даже на расстоянии он чувствовал её настроение.
— Знаешь, что я там подумала? Мы ведь все приезжаем в такие места с чем-то своим. Кто-то просит здоровья, кто-то — помощи, кто-то просто хочет поблагодарить. И ведь никто никого не заставляет верить в одно и то же. Посмотришь на людей — у каждого своя история. А лица у многих удивительно спокойные.
— Мам, так это обычная психология. Человек приезжает в место, которое считает особенным, отвлекается от повседневных проблем, испытывает сильные эмоции. Мозг вырабатывает определённые вещества, снижается уровень стресса. Вот тебе и умиротворение. Никакой мистики.
— Возможно, и так. Только скажи мне, разве от этого оно становится менее настоящим?
— Нет, конечно. Я же не говорю, что люди ничего не чувствуют. Я говорю, что необязательно искать в этом потустороннее.
— А я и не ищу. Знаешь, мне вообще кажется, что вера — это не столько про чудеса, сколько про внутреннюю опору. Иногда человеку просто необходимо знать, что он не один со своими переживаниями. Даже если он не может объяснить, кому именно адресует свои мысли.
— Вот здесь я с тобой поспорю. Люди сами придумали богов, чтобы объяснить то, чего боялись: грозу, болезни, смерть, непонятные явления. А потом построили целые системы верований. Это исторически вполне объяснимо.
— Не исключено. Только ведь то, что человек придумал определённые слова для описания чего-то, ещё не означает, что за пределами этих слов ничего нет.
— Мам, ну это уже философия. Так можно договориться до чего угодно. Скажем, я заявлю, что у меня в комнате живёт невидимый дракон. Его никто не видит, приборы не фиксируют, но он есть. Ты же не сможешь доказать обратное.
— Не смогу, — рассмеялась она. — Но и ты не сможешь доказать, что я не имею права верить в то, что пока не укладывается в твою картину мира.
— В моей картине мира хотя бы есть законы физики!
— А в моей есть ты, который в любой непонятной ситуации звонит маме и просит помолиться.
Он рассмеялся так громко, что она невольно тоже засмеялась.
— О, всё! Началось! Мам, это совершенно другое!
— Конечно, другое. Особенно когда экзамен на носу.
— Ну, мамуль, а что мне оставалось? Ты же сама говоришь, что ничего не теряешь, если попросишь.
— Вот именно. Не теряешь.
— Я просто использую все доступные ресурсы, — с совершенно серьёзной интонацией заявил он. — Наука, подготовка, удача и твои молитвы. Комплексный подход.
Она снова рассмеялась. Ей нравилось это его умение превращать любой серьёзный разговор в шутку. В нём вообще удивительным образом сочетались рациональность, упрямство и та самая детская непосредственность, которая иногда неожиданно проглядывала сквозь его взрослые рассуждения.
— Слушай, а вот скажи, — продолжил сын, — ты ведь действительно думаешь, что там, в Бекет ата, что-то особенное? Что место может лечить?
Она на мгновение задумалась.
— Нет, родной. Я не думаю, что камни или чьи-то останки обладают волшебной силой и способны исцелить любую болезнь. И я никогда не стала бы советовать кому-то вместо врача ехать за сотни километров в надежде на чудо. Но есть места, в которых человеку легче остаться наедине с собой. Где тишина, простор, сама дорога заставляют остановиться и задуматься. А иногда, знаешь ли, человеку нужно именно это.
— Так это не место лечит, а человек сам себя настраивает.
— Возможно. Но ведь и музыка сама по себе никого не обнимает, а иногда спасает от одиночества. И книга не может взять тебя за руку, а порой становится единственным собеседником. Не всё ценное в нашей жизни измеряется физическими свойствами предметов.
— Хорошо сказано, мам. Но всё равно ты сейчас просто красиво объясняешь обычные психологические процессы.
— А ты просто очень не любишь оставлять в жизни вопросы без ответов.
— Потому что у каждого вопроса должен быть ответ!
— А если его пока нет?
— Значит, надо искать.
Она посмотрела в окно. В городе уже давно стемнело. Где-то вдалеке мерцали огни, а на стекле ещё оставались следы недавнего дождя. Она подумала, что, наверное, именно за это и любит их разговоры: сын не соглашался с ней, спорил, задавал неудобные вопросы, но при этом никогда не переставал быть тем самым мальчиком, которому когда-то она читала сказки перед сном.
— Знаешь, сынуля, я ведь тоже люблю искать ответы. Просто с возрастом начинаешь понимать, что не каждый вопрос обязательно должен закончиться однозначным выводом. Есть вещи, которые можно изучать, измерять, доказывать. А есть такие, которые человек проживает. И это тоже часть его опыта.
— Мам, ты сейчас очень аккуратно обходишь мою главную мысль.
— А какая у тебя главная мысль, профессор?
— Что люди склонны видеть закономерности там, где их нет. Случайность воспринимают как знак, совпадение — как предсказание, а собственные ощущения — как что-то сверхъестественное. Мозг вообще удивительная штука. Он постоянно ищет связи, даже если их не существует.
— Знаешь, я с этим совершенно согласна. Мы действительно часто сами придумываем смысл там, где его может и не быть. Только мне кажется, что опасно впадать и в другую крайность — считать, что всё, что мы пока не можем объяснить, непременно лишено смысла.
— То есть ты допускаешь, что есть что-то за пределами известных законов?
— Я допускаю, что наше понимание мира ограничено. И, пожалуй, мне нравится мысль, что в нём ещё осталось место для удивления.
— Вот это я могу принять. Удивляться можно и без религии.
— Разумеется. Ты можешь удивляться устройству атома, а я — тому, как после тяжёлого дня достаточно одного твоего звонка, чтобы всё вдруг стало на свои места.
На этот раз он не ответил сразу.
— Мам, ну ты опять…
— Что опять?
— Знаешь, как только разговор становится неудобным, ты переводишь его на чувства.
— А разве чувства не имеют отношения к нашей жизни?
— Имеют. Но они не доказывают существование высших сил.
— И не должны. Я ведь не защищаю диссертацию по богословию. Я просто рассказываю тебе, что чувствую.
Он тихо засмеялся.
— Ладно, мам. Сдаюсь. Хотя исключительно из уважения к твоим двум высшим образованиям.
— А я-то думала, что из любви к матери.
— Это само собой. Но в научном споре такие аргументы не принимаются.
Она рассмеялась, чувствуя, как отступает накопившееся за последние дни напряжение.
— Ладно, рассказывай лучше, что у вас там ещё интересного. Кроме динозавров.
И он начал рассказывать. О музее, о друзьях, о каком-то забавном случае в метро, о преподавателе, который неожиданно перенёс занятие, и о планах на следующую неделю. Говорил быстро, увлечённо, перескакивая с одной темы на другую. Она слушала, иногда задавала вопросы, иногда смеялась. Ей хотелось знать всё: что он ел, как спал, не замёрз ли, хватает ли денег, не слишком ли много времени проводит за учёбой. Но она старалась не превращать каждый звонок в проверку его самостоятельности.
В какой-то момент сын вдруг спросил:
— Мам, а ты вообще зачем туда поехала? Ну, по-настоящему. Не про атмосферу и не про умиротворение. Что у тебя на душе было?
Она замолчала.
Вот он, пожалуй, и был тем самым вопросом, ради которого она когда-то собиралась в дорогу, но так долго откладывала поездку. Не потому, что рассчитывала получить готовый ответ. Скорее, потому, что некоторые переживания невозможно разделить даже с самыми близкими людьми, пока не разберёшься в них сам.
— Знаешь, родной, наверное, я просто соскучилась по ощущению, что могу ничего не решать хотя бы несколько часов. Просто побыть с собой наедине.
— Мам, а ты можешь так и дома делать. Лечь, выключить телефон, почитать книжку.
— Могу. Только дома у меня всегда находятся дела, которые нужно срочно решить, и мысли, которые никак не хотят выключаться. А там была дорога, степь, тишина. И никто ничего от меня не ждал.
— Кроме того, чтобы ты благополучно спустилась и поднялась обратно, — заметил он.
— Вот видишь, даже ты переживал.
— Конечно, переживал! У тебя давление, между прочим. Ты вообще иногда думаешь головой?
— Иногда. Но сегодня, видимо, больше сердцем.
— Вот это как раз твоя проблема, мам. Ты слишком много думаешь.
Она улыбнулась. Как странно: ещё совсем недавно это она учила его заботиться о себе, а теперь он с такой уверенностью произносил слова, которые когда-то слышал от неё.
— Может быть. Но знаешь, я ведь не только о многом.  Но  я учусь принимать, что не всё могу контролировать.
— Особенно меня, — добавил он.
— Особенно тебя, — согласилась она.
— Мам, ну ты же понимаешь, что я взрослый. Я должен сам принимать решения, ошибаться, учиться на своих ошибках. Не надо за меня всё время переживать.
— Понимаю, сын. Честное слово, понимаю. Только между пониманием и привычкой материнского сердца есть небольшая разница.
— Материнское сердце, по-моему, вообще отдельный биологический феномен. Надо будет изучить.
— Вот и изучай, будущий великий учёный. Только не забудь, что у этого феномена есть номер телефона, по которому можно звонить в любое время.
— Даже в три часа ночи?
— Даже в три часа ночи.
— Тогда ладно. Буду пользоваться, пока не изобрели более совершенную модель.
Они снова засмеялись.
Ей вдруг захотелось сказать ему что-то очень важное. Что она не ждёт от него ни особых достижений, ни постоянных доказательств того, что он справляется. Что он может ошибаться, сомневаться, менять свои взгляды, искать собственную дорогу. Что ей не нужно, чтобы он разделял её веру, чтобы он обязательно понимал, почему она отправилась в эту поездку. Ей достаточно знать, что он живёт своей жизнью, учится принимать решения и не боится быть собой.
Но вместо этого она спросила:
— Ну что, сынуля, ты там не голодный?
— Мам! — возмутился он. — Мы только что полчаса обсуждали устройство Вселенной, квантовую физику, религию и смысл существования, а ты вернулась к вопросу, ел ли я!
— А что, по-твоему, самое важное из всего перечисленного?
— Ну, если честно, поесть сейчас действительно не помешало бы.
— Вот видишь! А ты говоришь, что у нас нет общих ценностей.
Он смеялся, а она ловила каждую нотку его голоса. Ей хотелось продлить этот разговор, но она знала, что ему ещё нужно заниматься, что у него своя жизнь, свой ритм, свои заботы.
— Ладно, родной, не буду тебя задерживать. Отдыхай, высыпайся. И, пожалуйста, береги себя.
— Мамуль, ты тоже.
— Хорошо, договорились.
— И давление измерь!
— Обязательно, командир.
— Всё, целую тебя, мамон!
— И я тебя, мой хороший. Люблю до луны...
— … и обратно, - закончил их фразу сын.
Звонок закончился.
Она ещё какое-то время держала телефон в руке, словно продолжала слышать его голос. Потом подошла к открытому окну. Ночная темнота, море, свежий воздух после дождя, а где-то далеко, за чередой домов, начиналась бескрайняя степь, в которой ещё несколько часов назад она шла по узкой тропе, погружённая в собственные мысли.
Она так и не смогла бы точно сказать, о чём думала там, внизу, среди молчаливых скал. О сыне, о будущем, о том, как быстро летит время, или о чём-то совершенно другом. Мысли приходили и уходили, не оставляя после себя чётких формулировок. Но осталось ощущение покоя, которое она привезла с собой.
Сын, вероятно, был прав во многом. Человеческий мозг действительно способен объяснить немало удивительных явлений. И, возможно, однажды наука ответит на вопросы, которые сегодня кажутся неразрешимыми. Она не собиралась спорить с этим.
Но ей нравилось думать, что в мире есть нечто большее, чем перечень известных законов и формул. Не обязательно чудо, не обязательно сверхъестественная сила. Может быть, просто та необъяснимая глубина человеческой души, в которой соседствуют страх и надежда, сомнения и вера, стремление всё понять и желание иногда просто довериться жизни.
И ей совсем не требовалось, чтобы сын думал так же.
В конце концов, любовь между ними никогда не нуждалась в доказательствах. Как и в победителях в их бесконечных спорах и разговорах.