Сволочь кабацкая

Я посвящаю сей рассказ всем тем, кто жил, работал, любил, учился, страдал, искал выход из трудных ситуаций, живя в Питера 1960-1980-х годов.
Кто пытался жить честно в нечестные времена этого великого Города…

«Ночь шуршит над головой, как вампира чёрный плащ,
Мы проходим стороной — эти игры не для нас.
Пусть в объятьях темноты бьётся кто-нибудь другой,
Мы свободны и чисты, мы проходим стороной…»*

Магнитофон хрустел песней. Грустной и тревожной одновременно.
Под такую песню хорошо было грызть солёный сухарь и хлебать пиво.
На улице шуршал по тротуару питерский дождик. Иногда в открытую дверь пивбара потоком врывался шум проезжающего троллейбуса.
Пахло наступающей осенью. Скорыми заморозками.
Народ после работы подтягивался в пивняк не столько выпить пива, сколько пообщаться с такими же одинокими обитателями Питера. Обсудить новые цены на спиртное.
И как жить дальше.
Гардеробщик Фома, подперев голову своим огромным восьмидесятилетним кулаком, смотрел из окна гардероба на прибывающих «пассажиров». Те топали башмаками и отряхивались от капель дождя, как дворняги.
В самом зале было уютно и сухо.
Деревянные столы и лавки устало ждали острых локтей и тёплых задниц. Позвякивали пивные кружки. Изредка раздавался голос буфетчика Кубика:
— Одно с красной!
Это означало: повариха Дохлая должна сделать одно канапе с лососёвой икрой.
Потом пшикала пена в кружке. Звонко всхрюкивал кассовый аппарат.
Выйдя из-за буфетной стойки в коридор с подсобными помещениями, Жорик заглянул на кухню. Взял кусочек сыра, валявшийся на весах.
— Украл — съешь! — сказал он Дохлой.
Бросил сыр в рот. Покосился на Кубика. Тот разговаривал с кем-то по телефону и чесал жо… зачёркнуто… поясницу.
В мойке Жорик подмигнул Валентине. Та сидела на стуле и читала книжку. Посуда была уже перемыта.
Жорик захватил поднос с кружками. Вышел в зал. Поставил их на стойку бара.
Взял тряпку. Окинул взглядом витрину с закусками.
Взгляд упал на объявление на стене.
На табличке сверкало:
«Приносить и распивать спиртные напитки строго запрещено!»
А под ним мелким шрифтом — «Распоряжение Ленгорисполкома» и какой-то замысловатый номер.
Жорик протёр табличку. Вздохнул.
С улицы послышался шум.
Кто-то пришёл. Шумный
Жорик направился к гардеробу.
Эту парочку он знал. Оба работали научными сотрудниками в ближайшем НИИ. Иногда заходили вечером выпить по паре кружек.
Проблем с ними не было.
Брали пиво, закуску. Говорили о своём.
Вернее, говорил один. Жорик прозвал его «Говоруном».
Второй, «Тихий», слушал. Изредка вставлял замечания.
Говорун носил усы и бородку. Тихий, помладше, — только усы.
Говорун никогда не здоровался. На лице постоянно было брезгливое выражение. Будто он только что съел червя.
Казалось, и всех вокруг он считал червями. Хорошо, если дождевыми.
Говорил нервно. Но пытался придать речи непринуждённость и нарочитую вежливость. Часто криво ухмылялся.
В этот раз Говорун был выпивши. Изрядно.
Тихий пошёл к стойке заказывать пиво.
Говорун — в зал.
Но не на любимое место за двухместным столиком. В дальний угол.
Интуиция Жорика подсказывала: принесли «с собой».
Говорун аккуратно поставил портфель на лавку. Прислонил к стене.
Тихий поздоровался и заказал у Кубика четыре пива и два набора с сыром.
Пока Кубик наливал и отсчитывал сдачу, Тихий отнёс свой портфель к столику. Вернулся за кружками и тарелками.
— Своё бухать будут, — сказал Жорик Кубику. — Видишь, как рассаживаются?
Говорун глазами показал Тихому пересесть так, чтобы закрыть его от барной стойки.
Обычно Жорик ждал, когда доставали бутылку. И сразу, пока не открыли, предупреждал: приносить и распивать запрещено.
Если успевали открыть — отбирал. Отдавал на выходе.
Особо буйных наказывал иначе.
Звал разливальщика в мойку. На глазах у провинившегося выливал бутылку в раковину.
Желающих устраивать распивочную в «Шалмане» было мало.
Поэтому Жорик удивился, что Говорун с Тихим решили нарушить местный закон.
Жорик уважал тех, кто спрашивал разрешения выпить принесённое.
Но всё равно не разрешал. Ни за какие коврижки.
Максимум — давал стакан и советовал распить в туалете.
Местные завсегдатаи закон тоже не нарушали. Пользовались услугами гардеробщика.
Потихоньку подтягивались другие «пассажиры».
Кубик с Дохлой захлопотали за стойкой.
Жорик не забывал о парочке в углу.
И вовремя засёк движение.
Говорун достал из портфеля бутылку водки.
Уже открытую.
Следом появился стакан.
Говорун быстро налил.
Жорик подошёл к столику.
— Ну вот… Зачем же вы удумали нарушать постановление Ленгорисполкома? Давайте бутылку. На выходе отдам.
Говорун напрягся.
Бутылку и стакан держал под столом.
Тихий смотрел на Говоруна.
Говорун — на Тихого.
— Павел Владимирович, — произнёс Тихий, — я думаю, нам надо согласиться с предложением Георгия.
На лице Говоруна застыла кривая улыбка.
— Вообще-то в таких случаях я должен вызвать наряд милиции, — поднажал Жорик.
Протянул руку.
— Павел Владимирович… — попросил Тихий.
— А по какому праву? — спокойно произнёс Говорун. — Эта бутылка принадлежит мне. Я её купил. Почему я должен её отдавать?
— Видите ли, гражданин, вы уже нарушили постановление Ленгорисполкома…
— Па-аа-звольте! В постановлении написано, что нельзя приносить и распивать. Мы принесли, но не распивали… То есть не успели. Значит, ничего ещё не нарушили. Ещё…
— Короче, — перебил Жорик, — мне некогда разводить с вами бодягу. Или отдаёте бутылку, или я вызываю наряд. Отдых ваш закончится, не начавшись. Считаю до трёх…
— Хорошо, — отрезал Говорун. — Я отдам бутылку. Но где гарантия, что вы её вернёте? И не разбавите водой? Знаю я вас…
— Ну, начнём с того, что выбора у вас нет. И разве вам недостаточно моего честного слова? — улыбнулся Жорик.
— Что?! Честное слово? Да вы же все здесь жульё… Ворюги мелкие. Пиво разбавляете, не доливаете, закуски не довешиваете…
Говоруна понесло.
Тихий обречённо опустил голову.
— Я, человек с двумя высшими образованиями, одно из которых университетское, доктор наук, не могу спокойно отдохнуть! Я — человек! Я — свободный человек! Да, я выпил. Но выпил на честно заработанные деньги. Почему вы не можете поверить, что я не буду распивать? Что уберу бутылку в портфель? Я не собираюсь подчиняться произволу всякой кабацкой сволочи!
Зал притих. Музыка не играла. В мойке из крана упала капля.
Жорик слушал. Сморщился. Наклонил голову набок.
Кубик с Дохлой знали: плохой знак.
Так Жорик делал перед тем, как ударить.
Но что-то удерживало.
То ли комизм ужимок Говоруна.
То ли взгляд Тихого. Тот с тоской наблюдал за распалившимся собутыльником.
Говорун держал руки под столом и чеканил:
— Я согласен отдать на хранение товар, купленный мною на честно… честно заработанные деньги, а не на… — он обвёл взглядом зал. — Я отдам его взамен предоставленных мне гарантий.
— Послушайте, мне это уже надоело. Здесь что — митинг? — процедил Жорик. — Я думаю, торг здесь неуместен.
Добавил он фразу Кисы Воробьянинова из «Двенадцати стульев».
— Па-а-а-прашу мне не хамить! — Говорун оглянулся. — Я вам не простой э-э…
Слова он так и не нашёл.
— Жоржик! — крикнул Толик по кличке Стропило, усаживаясь за соседний столик. — Дай ты этому доценту по барабану и выкини его отсель. Пусть не мешает отдыхать.
Жорик понял: если Говорун сейчас ответит обидно, живым его отсюда, так сказать, не выпустят.
Он опередил его:
— Всё. Доставайте бутылку и стакан. Я дам воронку. Перельёте обратно и спрячете бутылку в портфель вашего друга. Согласны? — спросил он Тихого.
— Да, да. Конечно.
— Вы согласны? — спросил Жорик Говоруна.
Тот молча вытащил руки из-под стола.
На столе появились бутылка «Пшеничной» и наполовину полный — или пустой, как читателю будет угодно, — стакан.
Жорик сходил в мойку за воронкой. Прихватил с полки коньячную полиэтиленовую пробку.
Тихий перелил водку обратно. Заткнул бутылку. Убрал в портфель.
— Георгий, можно попросить вас положить мой портфель где-нибудь у себя? — неожиданно сказал он. — Там важные бумаги. Боюсь, чтобы не пропал, пока я выхожу курить.
— А чего ж не положить? Давайте… — улыбнулся Жорик.
Отнёс портфель в подсобку. Положил в тумбочку под телефоном.
Потом подошёл к Кубику. Тот наливал пиво двум курсантам мореходки имени Макарова.
— Ну что, сволочь кабацкая, ворюга мелкий? — сурово спросил Жорик.
— Я этого гуся откуда-то знаю, — ответил Кубик через плечо. — То ли в универе вместе учились, то ли ещё где виделись.
— Да он сюда часто заходит. Работает рядом в НИИ.
— В мою смену чего-то не помню. Чего он там выпендривался?
— Права качал. Свобода, говорит. Где хочу, там и пью…
К стойке подошёл Тихий.
— Георгий, я хочу принести извинения за себя и своего товарища…
— Да ладно. Чего уж там… Спасибо.
— Как звать-то товарища? — спросил Кубик.
— Павел Владимирович…
— Павел… Паша… Нет, не помню. Старею…
Кубик сел на стул. Закурил.
— От него жена ушла, — сказал Тихий. — Вот он и…
— Ясно, — пожевал ус Жорик.
— Ладно, ещё раз спасибо. Мы пойдём… — Тихий кивнул на Говоруна, вылезавшего из-за стола.
— А-а… да… сейчас… — вспомнил Жорик и пошёл за портфелем. — А чего так сразу?
— Так а чего уже? Надо ж водки где-то выпить. Начальству не терпится, — криво улыбнулся Тихий.
— Тогда покеда. Осторожнее там… — напутствовал Кубик.

В парадняке Жорик сразу увидел Говоруна.
Тот сидел на заплёванном, в подтёках полу. Прислонился к мрачно-зелёной стене.
Голова упала на грудь.
— Кто? — спросил Жорик у Тихого, вбежавшего следом.
Тот примчался в бар и позвал Жорика: Павла Владимировича бьют в соседнем парадняке.
— Не знаю, — ответил Тихий, размазывая ладонью кровь, капавшую из носа на усы.
— За что?.. Э!.. Живой?
Жорик ощупал Говоруна.
Рот разбит.
Голова разбита.
Кровь на бородке и сером пиджаке.
Говорун зашевелился.
Живой.
Но в нокауте. Мало что соображает.
— Давай… помоги.
Жорик подхватил его сзади под мышки. Потянул к чёрному выходу во двор.
— Портфели захвати…
Тихий семенил рядом. Открывал и придерживал скрипучие липкие двери.
— Мы выпили и стояли курили, как двое зашли, — тараторил он. — Они шли к проходняку… Один говорит: «Только не ссыте…» А Павел Владимирович: «Это такие, как вы, ссыте… да в Зимнем в вазы насрали…» А они: «В каком Зимнем мы насрали?..» Ну и… быстро всё так произошло… Тресь — и мы на полу…
На улице Говорун затряс головой. Попытался встать.
— Во-от… хорошо… — пробурчал Жорик.
Повёл его к служебному входу в пивбар.
Пять раз ударил ногой в дверь.
Звякнули крюки-запоры.
Открыла Дохлая.
— О! Привет от старых штиблет! Где надыбал сих красавцев? — ощерилась она.
— Дай-ка чистые полотенца и халаты. И дверь в мойку закрой.
Жорик придерживал Говоруна под руку, пока тот спускался по ступеням.
Тот был ещё и сильно пьян.
— Водку успели выпить? — спросил Жорик Тихого.
— Да он её почти один и выпил. Я грамм сто…
Пока приятели тащились по коридору, Жорик прошёл вперёд. Закрыл дверь к барной стойке.
Говоруна мотало от стены к стене.
Жорик подхватывал его за локоть.
В мойке Валентина молча освободила раковину.
— Давай, Павел Владимирович, голову помоем, — ласково сказал Жорик. — Вот, хорошо… Пиджачок снимем… Ну, ну, давай…
Говорун мутно огляделся. Уставился на Жорика. Попытался пошире открыть глаза.
На удивление, подчинился.
Дал снять пиджак и галстук.
Холодная вода ударила в голову.
Говорун зафыркал. Стал растирать лицо руками.
— Ну вот… Теперь вытрем голову… Садись вот… ага.
Жорик посадил его на стул. Выглянул в зал.
Вадик только что пришёл в «Шалман». Что-то восторженно рассказывал Кубику. Размахивал руками.
— Вадя, быстренько схвати мотор и к заднему входу.
Вадик кивнул.
Без вопросов.
Вышел.

— Мастер, деньги у ребят есть, — сказал Жорик, наклонившись к водителю такси. — Если будут вопросы — найдёшь меня здесь. Всё. Поехали.
Тихий хотел что-то сказать.
Не смог.
Только попытался улыбнуться. Дважды моргнул.
Жорик хлопнул дверью такси.
Потом хлопнул Вадика по спине.
— Ну всё, пшли.

В «Шалмане» уже прибавилось народу.
Жорик вышел в зал с подносом кружек. Кинул Кубику:
— Купил пиво — пену сдуй. Выпил пиво — и пи-и-и-и… ликала гармошка, играл патефон, а маленький Антошка натягивал га-а-а-а-лоши!

«Вновь пиковый выпал туз из колоды старых карт,
И опять идёт подсчёт, кто остался в дураках.
Знает сломанный корабль: жизнь — река, и надо плыть,
Буйный ветер рассекать, тихий берег позабыть.
Ночь шуршит над головой…»*


* - песня «Ночь» группы «Пикник» 1982 год



https://www.facebook.com/share/p/1Dej4mYfpV/