Случай в тайге

              Случай в тайге

Я до сих пор помню тот запах. Не запах леса, нет. Запах страха — едкий, смешанный с потом и железом. В тайге не любят болтунов, но этот случай я расскажу. Потому что он научил меня одному: даже если ты здесь родился, тайга тебе ничего не должна.
Мы шли с Семёнычем на изюбря. Опытные оба, с малокалиберками, с полным запасом патронов и сушёным мясом. Осень выдалась сухая, листва шуршала под ногами, как старая бумага. Днём — тепло, ночью — колотун. Нормально.
На третий день мы вышли к Гнилому ручью. Место гиблое, но зверь там водится. Семёныч, мужик кряжистый, молчаливый, вдруг остановился и принюхался.
— Чуешь? — спрашивает.
Я принюхался. Пахло гарью. Не лесным пожаром — дымом от костра. Но мы были в неделе пути от ближайшего зимовья. Тут не должно быть никого.
Пошли осторожно. Вышли на поляну. И вот тут я впервые за многие годы почувствовал, как волосы на затылке шевелятся.
Стояла избушка. Покосившаяся, крытая корьём, но с новенькой железной печкой, труба которой торчала из крыши. Из трубы вился лёгкий дымок. А у входа, на пне, сидел медведь.
Нет, не так. Сидел человек в медвежьей шкуре, накинутой на голову. Он был худой, как скелет, обросший, с глазами, которые горели лихорадочным огнём. У его ног лежал карабин. И он смотрел на нас.
Семёныч медленно снял с плеча ружьё. Я сделал то же самое. Мы стояли шагах в тридцати, и никто не двигался.
— Ты кто? — хрипло спросил Семёныч.
Человек в шкуре улыбнулся. Улыбка была страшная — зубы жёлтые, десны кровоточили.
— Гость, — сказал он тихо. — Давно не видел людей.
Он говорил с трудом, будто забыл язык. Потом встал, пошатнулся и махнул рукой в сторону избушки:
— Заходите. Чай есть. Ягода.
Мы не двинулись. В тайге нельзя просто так заходить в чужой дом, особенно если хозяин — сумасшедший. А этот точно был не в себе. Но что-то в его голосе было такое... обречённое, что ли. Он не угрожал. Он просил.
— Кто ты? — повторил я. — Почему здесь?
Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом скинул шкуру. Под ней была рваная телогрейка, прожжённая в нескольких местах. И на груди, на верёвке, висел медальон. Я узнал его. Такой же был у моего дяди, геолога.
— Экспедиция, — сказал он. — Пятеро нас было. Искали руду. — Он замолчал, сглотнул. — Ущелье. Обвал. Двое сразу. Один потом, от ран. Ещё один ушёл за помощью и не вернулся. Я остался. Сломал ногу. Ждал.
— Сколько? — спросил Семёныч.
— Не знаю. — Он пожал плечами. — Два месяца. Может, три. Время тут... идёт иначе.
Я посмотрел на его ногу. Она была обмотана какими-то тряпками, и оттуда торчала деревяшка. Он сам сделал себе шину. Сам вправил кость. Сам выжил.
— Почему не пошёл? — спросил я.
— Куда? — он усмехнулся. — Я не знаю, где я. Карты сгорели. Компас разбился. Я ходил. Три раза. Возвращался. Кругом — тайга. Бесконечная. — Он посмотрел на нас, и в его глазах мелькнул страх. — Вы... вы ведь не снитесь мне?
Семёныч опустил ружьё. Я — тоже.
— Не сни;мся, — сказал Семёныч. — Пойдём, мужик. Накормим.
Мы просидели в его избушке до утра. Он рассказывал. Как хоронил товарищей. Как ел кору и ягоды, как ловил рыбу руками в ручье. Как спасся от волков, залезши на кедр и просидев там сутки. Как молился — не Богу, а тайге. Просто чтобы она его отпустила.
Утром мы вывели его. Он шёл медленно, опираясь на палку, но не жаловался. Только всё время оглядывался. Будто боялся, что тайга передумает и заберёт его обратно.
Через пять дней мы вышли к людям. В посёлке его сразу увезли в больницу. Врачи сказали — чудо, что выжил. А он смотрел на них и молчал. Он уже не верил в чудеса.
Я часто думаю о нём. О том, как человек может остаться один на один с тайгой — и не сойти с ума. Или сойти, но всё равно выжить. Тайга не прощает ошибок, но она уважает упорных. Тех, кто не сдаётся.
А ещё я думаю о том, что мы могли пройти мимо. В двух километрах от его избушки была наша тропа. Если бы мы свернули чуть раньше, чуть позже — не знаю. Но мы не свернули. Мы нашли его.
Тайга — она большая. Но иногда она сводит людей. Даже если они не ищут друг друга.
С тех пор я всегда ношу с собой запасной компас и спички в непромокаемом мешке. И ещё — я больше не хожу в тайгу один. Не потому что боюсь. А потому что знаю: человеку нужен человек. Даже в самой глухой глухомани.

Особенно — в самой глухой глухомани.