Барон М и аэроплан. ИИ

Барон Мюнхгаузен, стоя на табурете посреди гостиной, размахивал шляпой и гремел:

— И главное, господа, вы не подумайте, что это был какой-то там бой! Никакой войны, никакого сражения — чистая случайность, почти бытовая сцена, если смотреть непредвзято. Петька с Анкой пулемёт на самолёт приспособили и летали тренироваться в стрельбе. Ну, знаете, как в тире, только вместо мишеней — облака. «Тра-та-та!» — и по кучевому слоистому. Для меткости.

— А вы, барон? — спросил Леший, приоткрыв один глаз.
— А я в тех местах как раз проезжал! — гордо заявил барон. — На тройке, с колокольчиками, настроение — превосходное, пейзаж — вдохновляющий. И вдруг — над головой этот аэроплан кружит, Петька из пулемёта целится, Анка ему подсказывает: «Правее, Петька, правее! Там птица летит — отличная мишень!» Птица, кстати, вовремя сообразила и нырнула в лес. А я… я немного не успел нырнуть.

— То есть попали? — настороженно уточнил Ослик, уже доставая блокнот.
— Да что вы, нет! — отмахнулся барон. — Просто я оказался в секторе обстрела. Временно. На пару секунд. Но секунды, господа, бывают судьбоносными! Вот я и прикрылся шляпой. И знаете, что самое удивительное? Пули её не брали. Ни одна! Потому что шляпа была не простая, а с историей. В ней я переплывал океан, в ней убеждал утку добровольно стать обедом, в ней… ну, не будем о мелочах. Главное — она была пропитана моей непоколебимой уверенностью. А уверенность, господа, — лучшая броня!

— И что дальше? — нетерпеливо фыркнул Кащей. — Самолёт-то сбили?
— Сбили? Да я его… переосмыслил! — воскликнул барон. — Стою я, шляпу держу, пули отскакивают, и вдруг вспоминаю: Левша-то блоху подковал! И блоха танцевать перестала. А если блоху можно, то почему бы и самолёт не подковать? Тут я и смекнул: снял с сапог подковки — те самые, что ещё с турецкой кампании, надёжные, из лучшей стали — и прямо на лету, одной рукой, к шасси их приладил. Ну, может, не к шасси — я тогда не знал этого слова, я к колёсам. Или к крыльям. Неважно! Главное — приладил!

— И что? — выдохнул Пух, забыв про мёд.
— И самолёт сразу летать перестал! — торжественно провозгласил барон. — Подковки-то тяжёлые, да ещё и магнитные — ну, так мне тогда показалось. Тянут вниз, к земле, к родной почве. Самолёт задрожал, затрясся, мотор захлебнулся, и сел он аккурат на реку. Прямо в воду — плюх!

— А Петька с Анкой? — спросил Ослик, уже готовясь записывать в блокнот «вероятные травмы при приводнении».
— А они выпрыгнули! — махнул рукой барон. — Петька Анку схватил и — бултых! Но это ладно, они пловцы крепкие. А вот беда случилась другая: вижу — по течению Чапаев плывёт, шапку потерял, тонет! Лицо серьёзное, а сил уже нет. Ну, мы с Петькой его и вытащили. Прямо из воды, за воротник. Спасение, можно сказать, вышло коллективное: я подковками самолёт обездвижил, Петька храбрость проявил, а Чапаев… ну, он просто не утонул. Что тоже важно.

Сова, прищурившись, поправила очки:
— Барон, а подковки-то откуда на сапогах? Вы же в тот год, по вашим же рассказам, в тапочках по Луне ходили.
Барон хитро улыбнулся:
— Ах, Сова, вы всё цифрами меряете! Подковки я потом пришил. Задним числом. Для целостности повествования. Ведь история, как и сапог, должна быть удобной. И надёжной. И с хорошей подошвой. А у моей истории подошва — стальная. Левшинская.

Кащей хмыкнул:
— Значит, самолёт сел из-за подковок, пули не брали шляпу, а Чапаева спасли… Логично. Почти как игла в яйце.
— Именно! — радостно подхватил барон. — Это и есть высшая логика — логика подвига! И если кто-то скажет, что такого не бывает… ну, пусть попробует приладить подковки к самолёту и не стать легендой!