Рассвет

   Зеленый бесконечный океан уходил далеко за горизонт, под дуновением ветра он испускал волны, качался, дышал, казалось — вот-вот зеленый вал покатится из-за горизонта и накроет холмы, перекатится через них и исчезнет вдали. Как удивительно природа копирует такие разные явления: волны океана и движение зеленых деревьев с иглами и листьями вперемешку. Посреди океана деревьев виднелась проплешина, нарисованная чьей-то рукой; плавно петляя, уходила в бесконечность — это река разрезала горы, лес, и устремилась вдаль. На берегу неспешной реки, среди пения птиц и шелеста листьев, сидели двое.

— А я вот как рассуждаю, ну так, по-своему, по-простому, хочу сказать по-стариковски, но стариком не являюсь. Вот живет человек всю жизнь, смерти боится, а она всегда вокруг бегает, смеется, в глазки заглядывает, тебя на страх проверяет. Только забоишься ее — и всё, нет тебя! Не в смысле, что умрешь, а что жизни-то и не будет. Умирать не страшно, так природой нам сказано, а когда это — уже детали: раньше, позже — это детали жизни. Вот живут некоторые, смерти боятся, опасаются, говорят о ней с жалостливым видом. Зря… Смерть — тётка хорошая, просто так не приходит: бывает, и молодой умирает, а старый живёт. Умер, отмучился — значит, выполнил цель своей жизни и отдохнуть уходишь. Цель та облаками по небу размалевана. Вот тот, кто смерти боится, тот жизни не понял. Я так думаю, по-свойски. Жизнь сама по себе смысл только в смерти приобретает, а когда нет ее, то и смысла нет. Это как воду из речки черпать: бесконечна она, не вычерпаешь, а коли воду из лужицы брать — тут волей-неволей бережешь. Ну это я так… Не для хвастовства ума рассказываю, просто думаю так — листочком вот этим опавшим навеяло.

— Да как же так? Разве может смерть быть спокойной, разве может это не пугать? Всё, положат в деревянный макинтош, прикопают землей… Может, кто заботливый березку посадит. И всё. Плохо тебе будет.

— Да не будет плохо! Все равно тебе будет, потому что и тебя-то самого не будет. Во как завернул! Видишь, штука-то какая… Оно ведь навроде сигаретки вот этой. Я сейчас курю, видишь, как кончается? Пару раз пыхну — и всё, нет её. Не все ли ей равно — мокрая она, сухая, если нет её? А еще смотри: вот положим, я её сейчас выброшу. Сигаретки не будет, а мы с тобой тут сидеть останемся. Вот так и тут: помрем — и всё дальше продолжится. Речка эта будет вяленько ползти, потом осень, деревья разденутся, а там уже и морозы, снегом здесь белым-бело будет. Только тебя не будет. Да и все равно уже, наверное.

— Страшные вещи ты говоришь. Так, а зачем всё это? Всё одно помрём?!

 — Так затем так природа придумала, чтобы жизнь ценить умели. Что вот так — раз, и кончится она. Вот тот, кто это поймет, тому и смерть — добрая тетка. Ух, и на мысли ты меня наводишь, чай, как Ганди с упаковки рассуждать заставляешь! А так — прав ты. Всё одно.

 — Ну, ты это… Знай, мне не всё одно. Вот помрешь — грустно мне будет.

 — Спасибо! Что сейчас сказал. Мне-то тогда будет уже все равно.

 — Черствый ты человек, как корка хлеба, что на подоконнике забыли.

 — А хлеб — он всегда хлеб. Хоть черствый, а все же булка. Хочешь не хочешь, а с голодухи и такая сгодится.

 — Да я про то, что не чувствуешь ты ничего. Об тебя вон слова, как об камень брызги, отлетают.

На реку опускался закат, небо застыдилось и порозовело. Оно отражалось в неспешно текущем зеркале реки — казалось, текло само небо. Где-то вдалеке был слышен вой мостов ЗИЛа. Его натужная песня легла в тон розовому закату.

 — Эх, ты посмотри, развели мы с тобой сегодня философию! Кино целое. Не рыбалка, а «Вечный зов». Пошли, что ли? Рыбы не поймали, так хоть налегке пойдем.
И они пошли. Над лесом горел розовый закат. Зилок тот уехал и забрал с собой стон мостов, остались только перепалки птиц и щебетание насекомых. Закат толкал их в спины, тихо намекая на скорую темноту. Они шли молча, две пары глаз вглядывались в даль. Одни — некогда голубые, выцветшие глаза, вторые же, карие, были еще яркие, и в них проглядывал намек на глубину.
Когда они подходили к деревне, парень посмотрел в серые, выцветшие глаза старика.

 — Вот и не поймали ничего... Можно было и не ходить. Так и дома на завалинке потрещать можно, а?

 — Да и ладно, что не поймали. Мучились бы теперь — сушить или жарить, а тут всё ясно: спать ложиться. А ходили не зря, ничего зря не бывает. А поговорить... и так бы не поговорили. Мысли речка принесла, да земля подсказала. Оно и ходить-то не вредно бывает.

Начался серый ветхий забор из покосившихся, треснувших досок. Не то чтобы он был неаккуратный, просто старый — ветер, холод и зной оставили свои отметины на дереве, навсегда вплетаясь в трещины досок.

 — Ну, ты это… Давай, — сказал я. — Василий Петрович, завтра идем?
 — А что не идти? Сходим — не помрем, останемся — живее не станем.

Так в последний раз я сходил с Василием Петровичем на рыбалку. На следующий день нашли его во дворе, сидящим на крылечке. В его открытых глазах я видел розовый рассвет.