Та, которую я забыла

—Проснулась, милая? А я уж думала, замёрзнешь. Чай будешь?
  Яра открыла глаза и увидела перед собой морщинистое лицо. Старуха в вязаном жилете поверх ночной рубашки сидела на корточках и смотрела на неё с искренним любопытством, как смотрят на редкую птицу, залетевшую в огород.
— Я... — Яра попыталась вспомнить, как её звут. Имя нашлось, а вот как сюда попала — непонятно. — Чай... да. Если можно. А вы кто?
  Старуха выпрямилась и пошла к бане, шаркая тапками по песку.
— Кто-кто... Бабка я. Идём, идём, не сиди на сыром. Чай с малиной, ноги погреешь. А потом я тебе кое-что дам. На три случая. — И, не оборачиваясь, добавила. — Вопрос только один задашь, учти. Так что думай, пока идёшь.
  Яра не понимала, что это за бабка, что она делает на берегу реки, да и в принципе как тут оказалась, но и в то же время девушке было интересно, что тут происходит такое и про какие случаи бабка говорит.
  «Неужели это очередной прикол Леи? — подумала про себя Яра. — Она любит всякие подобные квесты. Если это так, то я прибью собаку эту сутулую. Надоела уже со своими приколами. А вдруг это просто сон? На него больше похоже, ну не могла же Лея каким-то образом увезти пораньше на набережную, не разбудив меня? Или могла? Непонятно всё это, но интересно. Ладно. Разберёмся.»
— Внученька, — сбила её с мысли бабка. — Чего ж ты такая задумчивая? Не поделишься ль со мной. Не коль вопрос созрел?
— Да так, бабуля, не понимаю я очутилась здесь. — ответила ей Яра. — Но чай разберусь с этим вопросом. Ну и место тут красивое.
  На берегу с банькой лес стоял, хвоей пах, полянка с цветами да ягодами неподалёку была. А на противоположном горы с туманом стояли, да и ива одинокая под ними. Всё это смотрелось так, как будто Яра в сказку попала. А бабка напомнила кого-то, а кого — непонятно.
  Внутри баня оказалась больше, чем снаружи. Яра даже обернулась на дверной проём — с улицы лачуга казалась крохотной, а тут целая комната с полатями, печью и столом, а пахло чем-то сладким, похожим на то самое ягодное варенье её бабушки. На стене висел отрывной календарь. Яра машинально скользнула взглядом по дате: 17 июля. Но год был закрыт пальцем старухи, которая как раз поправляла листок.
— Не смотри туда, — сказала она спокойно. — Время тут идёт по-своему. Чай пей.
  Яра послушно отхлебнула из кружки. Чай был горячим, но почему-то не обжигал.
— Спрашивай, — повторила старуха, не глядя на неё. Спицы в её руках двигались с ритмичностью метронома. — Один.
  Яра хотела спросить «Где мой телефон?» — просто чтобы вернуть себе ощущение реальности. Но вместо этого с губ сорвалось:
— Кто или что меня ждёт в конце тропы?
 Старуха замерла. Потом медленно повернула голову, и Яре показалось, что в глубине её глаз мелькнуло что-то живое и древнее — как рыба в тёмной воде.
— Никто и ничто, — ответила она. — Только ты сама. Та, которую ты забыла.
  Она протянула руку к стоявшей рядом корзине и высыпала на стол три вещи: ложку — старую, алюминиевую, с выцарапанными инициалами, не то «А.С.», не то «Я.С.»; клубок — нитки были серыми, но на свету отливали синим, как вены на запястье; и пуговицу — крупную, с четырьмя дырками, но без одной: третье отверстие было залито чем-то тёмным.
— На три случая, — сказала старуха. — Объяснять не буду. Сама поймёшь, когда придёт время.
  Яра хотела спросить, что значат инициалы на ложке, но старуха уже подталкивала её к выходу.
— Ступай. И не оглядывайся, пока не досчитаешь до семи.
 Яра вышла, дверь скрипнула. Она шла и думала о календаре, о цифре 17 и о том, зачем бабка закрыла год. На седьмом шаге вопросов стало ещё больше, но бани за спиной уже не было. Только ложка в кармане и клубок с пуговицей в руке.
  Яра шла, сжимая в кармане ложку. Лес был не страшным, а скорее уставшим: деревья стояли криво, мох свисал клочьями. Пахло сыростью и чем-то кисловатым, как от старой квашни.
  На поляне, окружённой крапивой, стояла печь. Русская, белёная когда-то, теперь облупившаяся, но из трубы вился дымок. Вокруг — ни дома, ни забора. Только печь. Яра подошла ближе. Заслонка была приоткрыта, и изнутри тянуло теплом.
— Эй? — позвала она негромко, чувствуя себя немного глупо. — Есть кто?
  В печи что-то зашуршало, потом заворочалось, и наружу выкатилось облачко сажи, которое, впрочем, тут же втянулось обратно. Из глубины, откуда-то из-за устья, донёсся голос — скрипучий, будто рассохшаяся половица, но с ворчливыми, почти домашними интонациями.
— Чего встала? Проходи, грейся. Только ноги вытри. У меня тут чисто, нечего грязь носить.
  Яра машинально потёрла подошвы о траву и шагнула ближе. Заглянула внутрь — там, поверх едва тлеющих углей, в полумраке, кажется, кто-то сидел. Или мерещилось? В дыму на мгновение сложилось лицо: нос картошкой, кустистые брови, борода, в которой запутались искры. Но стоило моргнуть — и уже просто тени пляшут по кирпичам.
— Садись, садись, — продолжал голос. — В ногах правды нет, а в моих углях — немного тепла ещё осталось. Всё выдуло, понимаешь? Раньше-то я на весь лес грел, а теперь... Эх.
  Яра присела на край печного основания, где кирпичи были ещё тёплыми.
— Ты кто? — спросила она.
— Печник я, дух очага, хранитель тепла. Можешь звать... Да никак не зови. Всё равно не запомнишь. А ты, я гляжу, с гостинцами?
  Рука Яры сама потянулась к карману, где лежали ложка, клубок и пуговица.
— Мне бабка три вещи дала, — сказала она. — Сказала — на три случая.
— Знаю, знаю, — дух, кажется, вздохнул, и из печи вылетела струйка пепла. — Бабка у нас та ещё затейница. Всё в игрушки играет. Ну, раз пришла, слушай. Дам тебе три совета. Два — пустые, как мой живот, один — стоящий. А какой — сама разбирайся. Мне-то что, я человек подневольный, сказано — советовать, я и советую.
 Он прокашлялся и заговорил размеренно, будто зачитывал рецепт:
— Первый совет. Иди на восток, там река. Перейдёшь вброд у старой ивы — выйдешь к людям. Только смотри, вода в той реке чужая, унесёт память. Может, оно и к лучшему — легче станет. Второй совет. На север иди. Там холм с камнем-валуном. Под ним — лаз в подземный ход. Проведёт тебя под всем островом до самого моря. Быстро, но темно и страшно. И назад не вылезешь, если передумаешь. Третий совет. — Тут дух замолчал на секунду, и угли в печи вспыхнули ярче. — А на юг не ходи. Там туман и болото. Но если пойдёшь — ничего не бойся. Там тебя ждёт то, что ты ищешь. А ищешь ты, девочка, не выход, а себя. Так что думай.
 Яра молчала, переваривая. Восток, север, юг. Запад, видимо, не предлагался. Или там совсем уж гиблое место.
— А если я никуда не пойду? — спросила она просто чтобы потянуть время.
— Тогда замёрзнешь, — хмыкнул дух. — У меня дрова кончаются. Сама видишь — одни угольки. Или оставайся, вдвоём веселее. Будешь мне сказки рассказывать. Или сериалы пересказывать — я тут один всё равно, скучно.
 Яра представила, как сидит у печи и пересказывает духу сюжет «Ведьмака», и ей стало смешно. Смех получился нервный, но искренний.
— Ладно, — сказала она, поднимаясь. — Я подумала..  Яра вспомнила слова старухи: «Только ты сама. Та, которую ты забыла». Это звучало так же туманно, как болото на юге. И про «не бойся» — будто специально для неё.
— Я пойду на юг, — решила она. — В болото. Но есть способ обойти топи? Или там только вплавь?
 Дух в печи завозился, и по кирпичам пробежала тёплая волна.
— А ты смекалистая, — довольно пробормотал он. — Обойти нельзя, но пройти можно. Клубок-то у тебя есть? Размотай нитку, привяжи к дереву у края. Она тебя обратно выведет, если что. Только не потеряй конец. И вот ещё что... Пуговицу свою на видном месте держи. Если топь начнет засасывать — прижми к сердцу, может, полегчает.
— Может? — переспросила Яра.
— Я тебе не гадалка, — огрызнулся дух. — Всё, иди уже. А то привыкну к компании.
  Яра шла на юг, как велело смутное чутьё. Лес становился реже, под ногами захлюпало. Она достала клубок, привязала конец нити к берёзе и двинулась в туман. Пуговица в кармане вдруг потеплела. Яра сжала её и улыбнулась — кажется, она всё делала правильно. Или нет?..
 Туман пах не болотной гнилью, а почему-то мокрой шерстью и старыми письмами. Яра шла, держась за серую нить, которая в этой белесой мгле казалась единственной твердой вещью на свете. Клубок в кармане становился всё меньше, и она боялась момента, когда он закончится.
 Под ногами хлюпало, иногда тропа уходила в жижу по щиколотку, но Пуговица в левом кулаке действительно грела. Не обжигала, а грела ровно так, как греет бок спящего кота.
  «Та, которую я забыла», — крутилось в голове. Яра пыталась вспомнить себя в пять лет, в двенадцать, в восемнадцать. Все эти версии казались ей чужими, нарисованными мелом на мокром асфальте. «Что я забыла? Может, умение радоваться мелочам? Или умение плакать, не стыдясь?»
  Внезапно нить в руке дернулась и ослабла. Клубок кончился. Яра замерла. Впереди туман расступился ровно на два шага, открывая поляну с чахлой травой и старым колодезным срубом.
  У самого края поляны, не вписываясь в ландшафт, прямо на земле лежал маленький серый камешек — гладкий, с единственным белым пятнышком, похожим на закрытый глаз. Яра машинально подняла его, повертела в пальцах — холодный, бесполезный, ни на что не годный — и с мыслью, кто оставил этот камешек здесь, сунула в свободный карман джинсов. Зачем — непонятно. Но выбросить не поднялась рука. Просто подарок от того, кто следил из тумана.
  Сруб был сложен из потемневшего дерева, без ведра и без ворота. Просто квадратная дыра в земле, прикрытая сверху тремя кривыми досками. Одна доска лежала на земле, словно кто-то уже откинул её.
  Яра подошла. От колодца не тянуло сыростью. Оттуда тянуло тишиной — такой глубокой, что звон в ушах казался криком.
— И что дальше? — спросила она вслух, не надеясь на ответ.
 Тишина в ответ стала еще гуще. Яра перегнулась через край сруба и заглянула вниз. Пить ей не хотелось — внутри всё и так было сырым от тумана. Но что-то тянуло заглянуть глубже, туда, где чернота казалась не пустотой, а экраном выключенного телевизора.
 Сначала по воде (а вода там всё-таки была — тёмная, маслянистая, без единой ряби) пошли круги. Потом гладь засветилась мягко, словно кто-то включил лампу под толщей вековых отложений.
  Яра ожидала увидеть своё лицо. Уставшее, с размазанной тушью и мокрыми волосами. Но вместо отражения в колодце проступила картинка. Чёткая, цветная, с запахом жжёного сахара и скрипом качелей.
 Двор её детства, старая дача, ей двенадцать... На лавке сидит Лёшка Комаров — соседский мальчик с вечно ободранными коленками, который на два года младше и потому смотрит на неё с щенячьим обожанием. Он держит в руках стеклянную банку с малиновым вареньем. Своим, домашним, которое варила его бабушка. Яра помнит этот вкус до сих пор — густое, с целыми ягодами, а у неё дома такого не было, только магазинное повидло.
— А дай попробовать, — говорит Яра в колодце голосом себя-двенадцатилетней.
 Лёшка радостно протягивает банку. Яра берёт её, зачерпывает ложкой (той самой алюминиевой, с инициалами «Я.С.» — её вдруг обожгло узнавание) прямо из банки и ест. Вкусно невероятно. А потом подходят две девчонки постарше, из «крутых», и зовут играть в волейбол на речку. И Яра, боясь показаться малышней, ставит банку на край лавки и говорит Лёшке:
— Фу, у тебя варенье какое-то невкусное. Кислятина! И вообще, отстань, мелкий.
 Она даже не обернулась, когда уходила. А Лёшка остался сидеть один, с банкой, в которой плавала её обслюнявленная ложка. Варенье было не кислым. Оно было самым вкусным на свете. Но важнее было уйти красиво, в компании старших, не оглядываясь.
  Колодец показал крупный план: лицо Лёшки в тот момент, когда он понял, что его обманули и бросили. Он не заплакал. Он просто опустил голову и начал закручивать крышку. Очень медленно.
 Яра отшатнулась от сруба. Её затошнило. Она забыла этот случай напрочь. А он, оказывается, жил где-то на дне, как лягушка в иле, и ждал своего часа.
— Это была не я, — прошептала она. — То есть я, но...
  Колодец молчал. Картинка погасла, оставив только маслянистую черноту и слабый свет со дна. Яра вспомнила слова старухи: «Только ты сама. Та, которую ты забыла». Выходит, она забыла не героическую версию себя, а вот эту — трусливую, мелкую, предающую ради чужого одобрения.
  В кулаке нагрелась Пуговица. Сильно, почти до боли. Яра разжала пальцы и посмотрела на неё. Третье отверстие, залитое тёмным, сейчас казалось не браком, а закрытым глазом. Пора использовать.
 Она не знала точно, что делать. Просто прижала пуговицу к груди, туда, где, по ощущениям, сейчас саднило больше всего. И подумала не «прости меня», а другое: «Я тебя вижу. Я тебя помню. Так тоже можно было».
 Пуговица вспыхнула теплом, но не обожгла. Тёмное вещество в третьей дырочке вдруг стало прозрачным, и сквозь него Яра увидела — не глазами, а как-то иначе — маленький росток. Как будто что-то проросло сквозь стыд.
  Вода в колодце забурлила и начала подниматься. Яра испугалась, что сейчас её зальёт, но вода, достигнув края, превратилась в густой пар, пахнущий малиной. Пар осел на траве росой и исчез. Вместе с ним исчезло и гнетущее чувство в груди. Осталась только горечь — лёгкая, как привкус неспелой ягоды. Память, с которой можно жить.
  Яра выдохнула. Она ничего не засыпала землёй. Она просто посмотрела в глаза той девчонке и разрешила ей быть частью себя.Сруб колодца дрогнул. Доски, что лежали сверху, сами встали на место, закрывая чёрную дыру. Испытание закончилось. В тумане впереди проступила едва заметная тропинка, ведущая дальше — прочь с поляны.
 Яра сунула остывшую, но чистую пуговицу в карман и пошла. Гладкий камешек с белым глазом тихо лежал в другом кармане — бесполезный, никуда не годный, но свой. Она так и не поняла, кто мог подбросить и зачем. Может, просто напоминание: не всё в этом мире должно иметь смысл. Стыд всё ещё был при ней, но теперь он не царапал горло, а тихо лежал внутри, как старая фотография, которую можно перевернуть лицом вниз, если станет тяжело. Она прошла этот колодец. Пора было идти к тому, что ждёт дальше.
  Тропа после колодца стала шире, но это было обманчивое улучшение. Стоило Яре отойти на сотню шагов, как лес начал вести себя странно. Нет, деревья не выворачивались корнями вверх и не переходили с места на место — они стояли смирно. Странности прятались в деталях.
 Яра заметила это случайно: на нижней ветке старой ели висели сапоги. Хорошие такие, кирзовые, начищенные, будто их повесили сушиться, только шнурки были завязаны бантиком на самом верху. Чуть дальше в дупле трухлявого вяза лежала горбушка хлеба, аккуратно посыпанная крупной солью. А у корней берёзы, среди муравьёв, деловито снующих по своим делам, поблёскивала связка ключей — три штуки, один явно от английского замка, хотя откуда здесь английский замок?
— Да что за чертовщина? — пробормотала Яра, останавливаясь. Она сунула руку в правый карман, проверить пуговицу и ложку. Ложка была на месте, холодила пальцы алюминием. Пуговица тоже. А вот камешек с белым глазом...
 Её пальцы нащупали пустоту. Нет, сначала они нащупали что-то другое. Что-то тёплое, шерстяное и абсолютно неуместное в её кармане. Она вытащила это на свет.Носок. Детский, розовый, с вышитым на нём неуклюжим жёлтым утёнком. Яра готова была поклясться, что видела такой же в каком-то старом каталоге, когда ей было лет пять.
— Это ещё что? — вслух спросила она у леса. Лес промолчал, но где-то справа послышалось тихое, ехидное хихиканье, похожее на звук пересыпаемого сухого гороха.
 Яра резко обернулась. Никого... Только ветка качнулась, и с неё сорвался вниз одинокий валенок, шмякнувшись в мох.
— Камешек, — сказала она себе твёрдо. — Он мне нужен! Непонятно зачем, но нужен. Его там, в тумане, кто-то подкинул. Не мог же он просто исчезнуть...
  Она принялась искать. В кустах черники нашлась её собственная расчёска, которую она, клялась, оставила дома на тумбочке. В муравейнике, рядом с ключами, обнаружилась пустая банка из-под колы. А камешка нигде не было.
  Зато хихиканье стало громче. Теперь оно доносилось откуда-то сверху и слева. Яра задрала голову. На толстом суку, свесив ноги в разных носках, один — в полоску, второй — с дыркой на большом пальце, сидело нечто. Ростом с крупного кота или мелкую собаку, лохматое, буро-зелёное, с носом-пятачком и глазами-бусинками, которые сейчас лучились довольством. В лапках оно вертело тот самый серый камешек с белым глазом.
— Ряха, — поняла Яра и недовольно пробормотала, закатив глаза. — Мелкий дух несуразности. Ну конечно...
— Сама ты несуразность! — пискнуло существо тонким, но скрипучим голосом. — Я, между прочим, порядок навожу! У тебя в кармане полная ерунда лежала. Камень какой-то холодный, бесполезный. А носочек — он тёплый, уютный! Я поменял к лучшему!
— Отдай камень, — потребовала Яра, стараясь говорить спокойно. — Это не твоё.
— А ты догони! — взвизгнул Ряха и, с неожиданной для такого пузатого создания прытью, перемахнул на соседнее дерево, осыпав Яру хвоей.
 И началось... Яра бегала по лесу, спотыкаясь о выставленные не на тех местах коряги, одна из них оказалась садовой лейкой, присыпанной листьями, а Ряха порхал с ветки на ветку, дразнясь и меняя вещи прямо на ходу. Он вытащил у неё из кармана ложку и тут же вложил обратно деревянную щепку. К счастью, пуговицу он тронуть не смог — та, кажется, нагрелась и чуть обожгла ему лапку, отчего дух обиженно заверещал.
  Яра выдохлась первой. Она упёрлась руками в колени, тяжело дыша, и подняла голову. Ряха сидел на пеньке в двух шагах от неё, скрестив лапки на пузе, и ухмылялся.
— Всё? Набегалась? — спросил он почти ласково. — А я смотрю, ты смешная. И грустная. И с дыркой в сердце, как этот носок.
 Яра выпрямилась. Драться с ним было глупо, да и сил не осталось.
— Слушай, — сказала она устало. — Давай меняться. Ты же любишь, чтобы всё было не на своих местах. Носок я себе, так и быть, оставлю. Как напоминание о дырке. А ты возьми себе что-нибудь... другое.
— Что? — оживился Ряха, глазки-бусинки загорелись азартом. — У тебя нет ничего интересного! Ложка — невкусная, пуговица — кусается, а камень — глупый.
 Яра подумала. Потом залезла в задний карман джинсов и вытащила обрывок серой нитки — последний кусочек клубка, который остался привязанным у колодца. Она не знала, зачем оторвала и спрятала его. На всякий случай.
— Вот, — она протянула нитку. — Это нить, которая вывела меня из тумана. Она правильная. Единственное, что здесь лежало на своём месте. Хочешь?
  Ряха замер. Он спрыгнул с пенька, подошёл на кривых лапках и осторожно, двумя коготками, принял нитку. Поднёс к носу, понюхал. По его мордочке расплылось блаженное выражение.
— Прави-и-ильная, — протянул он мечтательно. — Это же самый большой беспорядок... Среди всего этого хаоса... одна правильная ниточка. Феерично!
  Он развернулся, вытащил откуда-то из-за уха серый камешек и протянул его Яре.
— Держи свой глупый камень. Он тебе ещё пригодится, когда поймёшь, кто ты такая, а не кем тебя видят.
 Яра взяла камешек. Тот был тёплым, как от долгого сидения в ладони. Она посмотрела на Ряху. Тот уже наматывал серую нить на сучок, напевая что-то фальшивое, но довольное.
— Хочешь со мной? — вдруг спросила Яра. — Дальше идти?
  Ряха фыркнул.
— Чтобы я, да в место, где всё лежит по полочкам? — удивился тот. — Увольте! У меня тут работы непочатый край. Вон, видишь, валенок висит на одной берёзе, а галоша — на другой? Кто этим займётся, если не я? Иди уже. И носок не потеряй. Пригодится дырку прикрыть.
 Яра улыбнулась. Настроение, вопреки всему, стало лучше. Она сунула камешек с ложкой и носок в разные карманы, оставив пуговицу сжимать в кулаке, и пошла дальше по тропе. За спиной Ряха деловито перевешивал сапоги на дуб, а валенок — на муравейник.
 Лес перевёрнутых вещей оставался позади. Впереди снова сгущался туман. Но теперь в нём пахло не старыми письмами, а чем-то терпким, как коренья, и свежим, как роса на паутине. Пора было двигаться дальше.
 Туман после леса перевёрнутых вещей стал другим — не плотным и липким, а зыбким, как марево над асфальтом в полдень. Яра шла, и он расступался перед ней, будто нехотя, с лёгким шорохом, похожим на шелест страниц. А потом река сама вышла ей навстречу.
 Не вода — шевелящаяся зелень, густая, как старая шерсть. Трава-забудь колыхалась медленными волнами, и на её поверхности не держалось даже опавшего листа. Мост — один-единственный, из скользких на вид брёвен, перекинутых с берега на берег — дрожал, когда трава под ним терлась о сваи.
— Красиво, — сказала Яра в пустоту. Голос прозвучал глухо, будто она говорила через вату.
 На этом берегу, прямо у корней старой ивы с расщеплённым стволом, сидел человек. Не бабка, не дух — обычный мужик в засаленном ватнике и резиновых сапогах. Весло лежало поперёк колен. Он не смотрел на Яру. Он смотрел на траву. И молчал.
 Яра подошла ближе. Мужик даже бровью не повёл. Только рука его медленно, как во сне, потянулась к стоявшему рядом глиняному кувшину, налила что-то в деревянную чашку и протянула ей.
 Пахло отваром терпко и горько — как полынью, как старыми слезами, как тем, что лучше не вспоминать.
— Пить? — спросила Яра.
 Перевозчик молчал. Только чуть приподнял чашу выше.Яра взяла её. Ладони мгновенно стали влажными — то ли от росы на глине, то ли от собственного пота.Она хотела спросить: «Что будет, если не выпью?» — потому что вопрос казался единственно правильным в этой ситуации. Но когда открыла рот, с губ сорвалось совсем другое, неожиданное даже для неё самой:
— А можно мне две?
 Мужик наконец поднял глаза. В них не было удивления. Только лёгкое, едва заметное движение в углах губ — не усмешка, скорее вопрос, который он не собирался задавать вслух.
— Ну, — сказала Яра, чувствуя, как внутри всё переворачивается от собственной наглости. — Одна — для меня. Вторая — для того, кому я не сказала «прости».
 Она не планировала этого говорить. Яра вообще не планировала просить вторую чашу. Всё пошло не так с самого начала: она хотела спросить про цену, а спросила про вторую порцию. Она хотела отступить на шаг, но почему-то сделала шаг вперёд. Яра хотела быть осторожной — а вместо этого стояла с чашкой в руках и требовала добавки, как в школьной столовой.
 Перевозчик молчал долго. Потом его рука снова двинулась к кувшину. Наполнил вторую чашу. Протянул. Теперь Яра держала по чашке в каждой руке. Отвар пах сильнее — так, что защипало в носу.
— Я не буду пить, — сказала она твёрдо. — Ни ту, ни другую. Я просто... хотела посмотреть, что ты сделаешь.
 Вот оно. Всё наоборот. Хотела выпить — не выпила. Хотела спросить про воспоминания — промолчала про них. Хотела уйти от этого берега как можно быстрее — осталась стоять, чувствуя, как трава под ногами шевелится, будто хочет что-то сказать.
 Перевозчик не кивнул. Не отвернулся. Не усмехнулся. Он просто протянул руку и аккуратно, по одной, забрал обе чашки. Поставил их рядом с кувшином. И вдруг — в первый раз за всё время — разжал губы.
— А ты ничего, — сказал он голосом, который скрипел, как несмазанная дверь. — Другие пьют. Все пьют. А ты — нет. Забирай.
 Он кивнул на мост.
— Но ты же перевозчик, — растерялась Яра. — Ты должен... ну, перевозить. Или поить. Или...
— Я — никто, — ответил мужик и снова уставился на траву. — А ты — та, которую забыла. Иди. И не оглядывайся. На этот раз не надо считать до семи.
 Яра постояла ещё секунду. Потом сунула руки в карманы — в левом грелась пуговица, в правом лежал серый камешек с белым глазом, а рядом с ними, свернутый улиткой, розовый носок с жёлтым утёнком. Всё при ней. Всё — то, что набрала по дороге.
  Она ступила на мост. Брёвна закачались. Внизу, в забудь-траве, что-то вздохнуло — глубоко и обречённо, как спящий зверь, которому приснился плохой сон.Яра шла медленно, но не оглядывалась. На середине моста она почувствовала, как что-то тянет её за руку — мягко, настойчиво, почти ласково. Знакомо. Похоже на то, как когда-то в детстве тянул ее Лёшка, чтобы показать ей птенца, выпавшего из гнезда.Она не обернулась.
— Прости, — сказала она в траву. — Я помню.
 Трава под мостом замерла. Перестала шевелиться. А потом — Яра могла поклясться — по ней прошла рябь, как от ветра, хотя ветра не было. И пахнуло малиной.
  На том берегу Яра выдохнула так глубоко, как не дышала, кажется, всю жизнь. Оглянулась — только сейчас, когда можно.
 Перевозчик сидел на том же месте, но весла у него больше не было. Вместо весла он держал в руках маленький серый камешек — точно такой же, как у неё в кармане. И смотрел прямо на Яру.Она машинально сунула руку в правый карман. Камешек был на месте.
— Как... — начала она, но мужик приложил палец к губам.
— Их два, — сказал он издалека. — Всегда два. Один — у того, кто уходит. Второй — у того, кто остаётся. Ты свой получила в тумане. Мой — всегда был здесь.— Он кивнул на реку.— Иди. Время пошло.
 Яра пошла. За спиной снова зашелестела забудь-трава — теперь тихо, почти убаюкивающе. На том берегу остался молчаливый мужик с камешком в руке. Две чашки с отваром стояли рядом с ним — нетронутые, остывающие.Она не выпила. Не забыла. Она взяла — и не взяла. Она спросила — и не спросила. Она ушла — и осталась.
  Всё пошло не так. И, кажется, именно так и надо.Лес после реки кончился внезапно, как обрезанная песня. Яра вышла на круглую поляну, и первое, что она увидела — камень.
 Огромный валун, серый, в лишайниках, похожих на старые карты. Вся его поверхность была исцарапана — не рунами даже, а чем-то более древним: линии, круги, точки, похожие на звёздные карты или на следы птичьих когтей. Кто-то до Яры уже сидел здесь и царапал, просил, загадывал. Камень помнил всех.
  А на камне — гнездо. Оно было свито из того, что нельзя назвать мусором, но и сокровищем — тоже. Ветки берёзы и ивы, серая нитка (похожая на ту, что осталась у Ряхи), обрывок ситцевого платья в цветочек, несколько тёмных длинных волос — чужих, не Яриных. И ещё — маленький детский носок, синий, с вышитой машинкой. Яра машинально сунула руку в карман, где лежал её розовый носок с утёнком. Оба носка были почти парой — если не считать цвета и рисунки.
  В гнезде, в самом центре, покоилось яйцо. Не птичье — слишком большое, с кулак. Матовое, тёплого серого оттенка, с прожилками, похожими на вены. Оно слабо пульсировало, как сердце. Как сердце самого острова.
— Значит, это ты, — тихо сказала Яра. — Сердце Буяна.
 Она стояла и смотрела. Внутри всё замерло. Стоило протянуть руку — и можно было разбить скорлупу. Или защитить. Или добавить что-то своё.Яра полезла в карманы, перебирая накопленное. Пуговица — та, что грела в колодце. Ложка с инициалами. Камешек с белым глазом. Розовый носок. И... Она замерла. Пальцы нащупали что-то липкое и острое. Она вытащила это наружу.
 Рыбья кость. Длинная, изогнутая, ещё влажная, с остатками какой-то блестящей чешуи. Пахла рекой — не той, где трава-забудь, а совсем другой, солёной и далёкой.
— Откуда? — прошептала Яра. Она не брала никакой кости. Ни в бане у старухи, ни в лесу у Ряхи, ни у перевозчика. И всё же кость лежала в её кармане, холодная и скользкая, будто только что из воды.
 Она хотела выбросить её, но рука не поднялась. Что-то в этой кости было — не память, не сила, а просто присутствие. Кто-то когда-то съел эту рыбу. Кто-то когда-то бросил кость. А теперь она оказалась у Яры. Зачем — неизвестно.
— Ладно, — сказала она камню и гнезду. — Разберёмся.
 Она посмотрела на яйцо. Три пути. Разбить — всё исчезнет. Не трогать — останется как есть. Добавить — изменится.
 Яра вспомнила всё. Колодец со стыдом. Лёшку с вареньем. Перевозчика, который отдал вторую чашку. Ряху, который менял вещи местами. Камешек, который оказался не один. Бабку, которая сказала: «Ты сама. Та, которую ты забыла».
 Она забыла не героиню. Она забыла, что имеет право выбирать не между «хорошо» и «плохо», а между «моё» и «не моё».
— Я не буду разбивать, — сказала Яра твёрдо. — И не уйду.
 Она опустилась на колени перед камнем. Поляна молчала. Даже ветер затих.
— Но и оставлять как есть — тоже не буду. Ты, — она кивнула яйцу, — слишком долго лежало в этом гнезде из чужих волос и обрывков. Пора добавить что-то своё.
 Она выложила перед собой вещи. Пуговицу — ту, что прожила с ней колодец. Ложку — ту, что помнила вкус варенья и предательства. Камешек — тот, что подкинул кто-то в тумане, а потом оказалось, что он не один. Носок — розовый, с утёнком, символ дырки, которую можно прикрыть, но не зашить наглухо. И рыбью кость. Чужую, лишнюю, непонятную.
— Ты тоже будешь, — сказала Яра кости. — Раз уж приплыла.
 Она взяла пуговицу и положила её в гнездо, рядом с яйцом. Та сразу нагрелась, и скорлупа на мгновение стала прозрачной — внутри что-то шевельнулось, похожее на эмбрион, только сотканный из тумана и света.
 Ложку Яра не стала класть. Она провела ею по своей ладони — холодный металл оставил белую полосу. Потом воткнула ложку в край гнезда, ручкой вверх, как маленькую мачту.Камешек с белым глазом положила под яйцо, чтобы оно лежало на нём, как на подставке. Носок — свернула улиткой и спрятала сбоку, между ветками.
 Осталась рыбья кость. Яра подержала её в руке. Потом неожиданно для себя разломила пополам. Острый край царапнул палец — выступила капля крови.
— Это тебе, — сказала она яйцу и уронила кровь на скорлупу. Вторую половину кости положила рядом.
 А потом она сделала то, чего не планировала. Она оторвала прядь своих волос — тёмных, длинных, с рыжим отливом — и добавила в гнездо. Последнее, что у неё. Гнездо дрогнуло.
 Яйцо засветилось изнутри — сначала тускло, потом ярче, так, что Яра зажмурилась. А когда открыла глаза...Гнездо изменилось. Оно стало больше. Ветки, которые были сухими и ломкими, покрылись зелёными листьями. Нитки сплелись в узор, похожий на карту — Яра узнала на ней баню старухи, колодец, лес Ряхи, реку и мост. Волосы — её и чужие — переплелись в одно целое. А яйцо... яйцо треснуло.Не разбилось, нет. Просто по скорлупе пошла тонкая паутинка трещин, и из каждой трещины потянулся свет — не белый, не золотой, а всех цветов сразу, как от мыльного пузыря на солнце.
 Из гнезда поднялся ветер. Тёплый, пахнущий малиной и мокрой шерстью одновременно. Он прошёлся по поляне, подхватил старые листья, зашевелил лишайник на камне.А потом Яра услышала голоса. Не один — много. Тонкие и грубые, детские и стариковские.
— Она добавила... — прошептал кто-то из трещин.
— Своё... — подтвердил другой.
— Чужое тоже... — заметил третий, и Яра поняла, что говорят о рыбьей кости.
— Так надо, — ответил четвёртый голос, самый низкий. — На острове всё должно быть перемешано. Чужие вещи становятся своими, если их не боятся.
 Яра поднялась с колен. Поляна больше не была поляной. Вокруг камня выросли цветы — те самые, что она видела на берегу у бани, только теперь их было в десять раз больше. И пахло от них не просто ягодами, а чем-то ещё — свободой, что ли.
 Гнездо на камне стало похоже на маленький костёр из света. Яйцо пульсировало ровно, как здоровое сердце.
— Остров не исчез, — сказала Яра вслух. — Он... ожил, что ли?
— Он изменился, — раздался голос за спиной.
 Яра обернулась. На краю поляны стояла бабка — та самая, из бани. Только теперь она была не в вязаном жилете, а в длинной рубахе, расшитой теми же узорами, что были на камне. Рядом с ней — Ряха, который держал в лапках моток серой нитки и довольно улыбался. А чуть поодаль, опираясь на весло, стоял перевозчик. Он кивнул Яре.
— Ты добавила в гнездо не только свои вещи, — сказала бабка. — Но и чужую кость. И кровь. И волосы. Ты не забрала — ты отдала. Но отдала не всё. Ложку оставила себе.
— Она мне ещё нужна, — сказала Яра. — Чтобы помнить вкус.
 Бабка улыбнулась — впервые по-настоящему, без загадки.
— Теперь остров будет другим. Он будет помнить тех, кто здесь прошёл. И он будет ждать новых. А ты... — она посмотрела на яйцо. — Ты можешь идти. Дорога назад открыта.
 Яра хотела спросить, что будет дальше, но не стала. Она сунула руку в карман. Ложка была на месте. Пуговица — тоже. Камешек... камешка не было. Она оставила его под яйцом.Зато вместо камешка пальцы нащупали что-то мягкое и пушистое. Она вытащила это.Маленькое перо, серое, с белым глазком — точь-в-точь как у камешка, только живое. Оно светилось изнутри.
— Это тебе, — сказал перевозчик. — На память. Чтобы не забыла, что ты — та, которую забыла. И та, которая помнит.
 Яра сжала перо в кулаке и пошла прочь с поляны. За спиной гнездо светилось всё ярче, и остров дышал — ровно, глубоко, как человек, который наконец-то проснулся.Избушка стояла на том же месте, у края леса. Баня, где Яра пила чай с малиной, казалась меньше, чем в первый раз — или просто Яра стала больше. Песок под ногами был тёплым, хотя солнца не было видно. Где-то за тучами угадывался вечер, а может, утро — на острове время текло как попало.
 Старуха сидела на лавке у порога. Вязаный жилет поверх ночной рубашки, спицы в руках. Рядом на лавке лежал готовый носок — полосатый, сине-зелёный, как хвоя в лесу Ряхи. Второй носок был почти довязан, оставалось закрыть мысок. Одна нога старухи была босой — сухая, морщинистая ступня с жёлтым ногтем на большом пальце. Лапоть она сняла и держала в левой руке, поглаживая большим пальцем плетёный край.
 Она не подняла головы, когда Яра подошла. Только спицы застучали чуть быстрее. Яра остановилась в двух шагах. В кармане лежала ложка — холодная, с выцарапанными инициалами. В другом кармане — перо, серое, с белым глазком, живое и тёплое. Всё. Больше у неё ничего не было.Она хотела заговорить. Хотела сказать: «Я всё прошла. Колодец, реку, гнездо. Я добавила в сердце острова свои вещи и чужую кость. Я не забыла Лёшку. Я помню, как было стыдно. Я помню, как я уходила, не оглядываясь».Но старуха молчала. И Яра вдруг поняла, что отчёт не нужен. Старуха и так всё знала — и про варенье, и про колодец, и про перевозчика с двумя чашами.
— Я... — начала Яра.
 И запнулась. Первый раз.Она хотела спросить: «Что дальше?» — как спрашивают в конце сказки, когда ждут «и жили они долго и счастливо». Но слова застряли в горле, потому что старуха всё ещё не смотрела на неё.Яра сделала шаг вперёд. Спицы стучали. Носок рос.
— Я вернулась, — сказала она тихо. Второй раз.
 Старуха чуть наклонила голову, но не подняла глаз. Только лапоть в её руке перевернулся — теперь она держала его за задник, как чашу.Яра села на песок рядом с лавкой. Прислонилась спиной к тёплому бревну. Тишина стояла такая, что было слышно, как где-то далеко — на той стороне острова — пульсирует гнездо с яйцом.
 Она молчала долго. Потом полезла в карман, достала ложку. Покрутила в пальцах. Инициалы «Я.С.» поблёскивали в сером свете.
— Я хочу... — начала она в третий раз. Голос дрогнул, но не сорвался. — Я хочу оставить тебе это.
 Она протянула ложку старухе. Та наконец подняла глаза. Посмотрела на ложку, потом на Яру. Спицы замерли.
— Ты уверена? — спросила старуха. Первые слова за всё время.
— Это память, — сказала Яра. — О том, как я была маленькой и жестокой. О том, как я предала. Я не хочу её забывать. Но и носить с собой всю жизнь — тоже не хочу. Пусть лежит у тебя. Как... как залог.
 Старуха положила спицы на колени. Носок был почти готов — оставалась одна петля. Она взяла ложку, повертела, понюхала. Потом сунула её за пояс жилета.
— Ладно, — сказала она просто. — Ложка — моя. А ты забирай вот что.
 Она протянула Яре лапоть. Старый, плетёный из липового лыка, с потёртым боком и дырочкой на пятке.
— На счастье? — спросила Яра.
— На память, — ответила старуха. — О том, что босая нога не стыд, а свобода. О том, что иногда лучше снять обувь, чем натирать мозоль.
 Яра взяла лапоть. Он был лёгким, почти невесомым. Пахло от него дымом и сухой травой.А потом она сделала то, чего не планировала. Она сняла свой кроссовок — левый, потому что лапоть был левым. Стянула носок (розовый, с утёнком? Нет, розовый носок она оставила в гнезде. На ней были обычные белые носки). Протянула кроссовок старухе.
— Возьми. А я возьму лапоть. И мы будем связаны? — спросила Яра.
 Старуха усмехнулась — впервые за всё время не загадочно, а по-простому, как бабка над внучкой.
— Связаны, как две петли в вязке. Не распустишь.
 Она взяла кроссовок, поставила рядом с собой. Потом подхватила спицы и закрыла последнюю петлю на носке. Откусила нить зубами.
— Держи, — сказала она и бросила готовый носок Яре на колени. — Синий. Он был для того мальчика. Которому ты не сказала «прости». Теперь можешь передать. Если найдёшь.
 Яра сжала носок в кулаке. Шерсть кололась, пахла овцой и малиной.
— А как я его найду?Старуха посмотрела на неё — долго, внимательно, как в первый раз, у бани.
— А ты не ищи. Просто иди. Дорога сама приведёт. Ты же уже поняла: на острове Буяне ничего не происходит просто так.
 Она замолчала. Потом сняла второй лапоть — с правой ноги — и надела его на босую ступню. Кроссовок Яры остался стоять рядом с лавкой. Один.
— Иди, — сказала старуха. — И не оглядывайся. На этот раз — никогда.
 Яра поднялась. Левую ногу она обула в лапоть — непривычно, мягко, пальцы сразу почувствовали прохладу земли через плетёное дно. Правую — оставила в кроссовке. Так и пошла: лапоть и кроссовок, синий носок в руке, серое перо в кармане, а в другом кармане — пустота, где раньше лежала ложка.
 Она сделала три шага. На первом — хотела обернуться. На втором — передумала. На третьем — улыбнулась.За спиной застучали спицы. Старуха начала новый носок. Для кого — неизвестно.
 Яра шла по песку, и остров дышал за её спиной ровно, как спящий зверь, который наконец-то нашёл своё тепло.