Пациент

Пациент
Начну с неприятного. Со спортзала. Или, правильней, со здоровья, которое я пришёл туда навёрстывать.
Тема здоровья или выздоровления для всех людей — это всегда больная тема. Даже если сейчас его, этого здоровья, хоть отбавляй, ты понимаешь, что когда-то оно закончится. Хотя стараешься об этом сильно не думать. В голове если и мелькнёт мысль, то обычно такая: до старости ещё как до Китая, мне всего-навсего сорок плюс. И вообще, я, если и умру когда-то, то здоровым и бодрым человеком лет этак через сто.
Я, по крайней мере, так думал.
Поэтому, не жалея себя, как дурак, в спортзале поднимал перед одной там, в розовых лосинах, тяжеленные гири. Понравиться ей хотел. Симпатичная больно и, главное, глазки мне всё строила.
И пожалуйста — заработал грыжу.
Обидно, конечно. И то, что грыжа эта у меня появилась. А та, в лосинах розовых, наоборот, исчезла.
И вообще, лучше бы я, конечно, заработал денег где-нибудь, поднимая что-нибудь тяжёлое, но полезное. Но что есть, то есть.
Прочитав в интернете, что тянуть нельзя, попробовал записаться к врачу в прикреплённой поликлинике, но оказалось, что запись только через месяц. Пришлось идти на платный приём.
В регистратуре мне сказали, что платно врач меня может принять уже через двадцать минут. На третьем этаже, кабинет 310.
Ругая себя, эту в лосинах, гири, спортзалы и вообще весь мир, я поднялся к врачу.
На двери была табличка: «Хирург Коваленко А. В.».
Врач этот оказался крепким, бойким мужчиной средних лет, с руками греко-римского борца и в голубеньком женском халате. Он меня бегло осмотрел, сказал почему-то:
— Прекрасно, прекрасно.
И, энергично потерев ладони, заявил, что оперировать он будет меня сам лично.
И так он это сказал, как будто у него руки его греко-римские прямо чешутся меня прооперировать. Прям вот охота ему чуть ли не сейчас за ножик взяться.
Но делать нечего, и я, конечно, испуганно кивнул. Сказал: «Хорошо, доктор».
И спросил:
— А сколько в финансах операция стоит?
Выяснилось, что это стоит бешеных, для меня по крайней мере, денег.
Он быстренько посчитал, во сколько выльется вся будущая процедура. Негромко и быстро бормотал, щёлкая пальцем по калькулятору:
— Девяносто семь тысяч плюс наркоз — четырнадцать, плюс стационар отдельно в день, три дня, и ещё что-то на сколько-то тысяч...
Потом посмотрел на меня и сказал:
— А... вам же ещё надо...
И назвал какое-то, то ли латинское, то ли что-то латиноамериканское.
Я последнее уже плохо расслышал, потому что от этих тысяч шум в ушах появился.
А хирургу говорю:
— Спасибо, я подумаю.
И встаю, уходить собираюсь.
А он мне:
— У вас, милок, времени на раздумья немного. Ущемление будет, и на скорой увезут в городскую. Вы там, надеюсь, не бывали?
Я, к сожалению, там бывал. Один раз. Три года назад. На скорой.
Язва у меня тогда случилась. И меня там же они тогда сразу прооперировали. Можно сказать, на коленке, по-быстрому.
Язвы нет, а воспоминания остались.
И больше бывать там я не хочу.
Так что я, конечно, обратно на стул присел и сказал, что согласен.
Выслушав теперь
— отлично, отлично!, я получил направление на сдачу всяких анализов и осмотров, сказал до свидания и побрёл их проходить.
Кровь я сдал тут же в лаборатории.
И там мне, кстати, за неё почему-то не заплатили.
Хотя в школе у меня некоторые коллеги сдают за деньги. У Ольги Николаевны, нашей химички, даже медаль есть — «Почётный донор». Столько она крови сдала.
Шутит постоянно:
— У меня баланс: сколько выпила, столько и сдала.
И вообще везде пишут: иди, мол, сдай кровь — и денег дадут, и отгулы на работе.
В этой лаборатории про доноров и отгулы ничего не слышали, а с меня ещё и содрали пять тысяч за анализы.
Потом был кардиолог. Вернее кабинет с такой табличкой.
В нём сидела женщина в белом халате с пышной причёской. Она прилепила ко мне проводочки, дала ток, сняла ЭКГ и, смотря в компьютер, сказала, подняв брови:
— Ну что. За результатом, больной, вам только завтра. Надо врачу это показать.
То есть она, получается, или не врач, или там всё так непонятно, что ещё кто-то нужен.
Ещё и больным меня обозвала. Так и взаправду больным станешь.
Короче, из кабинета этого я вышел с тревожным расстройством и болями в сердце и пошёл делать флюорографию.
Там, слава богу, всё прошло быстро и равнодушно.
Врач, видимо, из-за постоянного облучения вообще вёл себя очень вяло. На меня не смотрел, протянул руку, взял направление, показал рукой, что проходить в ту дверь, а раздеться здесь.
Я зашёл в помещение как в бункер, и дверь с шипением закрылась.
По микрофону с порванной, видимо, мембраной динамика врач мне сказал:
— Пшщ-вввщщщ и пш-кккпшшшш.
Видимо, нужно встать в кабинку, понял я, так как раньше уже, понятно, делал это.
Результат тоже получать только на следующий день, и я отправился к самому сложному — ФГДС, гастроскопии.
Это, во-первых, дорого, а во-вторых, страшновато. Потому что в первый раз.
А в первый раз всегда страшно. Так у нас девчонки в педучилище, помню, говорили.
Мне там, в этом ФГДСе, всё объяснили, что надо и не надо делать перед процедурой, велели приходить голодным и подготовленным через день.
Два дня я боролся с видениями о шланге в своём горле, не мог ничего есть и, голодный и встревоженный, в четверг с утра пораньше стоял перед кабинетом.
Там было два человека.
Весёлый врач-мужчина и молчаливая суровая медсестра с руками, синими от татуировок.
А потом я понял, что другой медсестры здесь и быть не могло. Потому что всё, что она видит и делает в этом кабинете, можно делать только человеку с такими вот руками.
Мне она молча дала выпить какой-то жидкости.
Потом подвела к кушетке, легко уложила меня на бочок и вставила какую-то пластиковую штуку мне в рот. Чтобы челюсть не сжимал, а может, и чтобы орать было неудобно. Всё это она делала молча. И, только зафиксировав меня на кушетке, заговорила. Она сказала:
— Будет немного больно, потерпите.
«Охренеть, — подумал я. — Лучше бы ты и дальше молчала».
И тут, дверь распахнув, бодро врач входит. Как в фильме ужасов.
Смотрит, улыбаясь, на меня и говорит:
— Ну-с, как тут у нас дела, готовы?
И добавляет:
— Ирочка вам сказала, что будет слегка неприятно? Прекрасно, прекрасно. Терпите, дорогой, терпите. Это недолго. Ирочка, включите-ка музыку погромче. Чтобы пациента в коридоре не было слышно. А то опять всех перепугаем. Ха-ха-ха!
Это у него, получается, шутка была такая.
Потому что сам довольно рассмеялся.
Мне, понятно, не до смеха. Лежу с открытым ртом, как рыбина, глазами моргаю и жду.
Кишка, которую они мне запихнули в горло, на сто процентов была больше моей собственной раза в два точно. Но я лежал и терпел, как было велено.
Как говорится, Бог терпел и нам велел.
Ирочка крепко держала меня на кушетке своими руками, и всё равно деваться было некуда.
Врач смотрел в монитор и говорил растянутым голосом:
— Так-с, хороооошо, ещё посмотрим. Сейчас будет неприятно немного, так, хорошооо. Хорошооо...
«Как заело у него там пластинку!» — злился, помню, я.
Потом шланг наконец-то вытащили, и меня Ирочка отпустила.
Я выдохнул, быстро слез с кушетки этой проклятой, сказал, что буду ждать результата в коридоре, и бегом исчез.
Ну их к чёрту.
Вдруг этот чего-то не разглядел и ему ещё раз захочется полазить.
Через полчаса он меня опять позвал, показал отвратительные цветные фотографии моих внутренностей.
Причём я поразился, с какой он прямо-таки любовью этот ужас рассматривает. Как пейзажи природы. Врачи, конечно, очень странный народ.
Наконец пухлая пачка денег из моего кармана превратилась в пухлую папку с результатами анализов, и последний врач-терапевт, сказавший, что обычно эти операции проходят без осложнений, поставил вердикт, что резать меня можно.
И нужно.
Хирург, когда меня опять увидел на пороге своего кабинета, улыбнулся как родному и напомнил, что сегодня пятница.
А в пятницу, оказывается, он людей не режет. Или религия не позволяет, или график — не знаю.
Так что только в понедельник, с эластичными бинтами, запасным бельём и на голодный желудок, мне с утра — в приёмный покой.
— Понедельник — это какое у нас? Тринадцатое, — уточнил он, глянув на календарь. — Отлично. Значит, к девяти вас ждём.
И пожал мне руку.
Вот как тут не сматериться?
Две ночи я спал плохо и видел сны один другого страшнее.
Похудел и осунулся, как будто уже прооперировали.
Ничего не ел, так как в горло и так кусок не лез.
Нет, я не трус, конечно.
Но ожидание хоть чего-то неприятного быстро превращается из маленькой мухи в огромного слона.
И ещё вот эти врачебные недоговорки бесят.
Я заметил, они обычно прямо ничего не говорят. Только туманно:
— Конечно, это полостная операция. Но такие операции у нас проходят без проблем.
И потом зачем-то добавляют вот это:
— Обычно без проблем.
То есть с обычными людьми всё происходит нормально.
Но я, допустим, про себя знаю с детства, что к обычным, с которыми всё нормально бывает, я не отношусь.
По крайней мере, так утверждают мои близкие.
Когда мне в детстве удаляли аппендицит, в больнице отключили свет.
И меня повезли по-быстрому на скорой в другую.
И скорая по дороге сломалась.
Вот честно, не вру.
А в той больнице, в которую меня привезли, хирург сам оказался на больничном.
И они как раз ждали дежурного.
Так что как пройдёт эта операция, можно было, в принципе, догадаться.
В понедельник я с утра попрощался с домашними и, присев на дорожку на табуреточке в кухне, как принято, поехал в больницу.
Приёмный покой был совсем не покойным местом.
Очередь с утра — как на заправке.
Я, планировавший прооперироваться ещё до обеда, приуныл. Тут до обеда только ждать будешь.
Женщина, что оформляла, делала это удивительно медленно. Она, наверное, не проснулась после выходных, и я подумал, что с такой скоростью она войдёт в рабочий ритм только к пятнице.
Но тут, слава богу, появилась другая женщина-врач и громко сказала:
— Кто не в стационар, а на операцию есть?
Все замолчали. Оперироваться, видимо, буду только я один из всей очереди. Я, как школьник, поднял руку.
Меня наконец усадили перед этой заторможенной оформительницей.
Она замерила давление, пульс, дала чего-то подписать на листах и, зевнув, спросила телефон родственников.
— А зачем? — глупо спросил я.
— Ну как зачем, — она зевнула ещё раз. — А если летатка? Вы не понимаете, это полостная операция. Всё может быть. Кому мы звонить должны, если летатка? Не воронам же на кладбище.
И хмыкнула, головой покачав.
Она так свободно называла это слово «летатка», как будто оно у них тут в ходу ежедневно.
А уж в случае со мной — так и обязательно.
Я продиктовал телефон сестры.
Потом за мной пришла другая, очень пожилая медсестра с креслом-каталкой. Я сказал, что могу сам ходить и возить меня не надо. Она сказала, что всё равно должна будет меня проводить, чтобы я не заплутал или не упал. Короче, доставить меня в хирургию.
Хирургия, как выяснилось, была на последнем, верхнем этаже.
Вот интересно понять логику человека, который отдал распоряжение разместить хирургическое отделение на самом верху.
Да, есть лифт. Но могут свет отключить, как у меня когда-то было.
Или у некоторых людей бывает клаустрофобия, например. В лифт люди не заходят.
У меня её, слава богу, нет, но бывает же. И вообще не удивлюсь, если после всего тут какое-то отклонение в психике возьмёт и появится.
Зачем вот наверху, а не внизу?
Чтобы больному со страху выброситься было удобней? Или чтобы не сбежал, а может, чтоб сразу к небесам поближе?
Других вот объяснений не вижу.
Бабушка-медсестра с каталкой, что пришла за мной, спросила:
— Наверх сами подняться-то сможете?
— Я-то смогу, конечно...
— Ну тогда и идите, — отправила меня она. — Верхний этаж, хирургия. По лестнице можно, лифт долго ждать.
Ладно, я поднялся и наверху.
Дверь передо мной широченная, белая.
Написано: «Хирургическое отделение. В верхней одежде не входить».
Верхняя одежда у меня — лёгкая куртка.
Снимаю послушно и вхожу.
Коридор. Жёлтый линолеум. Зелёные стены.
Белые двери палат, тишина и никого.
В конце коридора видна стойка, как буфетная.
Там, понятно, ни буфетчицы, ни напитков.
Ну иду туда. Больше идти некуда.
За стойкой кушетка, на ней, вижу, спит кто-то в халате, накрывшись ещё одним. Ноги торчат в сланцах.
Я откашливаюсь, и халат зашевелился.
Под ним оказалась довольно милая женщина.
Она нисколько не смутилась меня, оправилась и встала. По-домашнему как-то мило потянулась.
Я прям-таки чуть не спросил у неё:
— Как спалось, солнышко? С добрым утром, милая. Кофе будешь?
Вместо этого я, конечно, сказал:
— Здравствуйте. Я на операцию, к девяти часам, у Бориса Аркадьевича.
Женщина зевнула и, пробурчав что-то, сразу из милой превратилась в обычную.
— Бахилы почему не надели? — громко спросила она. И добавила: — Вы верхнюю одежду сняли?
Я стоял перед ней в тоненькой белой футболке и с курткой в руках.
Вопрос этот меня поразил, конечно.
Может, она плохо видит?
Так нет.
Разглядела же, что я без бахил.
Решив не удивляться тут ничему, сказал:
— Да, вот снял.
И показал ей свёрнутую куртку в руке.
— У вас четвёртая палата, — равнодушно сказала она. — Идите готовьтесь.
И, повернув голову, крикнула:
— Люда!
Из-за шкафа показалась другая в халате, тоже заспанная.
Первая, кивая на меня, говорит этой Люде:
— В четвёртую его отведи. Пусть готовится.
Люда равнодушно кивнула и, несмотря на меня, сказала:
— За мной пойдёмте. Верхнюю одежду снять и бахилы надеть.
Через три минуты я в бахилах и с Людой был в палате.
Четыре кровати, все заправлены и пусты — напоминает комнату из пионерлагеря. Стены белые, крашеные, и тумбочки жёлтые. Шкаф в углу.
Только запах другой. Запах воздуха в хирургии очень специфический. Больницы сами собой всегда пахнут тревожно, чем-то медицинским.
А тут ещё такое ощущение, что у кого-то что-то когда-то отрезали, это отрезанное куда-то случайно закатилось и давно там лежит.
— Раздевайтесь и занимайте любую койку, — сказала мне Люда. — Сегодня, наверное, никого не будет.
— Почему? — спросил я её, вешая куртку в шкаф.
— Ну, понедельник, тринадцатое число. Люди суеверны обычно, — равнодушно ответила она. — Это вы вон рискованный. Я попозже зайду, ноги бинтами эластичными вам обмотаю. И с этими словами вышла.
Раздевшись, я прилёг на ближайшую к двери кровать — захотелось почему-то именно на неё.
К выходу поближе. Лежу и думаю, что надо просто себя настроить.
Думать о чём-то хорошем.
Начал вспоминать хорошее.
Напрягал-напрягал память. Ничего не идёт.
Потом решил вообще тогда ни о чём не думать. Просто лежать.
Прошёл час или два, а про меня как будто забыли, никого нет. Ни врача, ни Люды. Хотел уже встать и самому пойти к ним.
Посмотрел на часы телефона — а прошло, оказывается, двадцать минут всего.
«Тут в палате какая-то аномалия временная», — подумал я.
Когда уже врач-то придёт?
Тут распахнулась дверь, и Люда привела ещё одного рискованного на сегодняшнюю операцию.
Это был мужичок постарше меня лет на десять, с лысиной и пакетами.
Разгрузив объёмные пакеты в тумбочку, он бухнулся на кровать и сказал:
— Фух, наконец-то. Задолбался уже ждать. А ты что делать-то будешь? — спрашивает у меня.
Я отвечаю, что грыжу.
Он радостно говорит:
— Да ты что! А я тоже. Вместе, значит, по очереди. Тебя как звать-то?
— Саня.
— Меня тоже Саня. Тёзка, значит. Это хорошо.
Следующий час проходит в беседе. Вернее, монологе.
Сосед громко и обстоятельно рассказывает про себя, почти про каждый свой прожитый год. Ничего не пропускает. Где жил, работал, с кем жил. Что делал на работе и с ними, живущими с ним, и прочее.
Я лежу молча, стараюсь не слушать и, конечно, ничего не переспрашиваю.
Наконец пришла медсестра и начала перематывать нам ноги бинтами.
— Для компрессии, — ответила она на вопрос соседа: «А на хрена это?»
Затем наконец-то появился мой, вернее, наш хирург.
Он опять как-то с задором, смотря на нас, потёр руки и сказал, что всё хорошо, но только пока нет анестезиолога.
— Поэтому ждём, ребята.
И ушёл.
За ним сразу пришёл парень в халате, молча поставил нам по катетеру в руки и тоже ушёл.
Время — двенадцать. Наконец появился анестезиолог. Записал что-то в планшет и сказал, что я первый. Через полчаса начнём. Время уже два часа дня.
По моим прошлым расчётам, я в это время уже должен был быть в палате. Только уже прооперированный.
Потом прошло ещё двенадцать часов. Про них говорить ничего. Через час отвели в операционную — палату с лежанкой и лампой круглой сверху. Там был уже и хирург, весь замотанный, одни глаза видны. Анестезиолог, ещё кто-то. Меня уложили и привязали зачем-то к кушетке. Я им сказал ещё, что не сбегу точно. Потом свет наверху включился, а я — наоборот. И дальше ничего не помню.
И вот я, живой и пока лежачий, открываю глаза. Смотрю на себя и вокруг и понимаю, что я лежу свежезашитый в послеоперационной.
Это такая белая комната, в которой всё подготовлено, чтобы прооперированного экстренно спасать, если что.
Из прооперированных нас тут также двое.
Я и тот второй, мой тёзка. На соседней лежанке.
Он поворачивает ко мне голову и говорит, что меня делали долго, почти три часа. Ждать, говорит, задолбался. А его быстро, меньше часа. И после анестезии нижнюю часть тела и ноги он не чувствует вообще.
Говорит это и смеётся.
В больнице странных людей всё-таки полно.
Я же, в отличие от него, чувствую всё: и ноги, и те места, где резали.
А ещё понимаю, что вся боль у меня ещё, видимо, впереди. Но это не страшно. Потерплю.
Самое главное, что операцию уже сделали.
Надеюсь, что удачно. Заходит медсестра и говорит, что всё у меня хорошо. Только мне ещё там сразу чего-то пришлось делать. Неожиданно. Поэтому долго провозились. Врач потом расскажет.
А я не удивляюсь и думаю, как хорошо, что всё в жизни кончается. Кончится и эта лёжка в больнице, я через три дня поеду домой, и опять настанут счастливые, здоровые дни.
Потом были перевязки и прочие удовольствия, но я наконец-то дома. Лежу и пишу вот это.
И желаю, очень всем желаю: если вы пойдёте в спортзал, будьте умнее. Берегите себя и на розовые лосины там не ведитесь.
Потому что они уже заняты.