Ипостась с ересью неродимой

ГЛАВА I — Маленькая нонконформистка

«Перст оставь на чай. Я думаю про чай.
Так темно, ужас. А я в единении.
Такими ночами я захлёбываюсь кружками чая.
Наливаю большую, полулитровую объёмом, и пью до обезвоживания.
Я думаю над сюжетом нового произведения.
Желаю произвести впечатление неординарное, но вот страшит меня то, что уже все клише изжиты, а у меня личная неприязнь к копированию, даже неосознанному, или же не копированию, а повторению.
Не потребую, чтобы чтиво было про оммаж какому-нибудь старику из моего девятнадцатого колена, про которого судьба рассказала две страшилки, а напарники и напарницы по осознанности и тщетности забили тревогу своими словами до белого каления.
Думаю, что сама подобная структура является чем-то любопытным.
С каждым словом я строем, верным образом, видением продвигаюсь к комбинаторике и метафизическому восприятию себя, когда вижу очередной сказ-рассказ про очередного человека-пречеловека.
Хм, а это любопытно.
И ещё сумеречность в сумерках проявляется в особых крайних догмах.
Заставляет сломать магнитофон и быть довольным вполне.
Я увидела в отражении финского чайного лепестка шалфея чужое нутро.
Я его передам в жертву вам:
Нечто нематериальное, упокоенное в биении кружки о стол, пытающееся укоренить сознание покрепче, а маразм и так покрепчает.
Очень оригинальный способ сообразить, как выставить осколки упавшего предмета лицезрения на всеобщее равновесие.
Я думала составить вам сервис из той истории про лепесточек, но вам следует обратиться ко второму абзацу.
Вы абсолютно правы, я утягиваю неизбежное начало движения к началу.
Это неотвратимое явление, непоколебимое правило в общей её сути» — бросила тройную искорку на стоявшую на полу энциклопедию про театральное искусство.

Посчитала верным встать на нее в знак маленькой нонконформистки, му-ха-ха.
Она такая миленькая, я не могу…
Кхм.

Взяла её, заглянула ровно на шестьдесят седьмую страницу, тыкнула на пятьдесят вторую строчку и прошептала:
«В результате текст значит не только то, что он значит, но и нечто другое».

Не смейте думать, что я это все считал, я смотрел на её пальцы, она ими перебирала, чтобы создать впечатление возмущённой искусством декадентки.

Люблю это её самоощущение, экспромт в окружение, который издаётся перманентно, вне зависимости от текущего положения.
Само понимание того дарит приятность и внятность.

Смутилась от такого хода событий.
Ранее не было ей известно, что изначально её мысли уже провели депортацию из какой-то советской энциклопедии в голову маленькой нонконформистки, и знатно это её так заводило до мурашек.

Всегда она была наивной и чествованием брала пример про непослушание литераторов, только вот характерный аффект от такого воздействия она восприняла буквально.

А что, если она попробует проживать собственное творение?
В жизнь воплощать все самые предвосхительные процессы?
Раз уж она мечтает о уникальности, производя в настоящее время впечатление неформалки.
Ей бы понравилось, я знаю, но надеюсь, что она сама дойдёт до такой цели.

«А такая ли я маленькая, как мне внушают? Шестнадцать отроду, растет Дарина Медикова, замечательно же, как и принято?
А мне разве нужно то, как принято?
А если представить, что мои мысли кто-то читает?
В таком случае я уж передала бы роль вершителя своей личности третьему лицу».

На том и порешили.
Она уже идёт спать.
Ого, так рано, а ведь сейчас даже полночи нет…
Совершенно неподходящее время для такой выразительности!
Внимание! Бъём в траурные колокола! Нарушение правил бунтарства!
Ах, уже поздно, она сопит.
Такая красивая балбеска уснула.

В таком случае, пока она спит, я расскажу о себе чуть подробнее.
Я Циммерманнов, вы меня наверняка уж знаете.
Дарина попросила написать о ней, о ее похождениях в юности, а мне и не возражать, хоть будет облегчение от рутинного писания.
Возможно, мне придётся что-то приукрасить, а возможно, что поубавить энергичности её натуры.
Как повезёт, лишь на угоду редакции, а писать будем про всё и неугодное.
Керосин мне снится в ослепительных снах.


«Очнулась своя любимая и неповторимая.
Хочу кофе.
Я такая взъерошенная, это прикольно, запомню на будущее, чтобы выглядеть как микро-анархистка.
И сонная.
Люблю сонных людей.
Видимо, себя тоже придётся полюбить.
А план я составила по подготовке к экзаменам?
Самооценивание по расписанию.
Мгм, значит, сегодня у меня день тотального самобичевания.
Праздник будет, отмечу красным кружочком в календаре.
А завтракать?
Если не завтракать, ЖКТ не поздоровится.
Слышала.
Ммм…
А ещё же сливки надо, как в американских сериалах.
Меркнет всё пропащее.
О, кстати, я только сейчас увидела это.
Офигеть.
Ночью я думала так своеобразно.
Напоминало состояние поглощения этой самой атмосферой.
Обожаю такое.
Жаль лишь, что ситуативное проявление.
Ну ничего, наработаем.
Блин, а у меня зарядки мало.
Я забыла поставить ночью.
*****.
Даже подсознание у меня не матерится.
Вот ведь умора.
А вдруг мои мысли выглядят неестественно со стороны?
Ну, мол, какая-то несуразица?
А как докажешь, что люди мышлением разные?
Видимо, никак, в голову ведь не поместишься.
Конец рацио, продолжение через перерыв.
Ой, вернее, мысль была утрачена, я забыла, сами вынернете».

— Мгм, Дарина, а тебе не кажется, что ты эти мысли свои приукрашиваешь?
— Да ты что? Почему же так решил?
— Считаешь, что шестнадцатилетняя девушка может проецировать психоделический поток сознания?
— Разумеется, меня же ты знаешь. Короче, просто пиши, тут не до хухры-мухры.
— Так и запишу, «Тут не до хухры-мухры».
— Ты дурак что ли? Давай без этого обойдёмся. Я уже не маленькая, как я тебе буду рассказывать о своих мыслях десятилетней давности с хирургической точностью? Небольшое приукрашивание, так сказать, пойдёт даже на пользу. Давай, я диктую, ты записывай.

«Уже вечер.
Я всегда жила одна.
Вернее, до определённой поры.
Тут я задумалась, как и во время вчерашнего психоза: «А что, если взять производную от человека?»
Производную мы недавно по алгебре повторяли.
Ведь производная — это уменьшение мерности, то есть, если переложить это на человеческий лад, то это будет либо избавлением от «человеческих» обязательств, либо же буквальным путём превращения в молекулу.
А я знаю, как!
Если я просто возьму и убью человека, расчленю его и…»

— Дарина, это что такое?
— Ну что тебе не нравится, скажи мне, пожалуйста?
— Сама не лицезреешь, милая нонконформистка?
— А у нас всегда было принято отвечать на вопросы вопросами?
— «Если я просто возьму и убью человека…»
— Так ведь тут ничего страшного нет, все рано или поздно приходят к какому-то пугающему познанию, но необязательно переходят к его реализации. Тем более, не тебе об этом говорить, да, Копперфильд ты наш?
— Зря припоминаешь, мадам. Ну и тому греховному не преподнести. Так уж и быть, буду строчить всё, без угрызений твоей подкорки. Давай, что там дальше было?

«…порежу на кусочки.
Единичное взятие производной — это скорость, если не ошибаюсь.
Вторичное — ускорение, ускорение распада осознания собственного умозаключения.
В конце-концов всё приводит к абсолютному нулю.
Выходит, что, по такой логике, я должна взять нож, заманить того ябеду в свой дом, перерезать ему ядрёную вену, и с этого момента начинается тот самый театр торжества философского абсурда.
После нужно быстро обезглавить (и голову по-хорошему куда-нибудь спрятать, так как я боюсь увидеть её движения после смерти. Наверное, возьму её и отнесу в подвал, там есть закрытая комната для оружия, и в сейф я и положу. Правда, я не знаю, насколько тяжёлая человеческая голова и как её держать, но думаю, что на деле управлюсь), после  — ускоренно устроить десекцию, а после — полностью ликвидировать остатки этого самого торжества.
Но что останется после меня?
Ведь, в отличие от математики, в жизни ничего не может исчезнуть.
Выходит, что эта теория изначально шла под откос, а я этого не замечала?
Боже, какая же я дура.
А ведь теперь никто и не узнает, о чём думает та симпатичная и слегка безумная девушка на последней парте.
Брр, люблю такой диссонанс.
Видишь одно, а на деле — вояж по уподоблению нужды в эгоцентрике.
А о чём я думала?
Ах да, точно, экзамены же, и кофе-брейк!
Сука, кофе хладагентом превратилось».

— Но ты говорила, что не материшься, а в нынешний миг ты употребила весьма неоднозначное слово?
— Тут я тебя ловлю с поличным. «Сука» — это литературное слово, обозначает собаку женского пола.
— А ты считаешь, что тебе внезапно захотелось упомянуть псину исключительно ради самой идеи?
— Пусть хоть и так, тебе какая разница? Ты вообще-то говорил, что больше без возражений, так что давай-ка, мне тут не нужны такие штучки.

«Ммм, нравится себя чувствовать.
Когда ложусь в откровенные позы и тискаю саму себя, зная, что более никто не способен присоединиться к действам сей анархистки.
А экзамены?
Может, подождут?
Ну блин, ну зачем же сейчас?
Может, действительно не стоит того?
Это ведь лишь хитрость иерархии, а не свобода воли благонравия.
Завтрак и пиршество благоразумия!
А ведь если я сейчас критикую систему образования, то это значит, что я навешиваю на себя ярлык типичной самоуверенной бунтарки.
Мне такого не хочется.
Ох, ******, кажется, я ****** нащупала.
Поэтому все называют мои ладони такими аристократичными и пронзительными — не все знают, что они вытворяют наедине со своей владелицей».

— Условимся, мадама, тут без таких физиологических терминов.
— Мхаха, а тебе что не нравится? Вообще-то я ещё в расцвете, так скажем, своих женских фантазий!
— И то не меняет решения о сути.
— Ну и пускай. Кажется, что все, кому не лень, поймут, о чём я там толкового мнения, и никто не посмеет своей цензурой меня пререкать!
— Между прочим, логично было бы продолжить повествование описанием подготовки, без подобных ухищрений.
— Ты действительно такой наивный? Пиши.

«А вот кто решил, что исход обязан быть каким-то определённым?
То есть кто решил, что я должна куда-то поступать, учиться на какую-то профессию?
Разве не любой исход является валидным?
Ведь помереть с голоду — не велика беда, такого не бывает с такими чувственными людьми!
Мгм, у меня сегодня по плану профильные предметы.
Как же я ненавижу математику, ей-богу, просто проекция треугольной призмы в макушку впивается!
А если достичь некоего компромисса?
Примера ради, какие-нибудь проекты люди всегда считают стоящими.
В таком случае следует посчитать, что создание является апофеозом для гордыни.
Вот, тем и станется!
Например, я могу что-нибудь сочинить.
Какой-нибудь стишок или рассказ.
И уже никто не сможет меня упрекнуть за это!»

Дарина улыбнулась такому гениальному стечению своих догм и побежала за тем, на чём можно что-нибудь написать.
Правда, тут она несколько расстроилась, ведь бумагу всю извела на экземпляры экзотических интегралов, потому и решила, что её полотнищем станет её тело.
Ну, не нам судить.
Начала с предплечий, потом уже стала понемногу стягивать свой жакет…

— Савелий!
— Му-ха-ха, ты же сама говорила про приукрашивание, чего тогда смутилась?
— Есть разница между тем, стягивать одежду по чьей-то инициативе или по собственному желанию. Даже если это происходит в рамках художества.

ГЛАВА II — Проворот изданного

— Ну ты сам напросился, мой господин.

Дарина прижалась к Савелию и накрыла его руку своей в знак покровительства.
Посчитала весьма скрупулезным событием начать излучать свою дурашливость из мемуаров.
Тут входит Аркадий.
Завидев такую неоднозначную картину, хватает ручку Савелия, начинает её грызть и блуждать по комнате.
Тут и начинается его монолог.

— Кхм кхм, госпожа и господин, вы меня заинтриговали, как бес и бестия в единейшем напутствии. Ух, не представляете, как бы я вам сейчас врезал, но у нас цивильное общение, правда, Дарина? (Дарина всё это время стояла каменной статуей, прижав ладонь Савелия к столу до хруста, но Савелий пребывал в таком забвении, что вытащить такого мимолётного видения он не был способен).
Так вот, возмутили вы меня нарушением нашего многолетнего поведения. Нашу же теорию рушите, ироды!
Чем вам не показуха пафосная ради самоцели?
Кто вам отныне станет вдохновением, кто будет спутником, кто будет канцеляритом?

Дарина наконец-таки отпрянула от Савелия и села на край писательского стола.
Ладонь Савелия выглядела до крайней степени умерщвленной и обескровленной, до того доводить способна женская солидарность.

— Аркадий, послушай меня и не пожалеешь.
Да, ты все это увидел, и я понимаю то, какое впечатление может это вызывать, но я лишь пыталась…
Эм, немного воодушевить его, как в старые добрые времена.
Вон, сам на него посмотри, ты разве считаешь, что у меня ничего не удалось?

Дарина указала всем телом на Савелия, смотрящего сквозь веки на происходящее и совершенно не отрываясь от зрачков Немедиковой.

— Весьма себе права, тут жалеть и не за что.
Но дербанит меня то, что ты упускаешь здесь ГЛАВНЫЙ вопрос и сквозить пытаешься своими внеочередными словами о правильности своих поступков!

Дарина покачнулась в попытке не упускать своего прелюбодействующего влияния на пребывающего в дзене, но не в силах справиться с эмоциональной составляющей вопросительного выражения Аркадия, потому и глядела молча.

— Ясно, снова я тут один за всех, а все вокруг бо-бо. Скажу лишь так: больше никаких сюсюканий! Повторяю: никаких больше сюсюканий! Не вы твари в этом мире!

Аркадий зацепил взглядом порванные штиблеты Савелия, очутился в мирном буддийском имении, опешил несколько, позабыл о разногласии и поспешил удалиться из помещения.
Удивившаяся Дарина поглядела ему вслед, да и на том клише решила более не мелочиться.
Подошла к Саве сзади, обняла его за шею и положила голову на его макушку.
Смотрела она в окошко на уходящего в горизонт спутника своей молодости.
Уподобилась она абсурдом этого перформанса и ощутила желание поскорее заглушить язвительный стыд, потому чмокнула Савочку в затылок и прижалась ещё интенсивнее.
Так и простояла она полчаса, регулярно поглядывая в уходящее тепло весеннего солнцестояния, пока не додумалась зашторить предмет интерьера, через который проходила информация её прошлых наблюдений.
После этого уже не сумела она более держать такого тяготения и удалилась, оставив полумёртвого от таких ласк Савелия.

Думала она долго, чем же отныне продержится завтрашний час, но на том и устала.
Наконец-то устала, как обычная, меланхоличная девица.
Легла в спальне, поглядела на свои аристократичные пальцы рук и вспомнила о том, какая у них шикарная хозяйка, а руки уже опускались с весьма определённой целью, чему она и не возражала, а сопутствовала.

Савелий же в это время, опомнившись после продолжительного лобызания, вспомнил, зачем он здесь сидит.
Перед ним лежала неоконченная рукопись о стягивании жакета.
Решил он её продолжить, но держа в уме сопротивление излишней смазливости:
«Ткань жакета соскользнула с её плеч без лишнего драматизма, открыв свободные площади для эксперимента над собой.
Так и сталась она размашисто наносить грим из строчек манифеста собственного производства.
Лишь осознав степень абсурдности и некой эротичности ситуации, она усмехнулась, но, назло своим принципам, она не позволила прекратить себе заниматься тем, что порекомендовала её природная сущность.
Это не являлось актом отчаяния, вернее сформулировать — попытка стать и автором, и полотном в одном лице».

Савелий начал листать получившиеся наброски и ехидно гордился, но тут он зацепился за фамилию.
Почему там написано «Медикова», а не «Немедикова»?
Перепроверив записи, брешь в журнале он не обнаружил.

Тогда решил он, что дело кроется непосредственно в мастерице искушать, потому деликатно направился он к спальне.
Вошел он с необходимостью спросить, а там валялась уже спящая красавица.

«Стало быть, и поминай, как звали» — подумал Савелий про себя, но вот своих перфекционистских предубеждений он посторониться не мог, потому начал тормошить сопящую.

Когда та очухалась, села на край кровати, протёрла глазки и начала ими, абсолютно невинными, глядеть на виновника торжества, ожидая его следующего шага.

Он слегка вздрогнул от неожиданности такого эстетического наслаждения, иначе бы он не стал рассматривать крайний локон её волос, но вернулся к исходному вопросу и задал её ей.

Она посмотрела в потолок, призадумалась, и ответила: «А это опечатка, я же немедикаментозная, меня так прозвали, потому и фамилия Немедикова, от моего бывшего коллеги», после чего сделала жест, чтобы Савелий сматывался, улеглась, укрылась и с тем погрузилась в царство Морфея.

Савелий выдохнул с облегчением, только вот, когда уже начал разбирать её слова наедине с полуночным месяцем за окном, озадачился.
Какой ещё бывший коллега?
Неужели она была замужем?
Но ведь ничего про это она не толкала изречений?
«Вот ведь утехами умеет кормить, оборванка» — ритуально оставалось ему повторять.

Его перфекционизма, даже столь болезненного, было недостаточно для борьбы с силой необходимости организма в естественном горизонтальном положении, поэтому он ему сдался.

ГЛАВА III — Не было и нет

Проснулась Дарина рано, с настроем лицезреть зрелища необязательные.
Прошла до кухни, остановилась в коридоре.
Осознала тщеславие небытия и решила, что уж лучше поесть чего-нибудь, чем пребывать в полусонном бреду в постели.
Взяла чайник, наполнила его и поставила, а сама полезла за вафлями, которые она сама вчера сготовила в перерыве между прочими вестями и делами.
Тут она, неспособная более выдерживать свои фантазии, рухнула на пол.
Вообще она рухнула на пол от того, что воды немного испоганила во время наливания воды в чайник, но это житейские привычки.
На грохот прибежал Савелий.
Картина представилась ему маслом: лежащая подле ног мастерица держаться смирно, обнимающая упаковку сладенького.

«Ох, ну и вымощена ваша натура, конечно» — повещать решил Савелий, а она хранит тишину, разум гложет.

Тут Дарина, демонстративно закинув голову набок, чтобы лучше видно было штиблеты, начала: «Между нами, тот коллега был редактором газеты».

«Весьма статным образом вы решили мне вещать про недосказанность, конечно» — глядя на мокрые пряди и уставшие глаза произнёс смотрящий.

— А вообще-то он был симпатичный, да и проект был у нас с ним весьма перспективный.
— И о чём же глаголил проект?
— Ммм, о имении Амальевны, ему нужны были кинематографичные данные, а мне самой лень там скитаться, да и страх не дремлет, потому и тебя я отправляла туда.

Савелий скривился от абсурдности ситуации и неприязни к даме, которую прежде почитал как следует.
Он решил продолжить традицию транслировать нонконформизм, потому взял стакан воды и плеснул ей на лицо в знак благодарности.

В свою очередь максимально благодарная девушка догнала его и прописала ему пенделя, после чего с выражением вершинной точки невозврата решила согласиться и налила себе наконец-таки чая.

После этого она присела на пол и облокотилась на стул.
«Это всё, что было. Не было пропащей. Сотканы карманы. Праведно, что верно».
Поспешила она вернуть себя из состояния психологического анабиоза, ведь наверняка ожидаемо было увидеть её гиперактивный анализ произошедшего, но не умеет она держать маску, просто не умеет, потому уткнулась в сидушку стула и разревелась.

Тот миг стал длящимся скоростью её признания собственной несостоятельности.
Невольно стало наблюдать за подобным катарсисом, захотелось сделаться материальным, лишь бы успокоить разрушенное кредо разбитой души, но всё обходится своей ценой.

На плач вернулся стонущий от пинка Савелий, но позабывший про прежнюю обиду.
«Дариночка, что с вами?» — относительно вежливо прозвучало из уст Циммерманнова.
«Да нормально, не волнуйся» — кисло ответила мадам.

Савелий посчитал, что даме нужен покой, поэтому взглядом у неё спросил разрешения выйти из комнаты.
Получив кивок, он послушно вышел и более не домогался до Дарины.

Очутившись в тихом ритме тикания часов, она частично образумилась.
«Согласно промежуточному исследованию:
Люди действительно ставят в первую очередь валидацию собственного мнения, не ставя в счёт другое; оскорбления становятся доказательствами;
В итоге ключевым доказательством ума может быть способность мыслить здраво и не поддаваться на провокации «троллей», коими называют часто провокаторов».

Вполне вероятно, что эти изречения Дарины кажутся излишне пафосными на фоне произошедшего.
Возможно, иногда стоит игнорировать эту дозу пафосной оплеухи и выхватывать лишь ключевое вместо беспристрастного добивания оппонента ради удовлетворения личного эго.

Мгм, теперь, по всей видимости, эстафету перенял уже я.
Как понимаете, уже не впервой.
Да и на том лишь спасибо, будет примером для подражания.

ГЛАВА IV — Стоптанные декреты

Тут Дарина вспомнила про свои мемуары, наблюдая за своими ногтями.
Стало ей любопытно, как там этим наброскам.
Пробралась на цыпочках, как вор, в писательскую комнату.
Там на диване храпел Савелий.
Потихонечку, помаленечку стаскивала она по одной рукописи, пока не стащила всё.

Начав разбирать их, она смутилась тому, насколько сильно Савелий ухищряться заставлял её диктовки.
Действительно слишком, прошу вас поверить на слово.
Порой это выглядело несколько ужасающим образом.

Взялась она дописывать ещё одну главку своей прежней жизни, ведь кто, кроме её самой, напишет автобиографию лучше?
Но остановилась из-за интрузивной мысли о том, в чём заключается ядро процесса.
Зачем ей эти мемуары?

По телу прошлись судороги.
Она впервые осознала, что чем абсурднее житьё, тем более убийственным образом оно воздействует на психику, так как нить начинает не то, что теряться, она начинает запутываться в клубки и выбрасываться котам.
Тем не менее, упокоенная её душа требовала письма.
Дрожащими пальцами, кривыми ладонями и искусственными движениями началась её работа и продолжилась чужая.

«Когда я закончила ритуал посвящения себя в писатели путём нанесения письма на своё тело непосредственным образом, очнулась я уже в состоянии потока.
Мной руководил не здравый смысл, а нечто за пределами человеческого познания.
Это состояние, при котором разделение между материей и духовенством размывается.
А я ведь маленькая нонконформистка, и руководством я ни коим образом не желаю становиться подвластным, потому я выбежала на улицу.
Звенит январская вьюга, сумерки хлещут в потугах…
Я бежала до поселкового магазина.
По пути плакала, приходилось умываться снегом.
Когда оказалась в точке назначения, села, оперевшись спиной о вымороженную кирпичную стену.
Цель этого перфоманса была предельно ясна для понимания происходящего, но лишь я не могла вразумить сего, ведь эмоциональный фон влиял.
Антураж перестаёт быть весёлым дурачеством, когда от него начинают неметь пальцы.
Полузасохшей меня нашёл парень, который представился Аркадием Низверговым.
Посадил меня, как декадентку, на кравчучку, я ему кивнула в сторону своей улицы, и он меня повёз.
Впечатление, что это была миниатюра клинической смерти.
Дома он поил меня чаем из полулитровой кружки, и лишь тогда я ощутила реальный вес того, что натворила, но посчитала, что всё сбывшееся остаётся несбыточным».

Дарина улыбалась, смотря на получившийся результат.
Верно, вы заметили, он неидеален, но ей было плевать.
Впервые она замечает, что экстернализация, оказывается, не столь уж далека от познания.
Она впервые удовлетворяет потуги своего миниатюрного писателя внутри, хотя раньше глушила его эксцентризмом.
И теперь она точно понимает, почему её пальцы называют аристократичными.

Тиканье часов увлекло её внимание за собой.
Решила проверить время — уже почти девять утра.
Собираясь отнести рукописи туда, где им и место, неряшливо споткнулась и порвала свой новоиспечённый труд.
Савелий, ещё не до конца очнувшийся, мирно последовал за источником звука, но обомлел.

«Ты что творишь-то, тиранка? Неужто удумала насолить мне?» — горящими устами донёс Циммерманнов.

Дарина пронизывала его взглядом.
Ей было не до житейского конфликта.
Сохраняя субординацию, указала на строки порванного листа.

— Выходит, что не моих рук дело, то я понял, но зачем же ты все рукописи спровадила?
— Для тебя могу сказать, что это была проверка слога и соответствия действительности. Прошёл ты её, честно говоря, весьма неуверенно.
— Но кто тебе право давал чужое трогать?

Савелий был, как ясно видно, возмущён до крайности, хоть и сам не до конца осознаёт, за что он так её прессует.

— Мемуары чьи? Вот и на том кончается диалог.

Дарина швырнула рукописи на стол, чуть промедлила у дверного проёма, да и на том умчалась в спальню, склеивать порванный лист скотчем.

Савелия в то же время гнобила мысль, что над ним так пафосно потешаются.
Хоть и бывал он раньше противником человеческих негативных предубеждений, кое-что в нём переменилось.
Что именно — гадать остаётся, но он-то выгоду себе найдёт.

Вышел он на улицу, искать Аркадия.
Последний всегда куда-то деется именно тогда, когда он необходим для язвительных делишек.

Нашёл он его сидящего под деревом и осторожно наблюдающим за потерей собственной экзистенциальной невинности.
Кхм, не обращайте внимания, Аркаша у нас всегда пребывает в неизвестном здравии.

Савелий присел рядом, хоть и испытывал некую неприязнь к такому его состоянию, но виду подавать права не имел.

— Категорически, Аркадий! Пришёл я сообщить о бывших похождениях твоей спутницы.
— Да? И говорить остаётся тебе, чего ж медлить?
— Так вот, у Дарины фамилия изначально была «Медикова», но уж потом, когда она замуж вышла за редактора газеты, она стала «Немедикова»!
— А кто тебе толковал, что правдой является?
— Ну так она сама мне и преподнесла всё на блюдечке, будучи в состоянии аффекта!
— А мне какая разница?

Не сказать, что Савелий был удивлён.
Он был попросту шокирован.
Обычно шантаж работает безотказно, а тут какой-то серьёзный сбой клише произошёл.

Не сумев организовать мыслительный процесс подстать вопросу Аркадия, он поспешил рокироваться обратно в имение.
Уже внутри он наконец-то начал думать.

ГЛАВА V — Штопанные изречения

Посчитал он должным образом, что извиниться необходимо.
Направился в сторону спальни, но там Дарины не оказалось.
Действительно неожиданно, она же там страницу склеивала, а зная её, такое затягивается на пару часов.

Собирался уж обернуться, как почувствовал холодящие пальцы на шее.
«Ох, Дарина, вы снова берётесь за старое» — уже с наилучшими ожиданиями он провернул голову, да вот только была там совсем не Немедикова.

Аркадий смиренно кивнул ему и указал на кухню, предлагая, логично, провести там диалог.
Циммерманнов, опешивший от нелепости и с налитым кровью лицом, прошёл с ним.
Сели перпендикулярно, у коротенького стола.
Клеёнка на нём новая, с цветочками и характерным едким ароматом, от которого собеседники старались кончать предложения поскорее.
На столе была сгнившая сахарница, а сгнившая от того, что никто, кроме Дарины, сахар в чай не кладёт, а она постоянно чай разливает, и в сахарницу попадает капелька, да по губам её течёт, такая вот она неряха.
Как минимум, мне так почудилось.

— Извиняй, Сава, я тогда и соображать, и говорить особо способен не был. Подумал я над твоими толкованиями. Разумеется, обидно, как же иначе, но чего же ты хотел добиться?

Низвергов припомнил себя старого и вцепился в угол стола.
Ух, значится, назревает нечто умопомрачительное.

— Кхм, я просто хотел поделиться тем, что узнал на досуге, вбирая в счёт твоё с ней положение.
— А когда ты советчиком по отношениям решил сделаться? Так, так много я всего упустил, м?

Циммерманнов уже учуял данное Аркадием ранее предзнаменование.
Он и раньше учуял, но перебивать я его не стал.

— Я же не во злобу, неиронично сообщаю, во имя истинного суждения!

Аркадий отпрянул вцепившистую ладонь, ненароком лишь задел сахарницу.
Савелий, пользуясь моментом, мигом швырнулся на улицу, не способный более страстным говором делиться.

К Аркадию пришла Дарина.
Увидела она его с виноватыми глазками, и на том посчитала, что намеренно он её бросил, потому, выдерживая эмоциональный накал и выражая ему неповиновение, она ручки свои скрестила, чуть сгорбилась и всё молчала, а на таких же виноватых на вид глазах появился слезливый блеск.

Немая сцена продлилась неумолимо много для такой мелочи.
Каждый проводил деконструкцию сего происшествия с по своему абсурдной позиции.

Внутри деконструкции Дарины случилась мысль, может, стереотип, о том, что уборкой заняться следует девушкам.
Взяла веник с совком и без лишних виляний и метафизических издержек прибралась.

Низвергов же в это время сидел уже не давая себе отчёта, отправился в исследование чертогов метаиронии.
Му-ха-ха, так иронично!

ГЛАВА VI — Блочные постройки

Нечто звякнуло в сущности Дарины.
Нечто не пропащее, да неизбежен исход событий.
Верно поняли, круговой порукой она заручилась вертеться.

Так уж внезапно это состояние ее подловило, что покосилась. Помертвела. Проснулась.

Очутилась она у себя в кибитке, в сумрачном пространстве, беды не видимо, значит, видимо-невидимо.
Голова трещала, как в пережитых некогда конвульсиях касаемо человеческих тревог по крайней копейке.
Только вот учитывая то, что тревог тех скопилось на задаток, ей уж завидовать вам точно не стоит.

Воды вышла выпить, как и во всякой прозе.
Хлебнула глоток, потом второй, да и присела заодно, дабы заняться лицезрением или, в нашем случае, лицемерием, так как начала она личико своё мацать, словно действительно вымеряла чего-то пальчиками.

Давайте представим, что в сей момент ей в сознание пришло всё познание мира, бывшее употреблено, создано и скопировано.
Пища для антуража, а теперь вернёмся к обиженной на время комической паузы героине.

Дарина завидела в окошке нечто сверхъестественно сверкающее, и по-детски её недетские глазёнки расшатало.
Ринулась прямо, абсолютно прямо, так и грохнулась с крыльца.

Проснулась. Опять.
Не сумевшая более определить, где реальность, а где грёзы, Дарина стала собираться в школу.
Она вчера позабыла собрать учебники, поэтому впопыхах закинула какие-то книжонки и дело с концом.

Так же внезапно она остановилась, стоя на пороге.
Только она учуяла суть того сновидения, так сразу и произошло то, что не потребует усилий объяснять.

«Вещий сон? Неужели? Такие разве бывают?» — толковала себе микро-анархистка.
«Если уж вещий, то когда вещим станет?» — тоже верно, любопытные у неё взгляды.
«А если предположить, что не предсказательный, тогда кто копается в моих чертогах?» — кхм, мадам, тут так далеко ещё не заходили, ха-ха-ха, да и зачем, боже правый? Ну серьёзно, какой тебе от того прок? Давай без импровизации, у меня на тебя уже расписан план действий!

«Ах да, точно, мне же в школу пора, а я тут прениями развлекаюсь!» — с таким восклицанием умчалась девушка в учебное заведение.

Правда, перед тем она словила глубинную, аномальную, беспросветную, невыносимо адскую агонию рода людского, лишь осознав степень детализированности кошмара!

Ну, хотя, тут не следует так разбрасываться эпическими формулировками.
Был ли то кошмар в целом?
Думаю, что это весьма субъективно.
Кому кошмар, кому мыльная опера в 6 актов, а кому и рукой подать — всё несвязанно, абсолютно, дагеротип!
Конец связи, данные исчерпались.